Довези меня до дома

Гнетущая тишина, прерываемая лишь редкими, задушенными в ткань футболки всхлипами Джаббера, казалось, обрела физическую форму. Она душила, как удавка, впиваясь в горло и сжимая черепную коробку мертвой хваткой. Воздух в маленькой кухне стал густым от боли. Занка стоял, не дыша, боясь любым звуком прорвать эту хрупкую оболочку молчания. Хорошо, что не пришлось — Джаббер сам подал голос. Он прозвучал сипло, на грани срыва, и был полон той тяжелой, липкой грусти и вины, которую Джаббер сам водрузил себе на плечи. — Что… что мы будем делать дальше? — он шмыгнул носом. Его большие пальцы, все еще обхватывающие талию Занки, начали медленно, почти неосознанно, проводить по бокам, ощупывая ребра через ткань. Так он пытался утешить не Занку, а себя — найти точку опоры, заземлиться в чужом тепле. — Где мы найдем двадцать штук до конца недели? — С каждым произнесенным словом его голос становился все более тусклым, выгоревшим. — Мы вернем всё, — выдохнул Занка, и сам почти не верил в свои слова. Ни в одно из них. Не было плана, не было ресурсов, была только выжженная пустота и боль. Но вид Джаббера — сломленного и прижавшегося к нему, как раненый зверь, — заставлял кровь в его собственных венах бурлить от холодной, бессильной ярости. Ярости на тех ублюдков, на обстоятельства, и, возможно, чуть-чуть — на самого Джаббера за то, что тот заставил его так бояться. Джаббер невесело, с горькой иронией усмехнулся в ткань его футболки. Смешок прозвучал как хрип. — Каким образом, гений? — спросил он, и в голосе его снова проступила знакомая едкая нотка, но теперь она была прикрыта слоем отчаяния. — Пойдем, вежливо попросим отдать? Или вызовем на стрелу и опиздюлимся еще раз? Занка на секунду застыл. Вопрос повис в воздухе, острый и неумолимый. Правда заключалась в том, что он не знал, что ответить. Его собственный разум выдавал лишь белый шум. Но он должен был что-то сказать. Должен был дать хоть какую-то, пусть самую призрачную, надежду. Придумать хоть что-то — что угодно, — лишь бы человек перед ним перестал так страшно рассыпаться на части. И тогда, из глубин отчаяния, всплыла идея. Абсурдная. Отчаянная. Самоубийственная. Он знал, что это чистейшей воды глупость. Знал, какие чудовищные риски она несет. Но других идей не было. — Нам… нужны пушки, — начал он, и слова прозвучали странно отчужденно, будто их говорил кто-то другой. В ответ послышался новый звук — короткий, истерический смешок, который чуть не заставил Занку замолчать навсегда. — Мы пойдем на награждение моей сестры. Мы выкрадем оружие, а потом найдем этих ублюдков. И вернем своё. Истеричный смешок перерос в настоящий, душераздирающий хохот. Он был полон такой горечи и безумия, что Занка почувствовал, как вибрации от него проходят сквозь его тело, отзываясь в ушибленных ребрах. — Ты… ты совсем с ума сошел, что ли? — выдохнул Джаббер сквозь смех, и в его голосе слышались слезы. — Думаешь, твоя семья тебя за это по головке погладит? — Плевать, что они подумают, — резко, почти злобно отрезал Занка. И это была чистая правда. Мнение семьи, их презрение, их гнев — все это давно превратилось в незначительный шум. Единственное, что для него имело значение в эту секунду человек, сидевший перед ним на стуле и отчаянно прижимавшийся к нему. — Допустим, — Джаббер утих, его смех замер, оставив после себя пустоту. — Допустим, мы украдем пушки. Какие гарантии, что мы не проебемся в очередной раз? Что не попадем в еще большую жопу? Как бы Занка ни хотел выдать обнадеживающую ложь, как бы ни хотел вдохнуть в Джаббера хоть каплю уверенности — он не мог. Он с удивлением осознал, что, наверное, мог бы соврать кому угодно. Энджину, который смотрел на него с отеческой заботой. Рие, чья дружба была такой простой и искренней. Даже своим родителям, в лицо их холодному презрению. Но не Джабберу. Не сейчас, когда он был лишь блеклой копией самого себя. Ни сейчас и, возможно, никогда. — Никаких, — прошептал Занка. Это одно слово разрезало густой, болезненный полумрак слабо освещенной кухни. Оно было честным. И от этого — невыносимым. Джаббер лишь слабо, почти незаметно кивнул, как будто этого и ожидал. Затем он разжал объятия. Его руки медленно, с неохотой, соскользнули с талии Занки. Он поднялся со стула, отворачивая голову, чтобы скрыть свое лицо. — Уже поздно, — сказал он глухо, голос был лишен всяких интонаций. — И до дома тебе далеко идти. Оставайся на ночь. Он начал беспорядочно перебирать предметы на столе — сдвинул аптечку, поправил пачку сигарет, взял в руки пузырек с йодом, просто чтобы занять дрожащие руки, чтобы не встретиться взглядом с Занкой. — Да, — тихо согласился Занка. — Спасибо. Я бы… все равно не попал домой. Ключи остались в сумке. В машине. Пальцы Джаббера, сжимавшие пузырек, вдруг побелели в суставах от напряжения. Новая волна вины, острой и едкой, накатила на него, съедая изнутри. Он с силой поставил пузырек на место, стараясь успокоить дрожь в руках. — Знаешь… — начал он, и попытался вернуть в голос шутливую нотку, но получилось фальшиво и надтреснуто. — Не так я себе представлял нашу первую ночевку. В его словах было лишь наигранное, хрупкое веселье, за которым проступала груда щемящей вины и стыда. Он поднял на Занку глаза. И этот взгляд — взгляд его фиолетовых глаз, обычно таких ярких, насмешливых, живых, а сейчас потускневших, усталых, мокрых и бездонно печальных — заставил Занку внутренне содрогнуться. Кажется, что-то треснуло глубоко внутри, в самом основании души. Во рту мгновенно пересохло, горло сжалось. Грудь сдавило стальными тисками так, что стало трудно дышать. А глаза начало предательски пощипывать. Это было слишком. Слишком много боли, слишком много уязвимости в одном взгляде. Занка не выдержал. Он резко, почти грубо, отвел свой взгляд в сторону, уставившись на трещину в кафеле над раковиной, чувствуя, как предательская влага застилает ему зрение. — Ванна… за той дверью, — быстро, срывающимся голосом проговорил Джаббер, отводя и свой взгляд. Он все прекрасно понимал. Понимал и эту внезапную отстраненность, и этот избегающий взгляд. — Я… я принесу тебе чистую одежду. Не дожидаясь ответа, он повернулся и почти выбежал из кухни в сторону своей комнаты, оставляя Занку одного в давящей тишине. Занка молча кивнул пустоте и быстрыми, резкими шагами направился к указанной двери. Он зашел в крошечную, пропахшую сыростью и дешевым мылом ванную, захлопнул за собой дверь и с дрожащими пальцами задвинул старую щеколду. Тихий щелчок прозвучал как приговор. Он стоял, прислонившись лбом к прохладной поверхности двери, пытаясь собраться. Потом, с трудом, начал стаскивать с себя грязную, липкую от пота, крови и пыли заброшки одежду. Каждое движение отзывалось острой болью: ткань задевала ссадины на спине, тянула засохшую кровь на руках, давила на ушибленные ребра. Он шипел и кряхтел, сбрасывая все на холодный пол, и старался не смотреть в маленькое, зеркало над раковиной — боялся увидеть того жалкого, разбитого незнакомца, которым стал. Он залез в старую, узкую ванну, задернул потрепанную шторку и повернул ручку крана. На него хлынул ледяной поток воды. Он вздрогнул всем телом, но не стал делать теплее. Холод был к месту — он притуплял боль, возвращал к реальности. Занка уперся одной ладонью в холодную, гладкую кафельную стену, склонил голову и просто стоял, позволяя воде стекать по его спине, смешиваясь внизу с грязью и кровью в розовато-темные лужицы. