Довези меня до дома

— Нет… — выдавил из себя Занка. Звук был похож на каплю, упавшую на асфальт. Такой же глухой и пустой. Словно его голос потерял всю силу. Он смотрел на могилу. На буквы, выбитые в камне. Занка смотрел на них, и они расплывались перед глазами, превращаясь в мутные пятна. — Что нет? — лопата незнакомца пониже с лязгом вошла в землю рядом с могилой. Занку дернуло. Всем телом. — Я не… — он запнулся, делая шаг назад. Ноги стали непослушными, будто налились свинцом. Он чувствовал как холодный пот выступает на спине, как мир сужается до одной точки — Вы не будете этого делать… Голос сорвался и звучал тяжело, надломленно. Незнакомец, тот что пониже, некоторое время изучающе смотрел на Занку. На его лицо, застывшее в оцепенении. На его глаза, прикованные к одной точке. Потом он перевел взгляд на надгробие. На имя. — Бля, — выдохнул он, и в этом выдохе была усталость. — Твой знакомый, что ли? — Он провел рукой по волосам. — Неловко вышло, братан. И что нам теперь с тобой делать? Занка не ответил. Он все еще стоял в ступоре, просто не мог поверить в такой исход. Не мог поверить, что его привело сюда — не ноги, не случай, а что-то другое, что-то неизбежное, то, что должно было случиться, потому что мир не может быть устроен иначе. — Он видел наши лица, — пробасил второй, тот, что повыше, с тяжелым взглядом и руками, которые уже сжимали черенок лопаты. — Еще пойдет в мусора, все распиздит. Нельзя его просто отпускать. Ты сам знаешь. В его голосе не было злобы. Только усталая уверенность человека, который привык считать варианты и выбирать самый безопасный. Для себя. — Ладно, — первый вздохнул, и в этом вздохе Занка вдруг услышал что-то, от чего внутри все оборвалось. — Ты пока начинай. А я поговорю с ним. Может, договоримся. Может, он умный парень и поймет, что ему выгоднее молчать. Высокий парень кивнул. Поднял лопату. Занес ее над головой. И вонзил в давно огрубевшую, промерзшую землю. Казалось, прозвучал гонг. Тяжелый, похоронный звон разнесся по кладбищу, ударил в деревья, отразился от надгробий, вернулся искаженным эхом. Этот звук прошел сквозь Занку и разорвал что-то внутри. Тело Занки само двинулось. Он даже не понял, как это произошло. Как его руки сжались вокруг дерева. Как ноги оторвались от земли. Как он рванул вперед, туда, где высокий парень уже заносил лопату для второго удара, туда, где в земле зияла свежая дыра. Удар пришелся в висок. Тяжелый и звонкий. Кажется, что-то хрустнуло под железом. Занка чувствовал только, как сквозь мышцы проползает вибрация. Тело с глухим стуком упало на землю. —------- — Не уходи, пожалуйста… — дрожащими губами молил Дэрил, вцепившись в руку Джаббера. Маленькие пальцы сжимали его запястье, не давая сделать и шагу. В голосе мальчика дрожала такая отчаянная мольба, что у Джаббера что-то оборвалось внутри. Он смотрел в эти широко распахнутые, полные слез глаза, и внутри него что-то трещало. Это был тот самый звук, который он слышал когда-то в детстве. Джаббер глубоко вздохнул, чувствуя, как воздух царапает горло, и плотнее укутал детей одеялом. Его руки дрожали. — Я скоро вернусь, — прошептал он, наклоняясь к самому лицу Дэрила, заглядывая в эти блестящие, мокрые глаза. — Я обещаю. Мне просто нужно… нужно найти Занку. Он ушел, и я должен убедиться, что с ним все в порядке. — Вы помиритесь?.. — голос Сью был непривычно тихим. Она лежала, прижавшись к брату, и в ее огромных глазах плескался такой страх, что Джабберу захотелось выть. Она смотрела на него, и в этом взгляде было все: и надежда, и отчаяние, и детская, беспомощная вера в то, что взрослые всегда могут все исправить. — Конечно, — улыбнулся Джаббер, но губы дрогнули. — Конечно, помиримся. А теперь ложитесь спать, — он провел ладонью по волосам Дэрила, потом Сью, успокаивая. — Закрывайте глазки и спите. А утром, когда проснетесь, Занка уже будет здесь. И вы поиграете, хорошо? Дети шмыгнули носами, всхлипнули