Никто не уходит

Мика поднял голову и, словно повинуясь неведомой силе, безотчетно направился в спальню Винсента. Шаги сами несли его туда, сам не зная зачем. Дверь распахнулась, и он шагнул в полумрак комнаты. Винсент сидел на краю кровати, спиной к нему, погруженный в бумаги. - Убирайся, — бросил он, не поднимая взгляда. — Сегодня спи в своей комнате. Мика замер, словно пораженный громом. - В своей, — повторил Винсент, и в его голосе прозвучала сталь. — Отныне ты можешь входить сюда только с моего разрешения. Мика стоял, не в силах сдвинуться с места. Винсент наконец поднял глаза. В них не было ничего, кроме холодной решимости. - Я сказал, иди. Мика вышел. Дверь за ним сомкнулась с тихим щелчком, отрезая его от прежнего мира. Он шел по коридору, словно во сне, не чувствуя земли под ногами. Заперся в своей комнате, привалился к двери. Он должен был радоваться. Наконец-то один. Наконец-то свободен от страха, от подчинения, от необходимости делить постель. Но внутри зияла пустота. Он прошел в ванную, и горячий душ, казалось, только усиливал жгучую боль, пытаясь смыть с себя воспоминания о прошедшем дне. Он лег в постель, коснулся пальцами припухших, все еще ноющих губ. За стеной царила тишина. Винсент не пришел. Утром Мика проснулся. Первые лучи рассвета едва пробивались сквозь занавески. Он оделся и спустился на кухню. Грета и Марта уже были там, поглощенные своими утренними хлопотами: Грета месила тесто, Марта чистила овощи. Третьей женщины, Лены, не было. - Доброе утро, — тихо сказал Мика. - Доброе, — буркнула Грета, не поднимая глаз. Мика огляделся. Лена исчезла. Вместо нее у плиты стояла незнакомая девушка. - Где Лена? — спросил он. Грета и Марта обменялись испуганными взглядами и промолчали. Мика ждал. Тишина давила на уши. - Я спросил, где Лена? — его голос дрогнул. - Не знаем, — быстро произнесла Марта, отворачиваясь к плите. Мика смотрел на них, и понимание, холодное и горькое, затопило его. Он больше не спросит. Он подошел к кофемашине, сделал себе чашку кофе, поставил на поднос и отправился наверх. Кабинет встретил его молчаливой тишиной. Винсент сидел за столом, погруженный в бумаги. Не удостоил Мику даже взглядом. Мика поставил поднос. Винсент взял чашку, сделал глоток. Ни слова. Мика замер у стены, ожидая. - Подавай завтрак, — бросил Винсент, так и не взглянув на него. Мика вышел, направляясь в столовую. Расставил тарелки на столе, как обычно. Винсент вошел, сел молча и тут же принялся есть. Мика остался стоять у стены. - Садись, — Винсент кивнул на стул, напротив. Мика замер. Стул. Напротив. Не рядом, не на колени. Напротив. Он сел. Винсент продолжал есть, совершенно не обращая на него внимания. Мика взял вилку. Смотрел на мужчину, который сидел всего в полуметре, но казался теперь бесконечно далеким. Ему хотелось что-то сказать. Спросить, почему он не сажает его на колени. Почему не кормит с рук. Почему не смотрит. Винсент поднял глаза. В них не было ни тепла, ни злости. Ничего. Мика промолчал. Они ели в гнетущей тишине. Потом Винсент отодвинул тарелку, встал и вышел, не проронив ни слова. Дверь закрылась. Мика остался сидеть, уставившись на пустой стул, напротив. Слезы сами собой потекли по щекам. Он не понимал, что происходит. Почему он плачет. Почему ему так больно. В столовую вошел дворецкий. - Господин уехал в командировку, — сообщил он без тени сочувствия. — Его не будет несколько дней. Мика поднял голову. - На это время вы освобождаетесь от домашних обязанностей. Можете заниматься чем хотите, но покидать дом запрещается. - А где Лена? — спросил Мика, словно цепляясь за последнюю ниточку. Дворецкий бросил на него взгляд, лишенный всяких эмоций. - Это тебя не касается. Думай о себе. Он вышел. Мика остался один. Сидел за огромным столом, глядя на пустую тарелку Винсента, на свою, нетронутую. Слезы продолжали течь. Он не знал, что делать. Не знал, куда идти. Впервые за все эти недели он был свободен. И впервые за все это время он не знал, чего хотеть. Он встал, вышел из столовой, прошел в свою комнату, упал на кровать. За стеной было тихо. Мужчина уехал. Лена исчезла. Мика остался один. Он закрыл глаза. И понял, что за эти недели он привык не к свободе. Он привык к нему. К его рукам, к его голосу, к его губам, которые целовали больно, но оставляли после себя тепло. Теперь его не было. И Мика не знал, как жить дальше.