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь взять себя в руки. Но не вышло. Стоило ему закрыть глаза, как в мозгу, ярче любой вспышки, всплыло воспоминание об этих глазах. Фиолетовых. Потухших. Полных такой бездонной боли и вины, что все пошло под откос. Этот образ вонзился в него острее любого ножа, разрывая последние остатки его железной выдержки. Щиплющее ощущение в глазах переросло в предательское жжение. Горло свела судорога. Сначала это были просто редкие, сдавленные всхлипы, которые глушил шум воды. Потом тело согнулось пополам от накатившей волны. Его плечи затряслись. Тихие рыдания, которые он так отчаянно пытался сдержать на кухне, вырвались наружу — глухие, полные той самой беспомощности, ярости и страха, что копились часами. Он чувствовал себя жалким, ничтожным, абсолютно бесполезным. Он не смог защитить. Не смог придумать ничего, кроме идиотского, самоубийственного плана. Не смог даже утешить, только стоял столбом, пока другой плакал, уткнувшись ему в живот. Это было слишком. Просто слишком много всего. Он беспомощно, с тупым стуком, бился лбом о мокрый, холодный кафель перед собой, не в силах остановить рыдания, которые теперь сотрясали его всего целиком. Слезы, горячие и горькие, смешивались с ледяными струями душа и стекали вниз. Он сломался. Окончательно и бесповоротно. И виной всему — фиолетовые глаза, которые смотрели на него в потускневшем свете кухни. ——— Он сидел на кухне в полной темноте, лишь слабый свет от уличного фонаря пробивался сквозь грязное окно, вырисовывая очертания стола, стульев, пустой пачки сигарет. Ожидание было мучительным. Каждая секунда растягивалась, наполненная гулом в ушах, который остался после душа, и стыдом за собственную слабость. Он не знал, куда себя деть. Скрещенные на груди руки казались чужими. Как и ожидалось, одежда Джаббера — просторная футболка и мягкие спортивные штаны — болталась на нем. В плечах она была чуть великовата. Наконец, послышался скрип двери ванной и тихие шаги. Джаббер вышел. Его волосы лежали темными, мокрыми прядями, прилипшими ко лбу и шее. Кожа на лице, очищенная от грязи и крови, казалась бледной и почти прозрачной от усталости. В глазах, даже в полумраке, читалась та же опустошенность, что была у Занки. Он молча прошел к корзине для белья в углу и сбросил туда свой комок грязной одежды, а поверх — аккуратно сложенную, но все так же испачканную одежду Занки. Повернувшись, Джаббер не сразу заговорил. Он стоял посреди кухни, будто не решаясь приблизиться, его взгляд скользнул по Занке и тут же отвелся. — Я… думал постелить тебе в детской, — начал он, и голос его был тихим, безжизненным. Он смотрел куда-то в сторону двери. — Но… — Он сделал паузу, сглотнув, и когда продолжил, слова вырвались с трудом, как признание в самой постыдной слабости. — Но я понял, что не хочу оставаться один. Ты… ты можешь лечь со мной? Пожалуйста. Это «пожалуйста», тихое и отчаянное, не оставило Занке никаких шансов на раздумья, даже если бы они и были. Он просто кивнул, один раз, коротко, и поднялся со стула, чувствуя, как затекли ноги. Они молча, словно два призрака, двинулись в комнату Джаббера. Дверь открылась, впустив их в темноту, которая была гуще, чем на кухне. Здесь пахло по-другому — не затхлостью и едой, а смесью табачного дыма, въевшегося в ткани, дешевого одеколона, пыли и чего-то неуловимого, что было просто Джаббером. Они не стали включать свет. Темнота была их союзником, она скрывала синяки и следы слез. Кровать скрипнула под их весом. Они легли почти одновременно, сохраняя между собой расстояние — неловкую, напряженную дистанцию двух людей, которые только что пережили слишком много, чтобы притворяться, но еще не знают, как быть рядом. Занка лег на самый край, повернувшись к стене лицом. Джаббер устроился у другой стены, спиной к нему. Одеяло, грубое на ощупь с тяжестью накрывало их. Но сон не шел. Тишина в комнате была давящей и звонкой. Она была заполнена невысказанными словами, эхом выстрела, памятью о боли. Занка лежал, уставившись в темноту перед собой, чувствуя каждую бившуюся в виске вену, каждый ноющий синяк. Потом кровать тихо, жалобно заскрипела. Он почувствовал, как матрас прогнулся, как теплое тело за его спиной сменило положение. Джаббер повернулся к нему. Занка не видел этого, но ощущал взгляд на своем затылке. В темноте, нарушаемой лишь их дыханием, прозвучал голос. Тихий, едва слышный, лишенный всякой уверенности. — Я могу тебя обнять? Занка соврал бы, если бы сказал, что не хотел этого. Все его тело, напряженное и разбитое, кричало о необходимости этого простого, человеческого контакта. Он не ответил словами. Вместо этого медленно, с некоторым усилием, повернулся на другой бок, лицом к Джабберу и затем, беззвучно, раскрыл руки. Джаббер не заставил себя ждать. Он не просто подвинулся ближе — он упал в эти раскрытые объятия, как тонущий хватается за спасательный круг. Его голова нашла свое место в изгибе между плечом и шеей Занки, влажная от недавнего душа. Его руки, сильные и сейчас такие неуверенные, обхватили торс Занки, пальцы вцепились в ткань футболки на его спине, будто бы боясь, что его оттолкнут. И Занка ответил тем же — его руки сомкнулись на спине Джаббера, ладони легли на лопатки, чувствуя под тонкой тканью тепло кожи, напряжение мышц. И это сработало. Тепло чужого, но такого же раненого тела стало якорем. Оно не стирало боль и страх, но приземляло. В этом тесном, неловком сплетении рук и ног нашлось хрупкое спокойствие. Тишина теперь не давила, а просто была. Через какое-то время, кажется, через вечность, в темноте у его уха прозвучало одно слово, выдохнутое на грани слышимости. — Спасибо. Занка молчал. Он просто держал его, чувствуя, как постепенно, очень медленно, дрожь в теле Джаббера начинает утихать, дыхание становится чуть глубже, ровнее. Его собственное дыхание синхронизировалось с этим ритмом. И только когда он почти был уверен, что Джаббер уже на грани сна, Занка нарушил тишину. Его голос был тихим, низким, но в нем звучала та самая зародившаяся решимость, которую он сам у себя считал потерянной. — Мы обязательно сходим на каток. ———— Проснувшись, Занка осознал, что находится в постели один. Вторую половину узкой кровати лишь слегка проминало его собственное тело, и простыня хранила остаточное чужое тепло. Его мышцы ныли, а голова была тяжелой, будто налитой свинцом. Он повернул голову и почувствовал влажное пятно на плече футболки — ткань была холодной и прилипла к коже. То ли от слюней, которые пустил Джаббер во сне, то ли от слез, что он втихую проливал, пока Занка делал вид, что спит. Занка предпочел бы верить в первое. Он медленно, с тихим стоном, поднялся с кровати, чувствуя, как тягучая боль пульсирует в ушибленных местах. Теперь, в ярком свете раннего утра, он впервые мог рассмотреть комнату Джаббера. Она была маленькой и дышала бедностью — обшарпанные обои с пятнами сырости по углам, но в этой бедности был странный порядок. Все стены, за исключением той, где стояла кровать, были почти целиком увешаны плакатами. Половина из них изображала хоккеистов в динамичных позах, с летящими брызгами льда. Другая половина — потрепанные постеры рок-групп, некоторые из которых Занка узнавал по обложкам альбомов, что иногда мелькали в плейлистах. В углу, у единственного окна с занавеской в мелкий цветочек, стоял старый письменный стол, заваленный конспектами и тетрадями. Стул был превращен в импровизированную вешалку, на нем висела куча футболок и худи. Но больше всего Занку заинтересовал высокий, перекошенный от времени книжный шкаф рядом. Он прищурился, подойдя ближе. На полках, аккуратно расставленные, стояли учебники по органической и неорганической химии, биохимии, толстые тома с надписями на английском, справочники. Среди них не было ни одной художественной книги. Занка на мгновение удивился, а потом вспомнил — да, точно, Джаббер был одним из лучших студентов на химическом факультете. «Золотое дарование с ужасным характером», как с гордостью упоминал о нем один из преподавателей. Опираясь на бок шкафа, стояла хоккейная клюшка, на рукояти которой было намотано изолентой. Рядом, в пыли, лежала пара старых, но явно ухоженных хоккейных коньков. В целом, несмотря на обшарпанность, в комнате было… чисто. Не стерильно, но не было того хаоса и грязи, которых Занка подсознательно ожидал. Было видно, что здесь живут, но живут с попыткой навести свой, пусть и причудливый, порядок. Занка потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки, и потер глаза, сбрасывая последние остатки тяжелого сна. Он тихо вышел из комнаты, стараясь не скрипеть половицами. Кухня встретила его сильным, дразнящим запахом еды — поджаренного лука, яиц, какой-то пряности. Запах был настолько аппетитным, что его пустой желудок отозвался громким, истошным