тихо-тихо, но слова брата, его голос, его обещание сделали свое дело. Они закрыли глаза, прижались друг к другу и спрятали лица в подушки. Он осторожно, чтобы не скрипнула дверь, вышел из детской. Замер на пороге. Обернулся. Задержал усталый, разбитый взгляд на двух маленьких фигурах, обнимавших друг друга под одеялом. Они верили ему. Верили, что все будет хорошо. Верили, что он сможет все исправить. А он стоял в коридоре, чувствуя, как внутри осколки впиваются в сердце, и понимал, что не знает, как это сделать. Не знает, где искать Занку. Не знает, захочет ли тот его слушать. Не знает, сможет ли он сказать те слова, которые нужно сказать. Дверь в детскую он закрыл почти беззвучно. Прислонился лбом к холодному косяку, закрыл глаза. В груди саднило, в висках стучало, на языке вертелось одно имя. Он выпрямился, нашел в себе силы оторваться от двери. Надел куртку, нашарил в кармане ключи от квартиры. — Я найду тебя, — прошептал он в пустоту. — Я все расскажу. Все, что ты хочешь знать. Только вернись. Никто ему не ответил. Только густая тишина, разгромленной квартиры, давила на плечи. —------ Занка перестал дышать. Воздух застрял где-то в горле. Руки сами собой разжались, пальцы, только что сжимавшие черенок лопаты с такой силой, что побелели костяшки, теперь безвольно повисли вдоль тела. Лопата с глухим стуком упала на сырую землю. Он смотрел, не в силах оторвать взгляд. Высокий парень лежал на земле, неестественно вывернув руку, и из-под его головы медленно, неумолимо растекалась лужа. Она расползалась по могильной земле, пропитывая ее. Незнакомец, тот что пониже, с усталыми глазами, которые теперь расширились от ужаса, попятился назад. — Ты… — выдавил он, и голос его, еще недавно такой уверенный, теперь дрожал от страха и неверия. Занка с трудом перевел на него свой ошарашенный, почти безумный взгляд. Глаза их встретились — и от этого взгляда незнакомец дернулся, как от удара током. Он увидел в глазах Занки то, что заставило его кровь заледенеть. — На! На! — закричал он, и крик его прозвучал неестественно высоко. Руки его тряслись, когда он начал лихорадочно вытряхивать содержимое своих карманов. Скомканные купюры, мелочь, зажигалка, ключи. — Забирай! Все забирай! Только дай уйти! Я ничего не видел! Обещаю, я никому не скажу! Никогда! Занка продолжал стоять, не двигаясь, не реагируя. Он смотрел на мелочь, рассыпавшуюся у его ног, на купюры, которые ветерок начинал шевелить, на зажигалку, упавшую прямо в лужу крови. Незнакомец, вытряхнув последний цент из кармана, сделал еще шаг назад, потом второй, третий. Его движения становились все быстрее, все отчаяннее, и вот он уже пятится так резко, что спотыкается о собственные ноги, едва не падает, но удерживает равновесие. А потом разворачивается и бежит. Бежит, не оглядываясь, исчезая в темноте. И снова тишина. Только лужа крови становится все больше, растекаясь по земле, подбираясь к надгробию. Занка стоял, глядя на тело, и не мог пошевелиться. Ноги стали ватными. Он сделал шаг. Ноги подкосились, но он удержался. Еще шаг. Еще. Каждый давался с трудом, будто он шел по болоту, которое засасывало его все глубже. Он опустился на колени рядом с телом, не чувствуя, как сырая земля пропитывает джинсы. Рука дрожала, когда он протянул ее к шее парня. Пальцы коснулись остывающей кожи, нащупали сонную артерию, прижались к ней в поисках пульса. Тишина. Осознание ударило под дых. Занка резко втянул в себя воздух. Его бросило в жар, потом в холод, и он, как ошпаренный, отпрянул от тела, дернулся назад, пытаясь вскочить, но ноги не слушались, и он, не удержав равновесия, рухнул на землю, ударившись копчиком. Он сидел на могильной земле, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. На пальцы, которые только что касались чужой шеи. На ладони, которые сжимали лопату. На них не было крови. Он убил человека. Эти слова крутились в голове, как заевшая пластинка, и никак