урчанием. Со всей вчерашней суматохой он совершенно забыл, что ел в последний раз больше суток назад. В лучах утреннего солнца, пробивавшихся через грязное окно, возле старой, почерневшей от времени газовой плиты маячила фигура Джаббера. Его темные волосы были собраны в высокий, небрежный хвост, открывая шею. Он стоял спиной, слегка покачиваясь в такт негромкой, ритмичной музыке, доносящейся из динамика его потрепанного телефона. Он что-то помешивал на сковороде, и пар от нее поднимался к потолку облачком. И тут на припеве знакомой Занке песни Джаббер отставил в сторону лопатку, взялся за край стола и начал… танцевать. Не в полную силу, а так, легонько — покачивая бедрами, переминаясь с ноги на ногу, отбивая ритм кивком головы. Потом он сделал резкий, почти профессиональный разворот на пятках и застыл на месте, как вкопанный. Его глаза были широко раскрыты от удивления, а на губы медленно наползла смущенная и одновременно озорная улыбка. Неловкость длилась секунду. Потом Джаббер, будто решив проигнорировать ее полностью, тем же кривым, танцевальным шагом направился к Занке. Он подошел вплотную, и, не говоря ни слова, схватил его за руки. Ошеломленный Занка не успел даже вскрикнуть, как его начали кружить. Легко, почти невесомо, Джаббер, словно партнер в странном вальсе, повел его по тесному пространству кухни вокруг своей оси. Занка, сбитый с толку и все еще скованный, мог только удивленно открыть рот и поддаться этим уверенным, теплым рукам. Мир на секунду смешался — запах еды, солнечный свет, легкое головокружение и призрачная улыбка на лице того, кого вчера он видел разбитым. Это странное кружение длилось несколько оборотов, а потом Джаббер, все с той же игривой легкостью, слегка подтолкнул его в грудь. Занка отшатнулся и почти упал на кухонный стул у стола. Джаббер же, не теряя танцевального ритма, грациозно развернулся и вернулся к плите. — Как спалось? — спросил он совершенно обыденно, как будто они только что не кружились посреди кухни, как будто ничего вчера не произошло. Он взял баночку с какой-то ярко-красной приправой и щедро высыпал ее содержимое на сковородку, от которой тут же повалил едкий, пряный дымок. — Нормально, — с трудом выдавил Занка, пытаясь прийти в себя. Честно говоря, этого он точно не ожидал увидеть на утро после вчерашнего ада. — У тебя… хорошее настроение, — констатировал он, наблюдая, как Джаббер снова начинает слегка пританцовывать у плиты. — А что, мне вечно грустить? Могу начать реветь если хочешь. — сказал Джаббер, поворачивая к нему голову, и в его глазах искрилась знакомая дерзость, пусть и приглушенная усталостью. — Нет, просто… ты какой-то слишком веселый, — попытался объяснить Занка, чувствуя себя неловко. — Это не плохо. Просто я не ожидал, что настолько… Ну, ты понял. — Не вижу смысла продолжать убиваться, — пожал плечами Джаббер, выключая газ. — Слезами горю не поможешь, а лежать и ныть — себе дороже. К тому же, не все потеряно. Я ночью обдумал твой… план. — Он сделал паузу, гримасничая. — Он, конечно, ужасен и попахивает клиникой. Но это хоть что-то, верно? К тому же, я мог бы попросить помощи у Кева. — Кев? — переспросил Занка, наблюдая, как Джаббер ловко раскладывает содержимое сковороды по двум тарелкам. Омлет был странного, подозрительного красноватого оттенка. — Да, мой хороший друг, — кивнул Джаббер, поднося тарелки к столу. Он поставил одну перед Занкой, другую напротив, и уселся сам. — Он крутится во всех этих около, а может и не очень около, криминальных кругах. Много чего знает, у него связи. Мог бы помочь выяснить, где обитают эти уроды. — Приятного аппетита, — как ни в чем не бывало сказал он и принялся быстро есть, будто вчерашние побои нисколько не повлияли на его аппетит. — Не знал, что ты готовить умеешь, — заметил Занка, все еще с недоверием разглядывая свою порцию. — Мать забывала кормить нас, — просто и без эмоций ответил Джаббер, не поднимая глаз от тарелки. — Пришлось научиться. Иначе бы с голоду подохли. Занка кивнул, не находя что ответить на такую прямоту. Его взгляд снова упал на омлет. Скептицизм рос с каждой секундой. Потому что омлет был не просто с приправами. Он был ядовито-красного цвета. — Что не так с ним? — наконец не выдержал Занка. — М? — непонимающе поднял брови Джаббер, с набитым ртом. — С кем? — С омлетом — ткнул пальцем в тарелку Занка. — А, — Джаббер махнул рукой, как будто это было само собой разумеющимся. — Приправа. Чили, паприка, еще кое-что. Придает вкус. Занка с видом человека, идущего на подвиг, насадил самый маленький кусочек на вилку. С особой, преувеличенной осторожностью он поднес его ко рту и положил на язык. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Сначала он почувствовал просто остроту. Потом, через долю секунды, будто кто-то включил в его рту газовую горелку на полную мощность. Глаза моментально застелили слезы, нос защекотало, горло сжал спазм. Он закашлялся, весь покраснев, с трудом протолкнув этот адский комок вниз по пищеводу. Слезы текли по щекам сами собой. Он смотрел на Джаббера выпученными, полными немого укора глазами. — Что это, блять, такое?! — выдохнул он хрипло, хватая стакан с водой, который предусмотрительно стоял рядом. — Омлет, — невозмутимо ответил Джаббер, засовывая в рот очередную порцию своего красного творения без единой гримасы. — Я понял, что омлет! — просипел Занка, отпивая воду. — Какого хуя он такой острый?! Тут же чили тоннами! — Я всегда так ем, — пожал плечами Джаббер. — А ты что, острое не любишь? — Нет. — буркнул Занка, отодвигая от себя тарелку с этим кулинарным кошмаром. Он почему-то даже не удивился странным, мазохистским вкусовым предпочтениям Джаббера. Острый омлет. Блять. После вчерашнего дня это казалось почти логичным завершением всего безумия. Джаббер, увидев его мучения, без лишних слов убрал адскую тарелку и через пару минут поставил перед Занкой большой граненый стакан крепкого черного чая с парой скромных бутербродов с сыром. Сам же невозмутимо принялся доедать оставшуюся порцию красного омлета. Какое-то время они ели в молчании, нарушаемом лишь скрипом стула, тихим чавканьем и звоном ложек. Солнечный луч, падающий на стол, выхватывал частицы пыли в воздухе и подчеркивал синяк под глазом у Джаббера. — Так… — наконец произнес Джаббер, отложив вилку и сделав глоток воды. — Как ты собираешься провернуть это ограбление века? — Он задал вопрос спокойно, но в его фиолетовых глазах читался скепсис, смешанный с интересом. Занка, размочив в чае последний кусочек хлеба, вздохнул. План, который ночью казался дерзкой авантюрой, при дневном свете звучал все более безумно. Но отступать было некуда. — У отца на первом этаже, рядом с кабинетом, есть оружейная комната. — Он говорил методично, как будто зачитывал инструкцию. — Я знаю, где лежат запасные ключи. Проберусь туда, пока все гости и семейство будут в банкетном зале — смотреть, как мою сестру обвешивают очередными медалями и произносят в ее честь тосты. Ты будешь ждать на улице за домом. Я передам тебе пушки через решетку окна, оно выходит на задний двор. А потом мы просто свалим. Быстро и тихо. — Я пойду с тобой? — уточнил Джаббер, постукивая пальцами по столу. — Меня, вроде как, на это торжество не приглашали. Высшее общество и все такое. — Пойдешь со мной до дома, — поправил Занка. — А внутрь — только я. Но думаю, не проблема, если я появлюсь там с… гостем. С каким-нибудь однокурсником. Моим родителям будет глубоко плевать, кто со мной пришел. — Допустим, — Джаббер склонил голову набок, обдумывая. — Но ты думаешь, твой отец не заметит пропажи сразу? Особенно если ты полезешь в его святая святых? — Заметит, — честно признал Занка. — Но не сразу. Я возьму то, чем он пользуется редко и лежит подальше от глаз. Нужен один травматический пистолет — для себя. И дробовик. Джаббер поднял бровь. — Погоди, погоди. Почему именно дробовик? И… он что, будет настоящим? — Нет. С солью, — уточнил Занка, и в его глазах мелькнула тень чего-то холодного и расчетливого. — С солью? — Джаббер фыркнул. — Это что за боеприпас такой? Кулинарный? — Это дробовой патрон, где вместо дроби — заряд крупной соли, — терпеливо объяснил Занка. — На близкой дистанции — очень болезненно, может сбить с ног, оставить сильные ожоги и шрамы, но с малой вероятностью убить. Идеально для устрашения. И с дробовика легче целиться навскидку, особенно новичку. А соль — потому что я не доверю тебе настоящий дробовик с боевыми патронами. — Он посмотрел прямо на Джаббера. — Не хватало, чтобы ты по неосторожности кого-нибудь пришиб и сел в тюрьму. Травмат я возьму себе. — Не доверяет он мне, — буркнул Джаббер недовольно, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. Но спорить не стал. В глубине души он понимал правоту Занки. — Главная задача, — продолжил Занка, его голос стал жестким, командным, — не просто вернуть вещи. А убедить этих ублюдков раз и навсегда, что если надо — мы готовы пойти гораздо дальше. Для этого, возможно, придется переломать пару-тройку костей. И, может быть, даже выстрелить — для демонстрации. Но с дробовика, с солью, стреляй только в самом-самом крайнем случае, когда другого выхода не будет. И главное — ни в коем случае не дай им понять, что он «липовый», что ты не готов сделать хуже. — Понял, — кивнул Джаббер, и в его глазах загорелся незнакомый, опасный блеск — смесь азарта и решимости. — Будем пугать по-взрослому. Занка внезапно сморщился, будто его осенила неприятная мысль. — Стой. А они… они же не вызовут потом полицию? Если мы их так… «убедим»? Джаббер усмехнулся, но улыбка была безрадостной. — Не, — покачал он головой. — Они хоть и трусы, и отморозки, но в полицию не пойдут. Это у них «не по пацански». Свои разборки — своими методами. Вызов копа — это признание собственной слабости, потеря лица в их кругах. Максимум — попытаются отомстить сами. Но если мы все сделаем правильно… у них отпадет желание. — Отлично, — Занка выдохнул, будто сбросил небольшой груз. — Тогда в четверг, вечером, идем на это награждение. Придется одеться… поприличнее. Без дырявых худи и рваных джинсов. А сегодня найдем твоего Кева. Нужно узнать максимум. — Да, — согласился Джаббер. — Только учти, мне после обеда надо будет сгонять за мелкими. Они в подготовительном кружке до трех. Занка кивнул и медленно поднялся из-за стола, осторожно потягиваясь. Каждое движение отзывалось глухой болью в ребрах. — Спасибо за еду, — сказал он, глядя в окно. — Пойду домой, надо переодеться, взять какие-то вещи… Джаббер скептически поднял на него одну бровь. — Забыл? У тебя ключи, телефон, сумка со всем твоим барахлом — все это благополучно спиздили вместе с тачкой. На какую квартиру ты собираешься идти? Ломом взламывать? Занка застыл на месте. Его плечи обмякли. Лицо отразило полное, глупое осознание. — Бля… — прошептал он, проводя рукой по лицу. — Точно. Машина, ключи… всё. И что теперь делать? Вызывать слесаря? А документы?.. — Не парься пока, — махнул рукой Джаббер, вставая и начиная собирать со стола посуду. — Жить ты можешь у меня. Одежду я тебе дам, благо, футболок и штанов хватит. С питанием тоже как-нибудь разберемся. Так что не забивай голову. — Спасибо, — с искренней благодарностью сказал Занка, но тут же лицо его снова омрачилось. — Но как мне ходить на пары? На тренировки? Все мои конспекты, форма, коньки — все дома. — Эээ… — Джаббер почесал затылок, ставя тарелки в раковину. — Не ходить? Временно? Здравый вариант, учитывая, что мы оба похожи на мясной фарш после драки. Занка устало, глубоко вздохнул. Если не ходить в университет было еще как-то терпимо — пропустить пару дней, потом наверстать, — то мысль о пропуске тренировок сжимала ему сердце ледяной рукой. Это было не просто нарушение режима. Это было предательство. Он ужасно подставлял Рие, свою партнершу, которая рассчитывала на него. И Энджина, который вкладывал в него столько сил и веры, закрывая глаза на его странности. Груз вины за прошлый обман и за предстоящие пропуски давил на него тяжелее любых синяков. Он мысленно поклялся, что когда вся эта чертовщина закончится, он придет к ним, и, если понадобится, будет стоять на коленях, вымаливая прощение за все эти вынужденные тайны и отсутствия. — Не ходить, — повторил он смиренным голосом, полным горечи и принятия. Слова повисли в воздухе кухни, звуча как приговор его обычной, упорядоченной жизни, которая теперь казалась такой далекой и недостижимой. ———- Забрав детей из подготовительного кружка — Сью, уцепившуюся за руку Занки, и Дэрила, что-то оживленно рассказывающего о поделке, — они благополучно слили их Льюису. Джаббер использовал предлог: «Старику просто необходима помощь этих двух дьяволят с ремонтом!» Льюис, не выспавшийся, стоял на пороге своего логова, скрестив руки на груди. Он был далеко не согласен и очень распереживался, едва взглянув на их побитые, сине-багровые лица. Его взгляд, обычно такой добродушный, стал острым и изучающим. Но после короткого, тихого разговора с Джаббером один на один в другой комнате, куда они отошли на пару минут, Льюис сдался. Он лишь сурово кивнул и коротко бросил: «После — объяснение. Полное. Без ваших шуток». Дети, не подозревая о тревоге взрослых, радостно проскочили внутрь, и дверь закрылась за ними. Теперь они стояли у невзрачного входа в какой-то бар под названием «Тихий уголок» на одной из улиц. Вывеска была потертой, окна затемнены. Джаббер докуривал сигарету, нервно затягиваясь и выпуская струйки дыма в теплый дневной воздух. Его поза была напряженной. — Послушай, — начал он, не глядя на Занку, а уставившись на тлеющий кончик. — Кев… парень в принципе хороший. Верный, если ты в его кругу. Но чужих не любит. Так что давай основные переговоры буду вести я. Не то чтобы ты ему гарантированно не понравился, но… на всякий случай. Лучше не испытывать. — Понял, понял, — спокойно кивнул Занка, сам затушив свой окурок о подошву и метнув его в ржавую урну неподалеку. — Молчать и слушать. — А еще, — Джаббер наконец повернулся к нему, и в его глазах читалась усталая серьезность, — он засранец расчетливый. У него своя бухгалтерия в голове. Скорее всего, просто так, за красивые глаза, помогать не будет. У него принцип железный: услуга за услугу. Всегда. Ничего личного, просто бизнес. — Ну конечно, — устало, почти обреченно выдохнул Занка, потирая переносицу. — Все не могло быть так просто. Джаббер ободряюще, но с некоторой силой похлопал его по плечу, как будто пытаясь вбить в него боевой дух, и решительно потянул на себя тяжелую дверь бара. Помещение внутри встретило их теплым, спертым воздухом, пахнущим старой древесиной, пивом, табаком и кофе. Это был обычный, ничем не примечательный бар, отделанный в темных тонах — полированное темное дерево стойки, стульев, панелей на стенах. Приглушенный свет исходил от нескольких бра и светильников над столиками, оставляя углы в глубоких тенях. Людей внутри было немного: пара одиноких мужчин на высоких стульях у стойки, уткнувшихся в стаканы, и две-три пары на диванах в глубине зала, тихо разговаривающих. Из колонок негромко лилась меланхоличная джазовая мелодия с томным звуком саксофона. Бармен, лысый мужчина с густой бородой, неспешно протирал бокалы у кофемашины. Увидев Джаббера, он едва заметно кивнул — знак узнавания. Джаббер без колебаний направился к дальнему, самому затемненному столику у стены. За ним, развалившись в кресле, сидел парень на вид лет двадцати пяти-семи. Темнокожий, с короткими, аккуратно подстриженными волосами, выкрашенными в пепельно-серый цвет. Он был в простой черной майке, обтягивающей мускулистые плечи и бицепсы, и в потертых джинсах. Но больше всего впечатляли его руки — от запястий и до самых плеч они были сплошь забиты сложными, переплетающимися татуировками, похожими на какой-то орнамент. Он расслаблено покуривал электронную сигарету, выпуская клубы ароматного пара, и одной рукой листал что-то на своем смартфоне. Заметив приближающегося Джаббера, его лицо осветила быстрая, искренняя улыбка. Он отложил телефон, встал и протянул руку для крепкого, мужского рукопожатия, похлопывая Джаббера свободной рукой по плечу. — Джаб, дружище! Давно не виделись! — его голос был низким, хрипловатым от курения, но в нем звучала неподдельная радость. Взгляд его скользнул по лицу