не хотели останавливаться. Он убил человека. Его всю жизнь учили этому, но никто не рассказал о последствиях. Он убил человека. Занка сжал голову руками, вцепился пальцами в волосы, дернул с силой, пытаясь заглушить эту боль физической. Не выходило. Она была внутри, разъедая его. Он убил человека. Он сидел на холодной земле, глядя в темноту, и не знал, что делать дальше. Занка поднял голову к небу. Звезды равнодушно смотрели на него. Он убил человека. И ничего уже не исправить. —------- — Значит, не приходил? Джаббер бежал по ночной улице, петляя между редкими фонарями. Он вглядывался в каждый темный переулок, в каждую подворотню, в каждую тень, которая могла оказаться человеческой фигурой. Сердце колотилось где-то в горле. Для весенней ночи было довольно прохладно. Ветер пробирался под куртку, заставлял ежиться, но Джаббер не чувствовал холода. Только липкий страх, который разливался по телу. — Нет, а что? Что-то случилось? — голос Рие из динамиков телефона звучал встревоженно. — Да так, повздорили, — недовольно буркнул Джаббер, стараясь, чтобы голос звучал как можно более беззаботно. — И он решил устроить себе ночную прогулку. Он пытался говорить легко, даже с некоторой насмешкой, но где-то под сердцем заскребло. — Может, нам приехать? — предложила Рие, и в ее голосе была четкая готовность. — Не стоит, — отрезал Джаббер, может быть, резче, чем хотел. Он перевел дыхание, заставил себя говорить спокойнее. — Все нормально. Он не мог далеко уйти. Найду его, поговорим, и все будет как обычно. Ты же знаешь, как это происходит. Он врал. Они оба это знали. Но он не мог позволить Рие влезать. Не сейчас. Не когда внутри все кипело от обиды, от злости, от страха. — Как скажешь, — вздохнула Рие, и в этом вздохе было столько сомнения, что Джаббер почти передумал. — Но держи меня в курсе, ладно? Если он появится у нас, я сразу сообщу. — Спасибо. — Да не за что, — отозвалась она, а потом, после паузы, спросила: — Он без ключей ушел? — Да, — вздохнул Джаббер. — Идиот, — цыкнула Рие, и в этом коротком слове было столько родной злости, что Джаббер почти улыбнулся. Почти. — Ладно, — сказал он, вглядываясь в очередной темный проулок, — я дальше побежал. На связи. — Ага. Только потом расскажи, из-за чего поссорились, — добавила она уже на прощание. — Ну, если не секрет. — Ага, — ответил Джаббер, зная, что не расскажет. Он сбросил звонок, убрал телефон в карман и прибавил шагу. Он уже обзвонил всех знакомых. Никто ничего не знал. Никто не видел Занку. Никто не слышал о нем. Словно сквозь землю провалился. — Где ты, придурок? — сквозь зубы выдавил Джаббер. Джаббер провел рукой по лицу, чувствуя, как холодный пот смешивается с влагой, выступившей на глазах. Он не плакал. Он просто… боялся. Боялся так, как не боялся ничего в жизни. Даже когда сам стоял под дулом пистолета — он не боялся так, как сейчас. Он снова рванул вперед, вглядываясь в темноту, вслушиваясь в тишину, и молился всем богам, которых не знал. —------ Что делать? Что делать? Что делать? Этот вопрос пульсировал в висках, стучал в затылке, разрывал грудную клетку изнутри. Он сильнее впился пальцами в волосы и рванул в разные стороны. Физическая боль была единственной, которая сейчас имела значение — она перекрывала ту, что жгла изнутри, ту, что не давала дышать. Челюсти сжались с такой силой, что в тишине кладбища послышался тошнотворный скрежет, но он не мог их разжать. Не мог. Потому что если разожмет — закричит. А если закричит — не сможет остановиться. Он в панике водил дикими глазами по темноте кладбища. Взгляд метался, не находил точки опоры, не мог зацепиться ни за что, чтобы остановить это безумие. А в горле собирался тугой, плотный ком — он душил… Глаз зацепился за черенок лопаты. Той самой. Той самой, которой он совершил необратимое. Той самой, которая лежала сейчас на земле, блестя металлом в лунном свете, и ждала. Ждала, когда он снова возьмет ее в руки. На