Джаббера, и улыбка сменилась насмешливым, но озабоченным прищуром. — Что у тебя с лицом? Красоту испортили? — Несколько местных уродов решили проявить инициативу, — хрипло ответил Джаббер, садясь напротив. — Вот и пришел просить помощи. Кев медленно опустился обратно в кресло, и его оценивающий, проницательный взгляд переключился на Занку, который стоял чуть поодаль, стараясь не проявлять излишнего интереса. Взгляд этот был быстрым, но невероятно плотным — он будто сканировал Занку с ног до головы, выискивая слабые места, намерения, угрозу. Джаббер заметил это и поспешил ввернуть, стараясь сделать тон максимально небрежным: — А, это Занка. Мой… друг. Вместе попали в переделку. Кев медленно кивнул, не сводя с Занки глаз еще пару секунд, а затем протянул ему через стол руку. Движение было неторопливым, но уверенным. — Кев. Будем знакомы. Занка пожал протянутую руку — хватка у Кева была сильной, сухой и холодной. Затем они оба сели, завершая неловкий треугольник за маленьким столиком. — Ну что, — Кев затянулся своей электронной сигаретой, выпустив облачко сладковатого дыма, и откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. — Выкладывай, что стряслось. И главное — чем я могу быть полезен? — Ты же знаешь Колина? — начал Джаббер, понизив голос. — Такой, темноволосый, сутуловатый. Еще сидел по малолетке за кражу. В спорт-баре в центре иногда тусуется. Катается на черном Ford, старом таком. Номера я не запомнил. Кев на мгновение задумался, его взгляд стал отсутствующим, будто он листал в голове картотеку знакомых лиц. Через несколько секунд он кивнул. — Да, знаю. Честно говоря, тот еще кретин и позер. Мелкая сошка с большими амбициями. Это он вас так… оформил? — Да, — коротко бросил Джаббер. — И теперь нам нужно выяснить, где он и его шайка обитают. Где их логово, где они проводят время. Ты знаешь что-нибудь? Кев медленно улыбнулся. Улыбка была широкой, но до глаз не доходила. В его темных, умных глазах читалась холодная, деловая расчетливость. — Допустим, — протянул он. Слово повисло в воздухе, тяжелое и многообещающее. Джаббер устало, с обречением вздохнул, как человек, который знает, что сейчас последует. — Говори, что тебе нужно, Кев. Мы в… непростой ситуации. Готовы обсудить условия. — Вот это уже другое дело! — весело, почти игриво произнес Кев, делая глоток из стоящей перед ним чашки с черным кофе. — Смотри, все просто, как три копейки. У меня два стандартных тарифа: либо деньги — сумма, которую мы обсудим, либо… вы выполняете для меня одну небольшую, дружескую просьбу. Работенку, так сказать. — Второе, — сразу, без раздумий, сказал Джаббер. — Денег у нас сейчас, как ты можешь догадаться, примерно ноль. Даже меньше. — Понял, принял, — Кев потер руки, и в его движениях появилась деловая живость. — Короче, суть в чем. Поспорил я на приличные бабки с одним… скажем так, деловым партнером. На то, что мой боец выйдет против его бойца и выиграет. Бой по правилам MMA, в клетке, все честно. Только вот загвоздка: Брок — тот самый мой боец — подхватил какую-то кишечную заразу, теперь валяется с температурой под сорок и мечтает только о белом друге. Весь день сижу, голову ломаю, ищу, кого бы впихнуть вместо него, а тут вы. Удобно, я бы даже сказал, провиденциально получилось. — Он сделал еще глоток кофе и устремил взгляд на Джаббера. — Так что, что скажешь? Выскочишь, Джаб? Для старого друга? — Черт, Кев, ты же видишь, в каком я состоянии? — Джаббер развел руками, демонстрируя свои синяки и скованную позу. — Я еле хожу, а ты про клетку! — Ну а дружок твой? — Кев плавно перевел свой взгляд на Занку, и в его глазах зажегся интерес охотника, учуявшего новую дичь. Джаббер удивленно поднял брови, затем резко повернулся к Занке, его лицо выражало немой запрет. — Не, не, он в точно таком же и вообще он не… Но Занка не дал ему закончить. Его голос прозвучал ровно, тихо, но с той самой стальной интонацией, которая не оставляла места для обсуждения. — Я выйду. Два слова. Простые. Ясные. Кев радостно потер ладони, словно уже держал в них выигрыш. — Вот это я понимаю! Решительность! Другое дело! — Он снова протянул руку Занке, теперь для нового, товарищеского рукопожатия. — Ты драться-то хоть умеешь? Или просто геройствовать? Джаббер смотрел на Занку осуждающим, почти отчаянным взглядом. — Мужик, какого хрена?! Ты себя в зеркало сегодня видел!? Занка проигнорировал его, глядя прямо на Кева. — Больше десяти лет занимался различными единоборствами. Тхэквондо, армейский рукопашный бой. — Серьезный боец, значит? — Кев присвистнул, и его оценка стала еще более пристальной. — Это хорошо, очень хорошо. Но вопрос на засыпку: вывезешь в клетке парня весом под девяносто килограмм? Тоже не лаптем щи хлебал, несколько лет в боях учавствует, любит давить массой. — В партере, на земле, навряд ли. — честно признался Занка. — Но в стойке — вполне. Если не дать ему сразу задавить. Джаббер простонал и уткнулся лицом в ладони, его плечи содрогнулись в немом, обреченном вздохе. Он мысленно уже хоронил их и без того хрупкие планы. — Базар! — радостно хлопнул Кев по столу ладонью, заставив звенеть пустую чашку. — Джаб, да почему же ты раньше молчал, что у тебя есть такие… ответственные друзья? Все время каких-то шкетов ко мне приводишь! Взгляд, который Джаббер бросил на Занку, был настолько красноречивым, что в нем умещалась вся гамма эмоций от «я тебя сейчас прибью» до «какого черта ты ввязываешься в эту авантюру». — Тогда слушай сюда, Занка, — Кев наклонился через стол, его голос стал конспиративным, деловым. — Сегодня. В одиннадцать вечера. Адрес я скину Джабберу, он тебя приведет. Правила простые: выигрываешь — я тебе все, что знаю про Колина и его контору, выкладываю на блюдечке с голубой каемочкой. — А если проиграю? — спокойно спросил Занка. — Ну… — Кев развел руками с наигранным сожалением. — Уйдешь, скорее всего, еще более побитый, чем сейчас. И без информации. По сути, особо ничего не теряешь, раз уж ты и так в рваных… но ты уж постарайся, ладно? Для всех будет лучше. — Понял. Сделаю все, что смогу. — А ты мне нравишься, — Кев снова улыбнулся, и на этот раз в его улыбке было что-то почти одобрительное. — Люблю решительных людей. Которые не ноют, а делают. — Ты любишь тех, кто приносит тебе пользу, — мрачно, в сердцах, пробурчал Джаббер, откидываясь на спинку стула и закатывая глаза к потолку, украшенному темными деревянными балками. — И это тоже! — весело согласился Кев, подмигивая ему. — Хотя от тебя, надо признать, пользы часто не дождешься — один вред да головная боль. Но, как видишь, я все равно тебя терплю и даже люблю. Такова уж моя слабость к харизматичным недотепам. — Все, заткнись уже, — устало, с раздражением, перебивая Кева, говорит Джаббер, и в его голосе слышна натянутая, как струна, нервозность. Он резко поворачивает голову в сторону Занки, и его фиолетовые глаза пылают холодным, немым гневом. — А ты! — Он тыкает в воздухе пальцем в сторону Занки. — С тобой я еще отдельно поговорю. — Его слова звучат тихо, но с такой леденящей, убийственной четкостью, что даже Кев на секунду притихает, оценивающе наблюдая за ними. Они еще какое-то время, под аккомпанемент недовольного ворчания и язвительных комментариев Джаббера, обсуждают с Кевом детали: точное время, правила боя, что можно и нельзя. Занка отвечает односложно, кивает, его лицо остается непроницаемой маской. Джаббер же сидит, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди, и смотрит в потолок, будто молясь о терпении. Наконец, они прощаются с Кевом — тот снова жмет Занке руку, уже с некоторым уважением, и хлопает Джаббера по плечу со словами «не кисни, старина». Они покидают душный, табачный полумрак бара, и свежий воздух обжигающе ударяет в лица. Не пройдя и десяти шагов, Джаббер резко хватает Занку за плечо, разворачивает его к себе. Пальцы впиваются в ткань футболки. — Какого, блять, хрена ты вообще в это вписался?! — вырывается у него, и голос срывается на хриплый шепот, полный ярости и чего-то большего — паники. — Ты вообще в своем уме? Ты видел себя?! Мы еле держимся! — Это наш единственный шанс получить информацию, — спокойно, слишком спокойно отвечает Занка, не пытаясь вырваться. Он смотрит прямо в пылающие глаза Джаббера. — Кев не стал бы помогать просто так. И кроме этого варианта у нас ничего нет. — Он делает небольшую паузу, и его голос становится чуть тише, но от этого только весомее. — К тому же… я не мог позволить, чтобы в клетку пошел ты. — А в чем, блять, разница?! — Джаббер трясет его за плечи, отчего по спине Занки пробегает волна свежей боли. — Мы одинаково побитые, как тряпки! А теперь тебя там еще больше отделают каким-нибудь качком! Ты что, себя возомнил неуязвимым? — Уж лучше меня, чем тебя, — просто говорит Занка, и в этой простоте слышится что-то окончательное. — И да, у меня объективно больше шансов. Не то чтобы ты плохо дрался, — он добавляет быстро, видя, как тот готов взорваться, — просто на ринге, по правилам, с оппонентом такого веса… я буду стоять поувереннее. У меня больше техники для этого. Не в обиду. Джаббер замирает. Ярость в его глазах не угасает, но ее начинает размывать что-то еще — бессилие, досада и та самая проклятая прямота Занки, которая бьет в самую точку. Он понимает, что Занка прав. И понимает, что тот уже дал слово. Деваться было некуда. А еще эта его чертова забота, спрятанная под маской холодной логики — «уж лучше меня, чем тебя» — сжимала что-то внутри Джаббера, лишая его дара речи. Он мог спорить с гневом, но не знал, что противопоставить этой тихой, жертвенной решимости. Он лишь в сердцах, с глухим стоном выдыхает, ослабляя хватку. Его руки медленно соскальзывают с плеч Занки. — Ладно… — произносит он наконец, и голос его звучит сломанно и устало. Он отворачивается, проводя рукой по лицу. — Черт с тобой. Пошли домой. Я тебя хоть нормально накормлю перед этим… цирком. Одними бутербродами сыт не будешь, а тебе силы понадобятся. — Он бросает на Занку быстрый, оценивающий взгляд, полный непонятной смеси злости и беспокойства. — Да и надо тебя хоть как-нибудь подлатать. — А еда, — осторожно, с легкой тенью надежды в голосе, уточняет Занка, делая шаг вслед за ним, — будет без твоей… чудо-приправы? На губах Джаббера, против его воли, дрогнул уголок. Появилась слабая, усталая, но самая настоящая улыбка. — Без, — с покорной усмешкой отвечает он, уже отходя к дороге. — Сегодня меню для инвалидов и самоубийц. Без изысков. Обещаю. ——- Они стояли в тесной, пропахшей потом, грибком и старым деревом раздевалке. Тусклая лампочка под потолком мигала, отбрасывая прыгающие тени на голые стены и ржавые шкафчики. Напряжение в воздухе было настолько густым, что его можно было разрезать ножом. Оно висело между ними, смешиваясь с запахом антисептика и собственных страхов. Гул толпы из-за тонкой двери доносился приглушенным, зловещим рокотом, напоминая о том, что ждет впереди. — Слушай… — тихо начал Джаббер, опираясь плечом о холодную кафельную стену и глядя куда-то в пол. Его голос, обычно такой уверенный, сейчас звучал сдавленно. — Если что-то пойдет не так, или ты с первых секунд поймешь, что не вывозишь, — подними руку. Сдайся сразу. Не геройствуй, ясно? — Он наконец поднял на Занку взгляд, и в его фиолетовых глазах читалась не притворная, а самая настоящая тревога. — Лучше ты будешь потрепанный, но на ногах, чем отправишься прямиком на больничную койку с сотрясением или сломанными ребрами. Потому что тогда мы точно ничего не сможем сделать. — Да, — коротко кивнул Занка, его взгляд был сосредоточен на собственных руках, на которых он методично разминал пальцы. — Понял. В дверь резко, без церемоний, постучали, и вошел один из помощников организатора. Он молча положил на скамейку рядом аккуратную стопку — черные спортивные шорты, бинты для рук и новенькую, еще в упаковке, капу. Кивнул им и так же молча удалился, бросив на прощанье: «Удачи. Через десять минут вызываем». Когда дверь захлопнулась, Занка медленно стянул с себя свою простую футболку. Кожа на его торсе, покрытая старыми и свежими синяками, в тусклом свете казалась бледной. Он почувствовал на себе взгляд. Не скользящий, а пристальный, изучающий, полный странной смеси восхищения и беспокойства. Джаббер присвистнул, стараясь, чтобы звук получился легким и игривым. — Правду говорят, что мужчину красят шрамы, — произнес он, и хотя голос его старался быть веселым, в нем отчетливо проскальзывала дрожь. Он переживал. Этими дурацкими фразами он пытался отвлечь — то ли Занку, то ли самого себя от нарастающей паники. Да и не мог Джаббер удержаться от какой-нибудь пошлой шуточки, это был его защитный механизм. — Хочешь сказать, что мне к лицу быть побитым? — Занка подхватил эту игру, слабая улыбка тронула его губы. Ему было легче играть по этим правилам, чем обсуждать реальные риски. — Хочу сказать, — Джаббер сделал шаг ближе, и его глаза, игриво прищурившись, скользнули вниз по торсу Занки, — что я бы прямо сейчас, не отходя от кассы, запрыгнул на тебя. — Что тебе мешает? — фраза вырвалась у Занки сама собой, прежде чем мозг успел ее проанализировать. Он просто выпалил, поддавшись моменту. И тут же, как только осознание накрыло его волной, он почувствовал, как по шее, щекам и ушам разливается густой, предательский румянец. Он резко отвернулся, делая вид, что изучает шорты. Джаббер удивленно застыл, его брови поползли вверх. Затем он неловко, сдавленно прокашлялся, отводя взгляд. — Э-э-э… Как-нибудь потом, — выдавил он наконец, и в его голосе снова появились знакомые ехидные нотки, — обязательно воспользуюсь твоим щедрым предложением. Эти слова, сказанные с такой знакомой дерзостью, заставили Занку покраснеть еще сильнее. Он, стараясь не смотреть на Джаббера, неловко стянул штаны и быстро натянул спортивные шорты, чувствуя, как прохладная ткань касается кожи. — Итак… куда дальше идти? — быстро, сбивчиво сменил он тему, завязывая шнурки с преувеличенным вниманием. — Никуда, — напомнил Джаббер, все еще стоя к нему полубоком. — Ждем, пока позовут. — Да, точно, — пробормотал Занка, его взгляд беспокойно забегал по голым стенам раздевалки, по ржавым петлям на шкафчиках, куда угодно, только не на Джаббера. — Волнуешься? — спросил Джаббер тише, уже без притворной легкости. — Не особо, — честно ответил Занка, наматывая бинты на кисти привычными, отработанными движениями. — Раньше часто выступал на соревнованиях. По тхэквондо, по армейскому рукопашу. В кадетке у нас это было частью программы. Привык как-то к атмосфере перед выходом. — Да только там были культурные соревнования, — парировал Джаббер, подходя ближе. — А здесь — клетка, и вокруг нее соберется толпа отбитых на голову мудаков, которые пришли поглазеть на кровь. Ты главное — не отвлекайся на них. Будут орать, материться, что-то кидать. Ты бей своего противника и все. На остальное — забей. Занка кивнул, зажимая капу между зубов, чтобы привыкнуть к ощущению. Джаббер тем временем отошел на шаг и оценивающе осмотрел его с головы до ног. — Хотя знаешь… ты какой-то слишком… прилизанный для таких подпольных боёв, — заметил он, почесывая подбородок. — В смысле? — не понял Занка, вынимая капу. — Ну, по тебе сразу видно, что ты не местный. Не из этой брутальной, потной братии. Слишком правильный, что ли. — Это плохо? — Не то чтобы плохо… но чтобы лишний раз не дразнить толпу и не выделяться, как белая ворона… Давай-ка сделаем из тебя подобие парня с района. Хоть внешне. Занка, не понимая до конца, но и не сопротивляясь, просто наблюдал. Джаббер порылся в своей потертой сумке и с торжествующим видом достал небольшую черную баночку туши для ресниц. — И давно ты красишься? — не удержался от колкости Занка, хотя его интерес был искренним. — Да это Сью, — вздохнул Джаббер, откручивая крышечку. — Уговорила купить, поигралась пару раз и забросила. А теперь заставляет таскать с собой «на всякий случай» и запрещает выкидывать. Вот и пригодилась. Он зачерпнул немного черной массы на палец и, не спрашивая разрешения, провел грубые, угловатые линии под скулами Занки, затем — через брови, создавая подобие боевого раскраса. Его прикосновения были на удивление осторожными. Потом он вытер палец о свои черные джинсы, подошел еще ближе и запустил пальцы в светлые волосы Занки, энергично взъерошивая