трясущихся ногах он подполз к ней. Пальцы, дрожащие, холодные сомкнулись вокруг черенка. Лопата была тяжелой. Дрожь пробрала все тело — от кончиков пальцев до корней волос, от пяток до макушки. Он трясся, как в лихорадке, и не мог остановиться. Не мог. Может, если он сейчас правильно ударит, то все это закончится? Если он сделает это быстро… Занка в ступоре смотрел на поблескивающий металл в свете луны. Лезвие лопаты было мокрым. Он повернул ее, так, что боковая сторона, острая оказалась направлена ему в лицо. Вверх. К тому месту, куда нужно ударить, чтобы все закончилось. Все закончится здесь и сейчас. Это будет честно. Это будет правильно. Тугой ком в горле не хотел рассасываться. Наоборот, он становился все плотнее, все больше, перекрывая дыхание. Занка покрепче схватил деревянный черенок — пальцы побелели, впились в шершавое, холодное дерево — и отвел лопату чуть назад. Совсем немного. Чтобы размахнуться. Когда-то, стоя с отцом на церемонии захоронения солдат, погибших в горячих точках, тот сказал ему, что в смерти нет чести. Он сказал это холодно, как констатировал факт. «Смерть — это поражение, Занка. Проигрыш. Слабые умирают, сильные выживают». Но ведь в такой жизни, как у него сейчас — тоже нет чести? В жизни, где ты стоишь над трупом, сжимая в руках орудие убийства, и не знаешь, что делать дальше. А Джаббер говорил ему, что любой достоин наказания, но не смерти. Занка осекся. Лопата замерла в воздухе, не закончив движения. Воспоминания об этом наглеце — о его тупых, неуместных шутках, о его громком, заразительном смехе, о его хриплом, сонном голосе по утрам, о его фиолетовых глазах, таких родных — хлынули рекой, прорвали плотину, которую он пытался держать. Глаза, которые щурятся, когда он смеется. Глаза, которые темнеют, когда он злится. Глаза, которые смотрят на Занку так, будто он самое ценное, что есть в этом мире. Тихие, сдавленные рыдания сотрясли тело, и он прижался лбом к холодному металлу лопаты. Металл был ледяным, обжигающим, но эта боль была такой ничтожной, по сравнению с той, что рвала его изнутри. Он не мог оставить Джаббера. Ему есть, что терять, тому парню, наверное, тоже… — Не могу... — вырвалось из горла, и это был почти вой. Он согнулся еще больше, лбом упираясь в лопату, руками сжимая черенок так, что дерево, казалось, сейчас треснет. Слезы, обжигающие, медленным тяжелым ручьем текли по лицу, капали на кладбищенскую землю, пропитывая ее виной и сожалением. Плакал навзрыд, как ребенок, как тот маленький мальчик, который когда-то сидел на дне колодца и молился, чтобы его не стало. Плакал и не мог остановиться. Мысль пришла сама. Он вдруг понял, что не может оставить все как есть. Не может уйти, бросив тело. Не может позволить, чтобы его нашли здесь, на могиле отца Джаббера. Это будет последним ударом по тому, кого он любил. Он уже чувствовал, как желчь подбирается к горлу, когда вставал на ноги. Ноги подкашивались, но он держался. Он должен. Занка осмотрелся по сторонам, вытирая слезы рукой, размазывая их по лицу вместе с грязью. Невзрачная могила какой-то женщины. Судя по датам, она умерла совсем недавно — земля вокруг была еще рыхлой и свежей. Хоронили, видимо, сегодня. Занка стоял над ней, сжимая в руках лопату, и не мог поверить, что он правда сделает это. Что он сейчас сделает то, что совсем недавно пытался остановить. "Это все бредовый кошмар", — думал он, глядя на свою тень, колеблющуюся в лунном свете. "Я сейчас проснусь. Я обязательно проснусь". Лопата в его руках будто стала в десятки раз тяжелее. Она тянула его вниз, к земле, к грязи, на самое дно человеческой морали, откуда нет возврата. Он чувствовал, как она давит на плечи, как сгибает спину, как заставляет опускаться все ниже, ниже, ниже. Дрожа всем телом, он воткнул лопату в могильную землю. И разрыдался. Опять. — Простите... — вырвался хрип из его горла полный отчаяния, боли и стыда. — Простите меня… Пожалуйста… Еще