их, пока они не превратились в дикое, беспорядочное гнездо. — Ну вот, жених готов! — с довольным видом отступил он, оценивая работу. — Тебе теперь даже синяки подрисовывать не надо — ты и так со своими свежими похож на торчка. Занка подошел к крошечному, затертому зеркалу в углу и поднял бровь. Отражение смотрело на него глазами дикаря. — Я похож на бомжа, которого только что выгнали из теплотрассы, — констатировал он без эмоций. — То, что нужно! — самодовольно хлопнул его по спине Джаббер, стараясь избегать синяков. В этот момент в дверь снова постучали, на этот раз громко и властно. «Выходи! Твой выход!» — донеслось из-за нее. Они обменялись последним взглядом. Джаббер первым направился к выходу, но на самом пороге резко развернулся и осторожно, но крепко схватил Занку за плечо, заставив того остановиться. — Эй, — его голос стал тихим и серьезным. Он смотрел Занке прямо в глаза, и в его взгляде было чистое, неподдельное беспокойство. — Будь осторожен, ладно? Не лезь на рожон просто так. Занка молча кивнул. Затем, на секунду задержавшись, он поднял свою руку и положил ее поверх руки Джаббера на своем плече. Легкое, быстрое прикосновение, но в нем было больше понимания и обещания, чем в любых словах. Потом он снял его руку, сделал глубокий вдох, расправил плечи — и первым шагнул за дверь, навстречу реву толпы и неизвестности, оставив Джаббера стоять в тишине опустевшей раздевалки. Клетка встретила его ослепительным сиянием прожекторов, которые висели прямо над рингом, обрушиваясь на него водопадом. Свет был таким ярким, что на мгновение Занка ослеп, и мир вокруг превратился в расплывчатые пятна. Но еще громче света был ор. Гул, крики, свист, мат — все это сливалось в единый, оглушительный рокот сотни возбужденных голосов, который бил по барабанным перепонкам и вибрировал в груди. Помещение представляло собой просторный, темный зал какого-то заброшенного склада или ангара. Над рингом возвышался второй этаж-балкон, откуда на него смотрели как хищники. Вся эта масса людей, их дикая, жаждущая зрелища энергия, заставили Занку на секунду сжаться внутри. По спине пробежали мурашки. Но годы дисциплины, когда нужно было выступать перед строгими комиссиями и равнодушными генералами, взяли свое. Он сделал короткий, резкий выдох, мысленно отгородился от шума и сосредоточился на пространстве перед собой — на пустой еще клетке, огороженной железной сеткой. У самого подъема на помост, в тени, стоял Кев. Он был спокоен, как скала, но его глаза быстро, профессионально оценивали Занку. — Как я выгляжу? — первым спросил Занка, его голос прозвучал чуть хрипло, перекрывая шум. Кев обвел его взглядом с ног до головы, задержался на нарисованных тушью полосах и дико взъерошенных волосах. На его губах дрогнула тень улыбки. — По тебе можно звездную карту для начинающего астролога рисовать, — задумчиво ответил он. — Но выглядишь… подходяще. Ну что, готов? Занка кивнул, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как бинты плотно облегают костяшки. — Да. Думаю, да. — Отлично. — Кев указал большим пальцем через плечо на балкон второго этажа, нависающий прямо над клеткой. Там, в полумраке, у перил, угадывалась еще одна фигура. — Мы с Джабом будем сверху за тобой следить. Не подведи. На тебе вся моя ставка висит. Он ободряюще, но с силой похлопал Занку по плечу и растворился в толпе у ринга. Занка остался один. Он встряхнул плечами, как бы сбрасывая последние сомнения, и, поднявшись по нескольким ступенькам, шагнул в клетку. Уже стоя в центре, он ждал. Прожекторы пекли макушку. Крики толпы обрушивались на него волнами: «Энди! Энди! Энди!» и менее лестные выкрики в его адрес. Потом гул внезапно взметнулся еще выше. С другой стороны в клетку, с медленной, уверенной походкой грозного хищника, поднимался его противник. Мужчина был лысый, с массивным, квадратным черепом. Лет под тридцать. Он был, может, на пару сантиметров выше Занки, но казался шире за счет бугрящихся под кожей мышц плеч, груди и спины. Его торс напоминал высеченную из камня глыбу. Занка мысленно отметил главное: если этот человек повалит его на пол, прижмет своим весом к настилу — подняться уже не получится. Никак. Партер — смерть. Бой нужно было вести в стойке, держать дистанцию. Они оба подошли к центру ринга, где их уже ждал судья — поджарый мужчина в форме и кричащим в микрофон голосом. Он прокашлялся, а потом рявкнул, перекрывая на секунду толпу: — Тихо! Заткнитесь! Сегодня на ринге встречаются! — Он схватил руку Энди. — В красных шортах — наш многократный участник, двухкратный победитель — Энди! — Толпа взревела. — А в черных шортах — замена известного вам по крутейшим боям Брока — новый претендент — Занка! Визг толпы стал оглушительным. Это было море негатива, смешанного с азартом. Рефери понизил тон, обращаясь уже к ним двоим, его глаза были жесткими. — Хорошо, парни, слушайте внимательно. Бой будет честный. Без грязи. Без ударов ниже пояса, в пах, в спину. Без ударов головой, локтями в затылок. Если пойдете в партер — не держитесь за сетку. Слушайте только мои команды. Когда я скажу «Бой!» — начинаете. Удачи вам. Судья отошел к краю клетки. Занка и Энди на секунду встретились взглядами. Глаза противника были пустыми, холодными. Они коротко, по правилам, пожали друг другу руки. Ладонь Энди была твердой и влажной от пота. И тут грянуло: «БОЙ!» Звук был как выстрел. Кровь в жилах Занки взметнулась, превратившись в раскаленный свинец. Инстинты, загнанные годами тренировок в жесткие рамки, высвободились. Он принял боевую стойку — легкий полуприсед, кулаки у лица, вес на передней ноге. Противник не заставил себя ждать. Он сделал резкий выпад и запустил в Занку правый прямой такой силы, что воздух свистнул. Занка инстинктивно подставил предплечье, и удар пришелся по кости с глухим, болезненным стуком. Рука онемела до локтя. Но его тело уже работало на автомате. Не дав опомниться, он тут же всадил ответный, хлесткий джеб левой. Энди лишь чуть отвел голову, и удар скользнул по щеке. Занка отскочил назад, набирая дистанцию. Он занес ногу, изобразив замах на корпус. Энди, предсказуемо, опустил блок. И в этот момент Занка, словно пружина, сменил траекторию — нога взметнулась вверх и со всей силы, с характерным хлопком, врезалась ему в висок. Голова Энди дернулась в сторону. Он пошатнулся, глаза его на миг остекленели. Но не упал. Встряхнул головой и его взгляд стал еще злее. Теперь он рванулся вперед. Короткий, но страшной силы хук пришелся Занке прямо в солнечное сплетение. Воздух вырвался из легких со свистом. Занка согнулся, мир поплыл, и в этот момент в переносицу ему прилетел жесткий, точный прямой. Раздался хруст — негромкий, но отвратительно знакомый. Перед глазами вспыхнули белые искры, а потом весь мир окрасился в ярко-красный. Теплая, соленая кровь хлынула из носа, заливая губы, подбородок, капая на настил. Он едва удержался на ногах, пошатнувшись, и инстинктивно заблокировал следующий удар, который летел уже в челюсть. Отпрыгнул назад, отряхивая голову, пытаясь стряхнуть боль и звон. Теперь Энди наседал. Они сошлись в ближней, и начался обмен короткими, хлесткими ударами — джебами, хуками. Звук ударов по корпусу был похож на глухую дробь. Занка ловил звезды, его дыхание стало прерывистым, каждое движение отзывалось болью в ребрах. Но разум работал четко. Он заметил слабину: Энди, защищая голову и корпус, совершенно не прикрывал ноги. В какой-то момент Занка снова отскочил. Не давая опомниться, он с разворота нанес резкий, выверенный кик по внешней стороне голени противника, точно в то же место, куда бил раньше. Энди взвыл от неожиданной, острой боли и подкосился, его колено чуть не коснулось пола. И в эту долю секунды потери равновесия Занка вложил в правый крос весь вес тела. Удар пришелся точно в угол челюсти. Голова Энди отлетела назад, глаза закатились. Он рухнул на настил с тяжелым стуком. Занка, шатаясь, отступил. Он не кинулся добивать. Помнил. На земле — преимущество противника. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как кровь заливает рот, а сердце колотится где-то в горле, и ждал. Энди зашевелился. Судья начал отсчет, но тот, кряхтя, поднялся на ноги. Занка увидел, как тот теперь прихрамывает. Ноги. Бить по ногам. Это был ключ. Он снова пошел в атаку, чередуя удары. Кик по больной ноге — Энди вздрагивал и кряхтел. Потом серия ударов в голову — их противник блокировал, но теперь он был медленнее, раздражен. Занка пропустил несколько ответных — хук в челюсть, от которого мир на секунду пропал, и апперкот в корпус, выбивший последний воздух. Капа слетела, и он, сплевывая кровь, еле успел поймать ее и затолкать обратно. Голова гудела. Но он видел, как Энди все больше опирается на здоровую ногу. И тогда — еще один кик. Тот же замах, та же траектория, в то же самое место на голени. На этот раз раздался не крик, а сдавленный стон. Колено Энди предательски подогнулось, и он, не в силах удержать вес, рухнул на одно колено, упираясь рукой в пол. И Занка, собрав последние силы, совершил финальное движение. Он развернулся всем телом и нанес удар ногой — не кик, а почти что удар футболиста, с размаху. Голень со всей силой врезалась в бок головы Энди. Тот беззвучно рухнул навзничь, как мешок с песком, и не двинулся. Судья бросился к нему, отталкивая Занку, и начал громкий отсчет: «…ТРИ! ЧЕТЫРЕ!…» Гонг пробил, оглушительно, победоносно. Это был конец. Занка стоял, и вдруг все силы разом покинули его. Ноги превратились в вату, в глазах потемнело. Он сделал шаг назад, пошатнулся, и мир опрокинулся. Он грузно упал на спину рядом с поверженным противником, глядя в ослепительные прожектора, не в силах пошевелиться. Дыхание было хриплым, в ушах звенело, а по лицу текли две струи — одна соленая от пота, другая теплая и металлическая от крови. В клетку тут же ворвались люди с аптечками, водой, полотенцами. Толпа ревела — теперь уже смешанным гулом восторга и разочарования. Но для Занки этот шум уже превратился в далекий, не имеющий значения гул. Он лежал, чувствуя, как холодный потный настил впивается в спину, и просто пытался дышать. Он победил. Спустя вечность к клетке подошли несколько медиков. Их движения были резкими, практичными, без тени сострадания. Жгущей антисептиком тряпкой они грубо вытерли кровь с его лица и рук, наложили пластырь на самый глубокий рассек на брови и помогли зажать нос, чтобы остановить кровотечение. Боль была тупой и далекой, сквозь густой туман в голове. Занка все еще пытался прийти в себя. Мир плыл, звуки доносились как сквозь вату, сменяясь резкими, болезненными ударами в висках. С каждым вздохом в груди кололо. Собрав волю в кулак, он медленно, с тихим стоном, оторвал спину от холодного настила клетки и поднялся, чувствуя, как дрожат от перенапряжения мышцы ног. Голос звучал хрипло и чужим, когда он коротко, кивком, поблагодарил медиков за помощь. Каждый шаг по железной лестнице вниз, ведущей из клетки, отдавался в его черепе оглушительным, ритмичным стуком. Он просто хотел тишины. Тишины, чтобы этот назойливый гул в ушах наконец затих, чтобы пульсация в висках успокоилась. Плевать на награждение, на аплодисменты. Он больше сюда не вернется. Победил — и с него хватит. Где-то наверху, сквозь рев толпы, судья орал его имя, оглашал участников следующего боя, но для Занки это уже был просто белый шум. Он уже выбрался за тяжелые двери, ведущие в служебные помещения. Тошнота, кислая и навязчивая, подкатывала к горлу с каждой секундой. Его шаги были нетвердыми, тело вело в сторону. Добравшись до убогой раздевалки, он с трудом перевел дух. Дверь захлопнулась за ним, отсекая последние отголоски арены. Занка не пошел к шкафчику — он просто повалился на жесткую деревянную скамейку, уткнувшись лбом в прохладное дерево, и попытался отдышаться. Дышалось тяжело. Голова кружилась, в глазах плыли темные пятна. К горлу подступил плотный, неприятный ком, а тошнота, казалось, стала его вечным спутником. «Сотрясение, — тупо констатировал он про себя. — Легкой степени, наверное. Или не очень». Дверь в помещение с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В нее вбежал Джаббер, его лицо было искажено смесью восторга и остаточной тревоги. Не говоря ни слова, он схватил Занку в свои мощные объятия, тряся его с непривычной нежностью. — Мужик! Это было… Это было просто, просто охренеть! — выдохнул Джаббер, его голос дрожал от нахлынувших эмоций. — Я дышать перестал, когда он влепил тебе тот хук! У тебя капа вылетела, думал, все, конец! Он продолжал сжимать Занку в объятиях, и каждое прикосновение отзывалось новой волной боли в ушибленных ребрах. Занка изо всех сил пытался сделать вид, что с ним все в порядке, подавив новый приступ тошноты, едва не заставивший его вывернуть содержимое желудка прямо на пол. — Да, да… — прохрипел Занка, тяжелой, ватной рукой похлопывая друга по плечу, стараясь высвободиться. Джаббер, почувствовав его слабость, отпустил его, но пристально вгляделся в его лицо. — С тобой все хорошо? Ты какой-то бледный, — обеспокоенно пробормотал он, беря Занку за подбородок и аккуратно поворачивая его лицо к свету, внимательно осматривая. — Да, все в порядке, просто вымотался, — выдавил из себя Занка, пытаясь растянуть губы в подобие улыбки, которая получилась измученной и неестественной. — Ты точно… — начал было Джаббер, но его прервал новый звук. Дверь снова распахнулась, на этот раз более размеренно. На пороге стоял Кев, его ухоженное лицо сияло радостной, почти бесцеремонной улыбкой. — Занка, друг мой, ты был бесподобен! — провозгласил Кев, расставив руки. — Благодаря тебе я сорвал большой куш! Слушай, — его голос стал деловитым, — не хочешь на постоянку в бойцы? Я хорошо плачу. Очень хорошо. — Нет, не хочет, — резко и твердо ответил за Занку Джаббер, поднимаясь с колен и вставая между ним и Кевом. Его взгляд стал непробиваемым. — Понял, понял, — Кев театрально поднял руки в жесте сдачи, но ухмылка не сошла с его лица. — Честно говоря, в твою победу я не особо верил. — Я тоже, — хрипло выдохнул Занка, закрывая глаза. — Ну, с другой стороны, куда самоучке до профи? — не унимался Кев, пожимая плечами. — Он не шел в партер, — сквозь стиснутые зубы проговорил Занка, чувствуя, как тошнота накатывает с новой силой от этого разговора. — Хотя должен был понимать, что спокойно завалит меня там. — А, насчет этого… — Кев снисходительно хмыкнул. — Мне тут птичка нашептала, что его родной брат поставил немалые деньги на то, что он выиграет нокаутом. Красиво, с одного удара. Видимо, хотели выигрыш побольше получить, вот он и пытался уложить тебя в стойке, играл на публику. Жадность, брат, фраера сгубила. Занка опустил голову. Горькая правда вонзилась в него острее любого удара. Он выиграл не потому, что был лучше. Он выиграл лишь потому, что его противник сдерживал сам себя, загнал в глупые рамки жадности. Не победа. Жалкая случайность. Какое же он ничтожество… — Итак, Кев, уговор, — жестко напомнил Джаббер, отвлекая Занку от самобичевания. — Да-да, я помню, держу слово, — Кев вынул телефон, сделал вид, что что-то проверяет. — Обычно они тусуются в бильярдном клубе. Принадлежит отцу одного из этой шайки. Район южного моста, ближе к центру. Не пропустите — такой клуб там один. В их компании человек десять, плюс-минус. По стволам… — он сделал паузу для важности, — точное количество не скажу, но минимум три штуки держат при себе. — В какое время в клубе меньше всего людей? — спросил Занка, заставив себя сосредоточиться, несмотря на туман в голове. — Ночью. После трех, а то и четырех. В такое время порядочные люди в бильярд не играют, — усмехнулся Кев. — Можете попробовать через черный ход. На охране клуба мой старый знакомый стоит, маякнете ему, что от меня и он вас пропустит. Обычно они в вип-комнате сидят. Она там одна, так что не промахнетесь. В целом все. — Спасибо, — коротко и без эмоций бросил Джаббер, протягивая руку для прощального, крепкого рукопожатия. Кев пожал ее, затем потянулся к Занке. Тот вяло подал свою руку — пальцы почти не слушались. Кев пожал ее с легкой, снисходительной усмешкой и, кивнув, удалился, оставив в раздевалке тяжелое молчание, нарушаемое лишь прерывистым дыханием Занки. — Давай переоденем и отведем тебя домой, — с теплотой произнес Джаббер.