один замах. Лопата вошла в землю глубже. Его почти вырвало. — Простите... Простите... Простите... — слова смешивались со слезами, с хриплым, сбивчивым дыханием, с тем ужасом, который переполнял его изнутри. Слезы текли по щекам, и каждая капля была доказательством его ненависти к себе. Его отвращения. Он трясся от всхлипов, но продолжал копать. Земля поддавалась легко. Слишком легко. — Простите... я не хотел... это случайно... я не хотел... — слова лились бесконечным потоком, исповедью перед теми, кто уже ничего не слышал. Он копал и рыдал, копал и рыдал, копал и рыдал, пока яма не стала достаточно глубокой. —------ Посторонние звуки не доходили до него. Мир вокруг стал ватным, приглушенным, словно он смотрел на него сквозь толщу мутной воды. Он шатаясь, в какой-то странной прострации, шел по темной, безлюдной улице. Он не знал, куда идет. Не знал, зачем идет. Просто шел, потому что остановиться было страшнее. Взгляд был направлен в никуда. Он смотрел на асфальт, на свои грязные, в земле и крови, кроссовки, но не видел ничего. Пустота. Внутри и снаружи. Но почему-то его внимание, вопреки всему, привлекла одинокая телефонная будка, стоявшая в свете фонарного столба. Она была старой, с облупившейся краской и закопченным стеклом. Он поплелся к ней. Дверь будки открылась с противным, ржавым скрипом, и он зашел внутрь, сразу оказавшись в тесном, душном пространстве, пропахшем мочой, сигаретным дымом и еще чем-то, что он не мог определить. Руки, дрожащие, на автопилоте нашарили в кармане монету — двадцать центов, которые он не помнил, откуда взял. Не помнил, как они там оказались. Не помнил, зачем полез в карман. Не помнил, чей номер набирает. Пальцы сами, без его воли, нажали на кнопки. Цифры складывались в комбинацию, которую он знал наизусть. Гудки. — Да?.. — послышался наконец женский, сонный голос, и этот звук резанул по Занке, как лезвие. Больно. Он спиной сполз по холодной стене кабинки и осел на грязный пол. Колени подогнулись сами, тело обмякло, и он сидел теперь, прижавшись спиной к стеклу, и чувствовал, как дрожь сотрясает его с головы до ног. Рыдания снова схватили за горло, не давая дышать. Он зажал рот ладонью, пытаясь сдержать их, но не смог. Из горла вырвался громкий, сдавленный всхлип, потом еще один, еще. — Кто это?.. — голос на том конце провода стал тревожным. Занка уткнулся лбом в согнутые, дрожащие колени, сжался в комок, пытаясь стать маленьким, чтобы исчезнуть. — Мам… — вырвалось из него, и это слово было таким слабым, таким отчаянным, что он сам испугался своего голоса. Он всхлипывал дрожащими, распухшими губами, рыдая еще сильнее, чувствуя, как слезы заливают лицо, как нос закладывает, как дыхание перехватывает. На той стороне несколько секунд молчали. Тишина была давящей. — Занка?.. — голос матери дрогнул, и в этом одном слове было столько надежды и столько боли, что ему захотелось бросить трубку. — Мам… — только и смог повторить он. — Занка, боже мой! — голос ее стал живее, в нем прорезалась та самая, знакомая с детства материнская тревога. — Что случилось? Где ты? Давай я приеду за тобой? Сейчас, я только оденусь… Она так беспокоилась за него. Так искренне, так отчаянно, будто не было этих лет молчания, будто он не ушел из дома, хлопнув дверью, будто она не выбирала между ним и отцом. Будто он не совершил необратимое. Занке стало от этого тошно. Желчь снова подступила к горлу, и он сглотнул, зажмурился, вжимаясь лбом в колени. — Мам… я… я… — слова застревали, не шли, душили его. — Что такое? — она уже не спала, он слышал, как она ходит по комнате, наверное, ищет одежду. — Скажи, что случилось, Занка. Где ты сейчас? Ты в безопасности? — Мам… я… столько всего натворил… — свободной рукой он попытался вытереть слезы, но они текли бесконечным потоком. — Ты можешь рассказать мне все, — голос матери стал мягче, такой, какой он помнил из самого раннего детства, когда она сидела у его кровати и читала сказки на ночь. — Что бы ты ни сделал, Занка. Ты мой сын. И я буду любить тебя, чтобы ты ни сделал. — Я… — Он открыл рот, чтобы сказать. Сказать все. Про убийство, про кладбище, про кровь, которая не смывается с рук, про тело, которое он закопал в чужой могиле, как бездомную собаку. Слова требовали выхода. Но он не мог. Не мог сделать это с ней. — Ты? — мягко подтолкнула его мать, и в ее голосе слышалась такая нежность, что у него защемило сердце. Он с силой врезался затылком в стекло будки, зажмурив глаза, и в отрицании замотал головой, как будто пытаясь вытряхнуть из себя правду. — Мам… — выдохнул он, и голос его сорвался. — Я… я гей… Сам не знал, зачем сказал это. Может, потому что это была единственная правда, которую он мог сейчас сказать. Может, потому что это было проще, чем сказать, что он убийца. Повисло тяжелое молчание, нарушаемое только его собственными, сдавленными рыданиями. — Ох… — выдохнула наконец женщина, и в этом выдохе смешались удивление и расстерянность. — Это, конечно… неожиданно, Занка. Но это не повод рыдать, сынок. Ты же знаешь. Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями. — Спасибо, что сказал мне, — продолжила она, и голос ее стал тверже. — Я знаю, как сложно об этом говорить. Я знаю, что твой отец… что у нас в семье… Но я, — она запнулась, и он услышал, как она всхлипнула, — я уже потеряла тебя один раз, Занка. Я не допущу этого больше. Слышишь? Я люблю тебя любым. И приму любое твое решение. — Прости… — прохрипел он, сильнее вжимаясь затылком в стекло, будто хотел пробить его. — Прости меня, мам… — Тебе не за что извиняться, — ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Такое просто случается. С людьми случается. Это не выбор, это… это просто ты. А я люблю тебя. Любого. Он закрыл глаза, чувствуя, как эти ласковые слова обволакивают его и думал, что не заслуживает их. — Лучше скажи, — голос матери стал чуть живее, в нем появилась осторожная надежда, — у тебя есть кто-нибудь? Кто-то, кто о тебе заботится? Он громко, навзрыд разрыдался, не в силах сдержать это. Из динамиков донесся испуганный, отчаянный вздох матери. — Да… — выдавил он сквозь рыдания. — Есть… парень. Джаббер. И это родное имя вызвало в нем такую боль, что он громко, не сдерживаясь, взвыл куда-то в небо, скрытое грязным, потолком телефонной будки. Джаббер. Джаббер, который, наверное, уже спит. Который даже не знает, что его парень стал убийцей. Который, если узнает, возненавидит его. Который будет прав. Прав на все сто. — Боже, Занка, тише, тише, — голос матери стал испуганным и умоляющим. — Прошу тебя, успокойся. Где ты? Я сейчас приеду за тобой. Я вызову такси, я… — Не надо, — перебил он, хрипло. — Не надо, мам. Я просто… я просто хотел сказать тебе… — Ты уверен? — в ее голосе слышалось сомнение. — Да… — выдохнул он. — Я люблю тебя, мам… — Ох… — она всхлипнула, и он услышал, как она плачет. — Я тоже люблю тебя, Занка. Когда отца не будет дома в следующий раз… ты можешь приехать. Можешь даже со своим… мальчиком. Я так хочу тебя увидеть. — Я постараюсь… — пообещал он, и это было единственное обещание, которое он мог сейчас дать. — Не стоит плакать из-за этого, — голос матери стал успокаивающим. — Все хорошо, сынок. Только… только, прошу, не дай отцу узнать об этом. — Хорошо… — Я знаю, — сказала она, и в ее голосе появилась та самая, знакомая с детства гордость, — ты у меня хороший парень. И тому мальчику сильно с тобой повезло. Поэтому не беспокойся об этом. Вытри слезы и иди спать. Все будет хорошо, Занка. Ты услышал меня? Все будет хорошо. Он открыл рот, чтобы возразить, но в трубке раздались короткие гудки. Деньги кончились. Он остался сидеть на холодном, грязном полу телефонной будки, прижав к уху трубку, и слушал, как она гудит. Один на один со своим грехом, о котором так и не смог рассказать. Трубка выпала из ослабевших пальцев и повисла на шнуре, раскачиваясь, как повешенный.