Молчание и Мука

«Добро — возможно, зло — неизбежно. Зло должно быть в мире, ибо добру бы не было цены. Но попытки стать добрее делали всё хуже и хуже и в итоге превратили меня в чистое зло. Нет смысла уже продолжать жизнь, я провалилась. Фу, как в сердце тяжело. Хотелось стать мечом справедливой мятежности, а в итоге с первой же секунды меня пожирает бесконечное чувство разочарования, вины и зло... Зло...» — с такими мыслями проснулась Могильникова. Она не могла встать. Она лежала обессиленная. Утром её, к счастью или, быть может, к сожалению, навестила Наташа. Она сразу поняла, что Могильникова лежит на одре смерти, и помогает ей — даёт лекарства, кормит. Могильникова смотрела в потолок и не моргала. Увиденное повторялось раз за разом в её воспоминаниях. Память — вещь несправедливая: счастье она забудет, а горе будет помнить всегда. Сердце её билось то быстро, то медленно, голова горела. «И вечно так. Самых сильных, добрых и правильных не принимают, сжигают на костре. Вот вам и добро. Жанна д'Арк тоже была сожжена за свою доброту. То же самое будет и со мной... если не остановиться. Хотя сейчас её возвели в разряд святых. Так что же лучше? Быть распятой за доброту и в будущем стать святой или же добиться своего через зло в этой жизни? Хотя для кого-то Жанна д'Арк тоже была злодеем. Итог таков, что людям ничем не угодить, так что лучше жить для себя. Но почему жить для себя так сложно и мучительно? Это уже природа человеческая, я должна побороть её», — мысли крутились вихрем в её голове. Жанна д'Арк и восхищение ею были половиною этих мыслей. «А хотя молчание — это большой талант, и моя идея верна, так что я буду бороться до конца. Может, сама кого-нибудь убью». На этой мысли дрожь прошла по её спине, она вскочила и села на кровати. «Боже мой! Я, кажется, с ума схожу. А может, заподозрят и в психушку заточат? Нет, не отдамся! А что с юридической стороны? А что, если они меня в убийстве заподозрят? И посадят. Боже, нет!» — она очень встревожилась, и вдруг в комнату постучали. «А вот и за мной пришли...» — подумала она и кое-как встала, чтобы открыть дверь. На пороге стояли Наташа и почтальон. — Что такое? — спросила Могильникова, тревожно глядя на Наташу. — Вам повестка, — прозвучал голос почтальона. Он был приятный на вид, высокий и поглядывал на Могильникову украдкой. — Повестка? Откуда? — встревожилась Могильникова. Она тут же подумала о том, что её вызывают в участок. — Вроде из поликлиники, я точно не знаю, — сразу ответил почтальон. Могильникова ещё больше встревожилась. Уж лучше её бы посадили в тюрьму, но только не в «дурку». Она очень боялась, что её сочтут за сумасшедшую. Почтальон с вежливой улыбкой протянул повестку. Могильникова взяла её. — Я сейчас пойду, — сказала она, даже не прочитав, что от неё хотят в повестке. — Тебе ведь плохо, погоди пока, пока тебе лучше станет, — сказала Наташа. — Нет, сейчас, — капризно сказала Могильникова и закрыла дверь. Она стала одеваться. «Всё, точно конец. Там в конторе уже знают об убийстве, а в поликлинике подумают, что я с ума сошла. Кончено». Она вышла из дома и, покачиваясь, пошла в нужную поликлинику. Она со смерти отца ненавидела больницы и врачей. Она не простит им той роковой ошибки, которую они совершили, того безразличия, которое они проявляли. Её воротило от одного запаха больницы, не говоря уже о её виде. Могильникова заходит туда и сразу морщится, а голова начинает кружиться. Она подошла и молча показала повестку. Её приняли сурово и указали, куда ей надо идти. Только сейчас она поняла, что её вызвали на диспансеризацию, и сильно напряглась. Надо было пройти ещё и проверку у психиатра. Повсюду был запах дезинфекции. Медсёстры выкликали разные фамилии. Голос в голове заглушал всё. Она стояла в огромной очереди, как вдруг подслушала разговор одной медсестры с каким-то письмоводителем из участка. — Слышала насчёт вчерашнего убийства портнихи? — говорил письмоводитель. — Ага, да, да. Ужас какой-то! — вскричала медсестра. Могильникова прикрыла рот от ужаса. Глаза её расширились. — Десяток ранений и украдены ключи от дома! Дом был открыт, и оттуда украли множество вещей. Следствие идёт очень серьёзно, — говорил он. — Мне страшно! А вдруг он и на меня нападёт? — проговорила медсестра. — Да не бойся ты, поймаем мы его! Послушай, мне кажется, там был свидетель. Лично моё мнение. Могильникова вздрогнула после этих слов письмоводителя, и воздух перестал доходить до её мозга. Она попятилась к выходу, но ноги её подкосились, в глазах потемнело; она попыталась удержаться, держась за дверь, но не выдержала и повалилась на пол, в обморок. Того, что было дальше, она, конечно же, не помнит. Проснулась она в одном из кабинетов. Она лежала на койке, в комнате находились тот же письмоводитель и та же медсестра. Когда она очнулась, медсестра подбежала со стаканом воды. Могильникова не приняла её и сразу встала. — Да-а, гражданка, — протянул письмоводитель Никита Петрович Колесников, — проблемы у вас. Плохо себя чувствуете? — Приболела, — ответила Могильникова несвязно. — Вы сильно больны, — сказала медсестра. Могильникова сморщилась. — Вы не спите? — Есть такое. — Скажите, а где вы были вчера ночью? — спросил вдруг Колесников. Его маленькие серые глаза стали ещё уже, ибо он щурился. Лицо его было чисто выбрито, роста он был среднего, волосы были русые. — На улице, — ответила Могильникова. «Соврать, но не сильно». — Так поздно? — изумился Колесников. — Ну да. Я люблю погулять ночью, — сказала Могильникова. — А-а, понятно, — протянул он. — Ну, оставь же ты её в покое! — вскрикнула медсестра. — Ей плохо, а ты только о себе думаешь! Прошу, проходите, ваша очередь, — обратилась она ласково к Могильниковой. Она прошла диспансеризацию, а у ненавистного психиатра врала про всё. Впрочем, вышла она оттуда в чрезвычайно раздражённом состоянии. Она пыталась как можно быстрее вернуться домой, ведь ей казалось, что она снова упадёт в обморок. Ум мешался, сердце глодало, что-то тяготящее не давало ей покоя ни секунды. Зайдя в каморку, она увидела на столе у себя конверт. Открыв его, Могильникова обнаружила деньги, которые прислала ей мать. «Как раз деньги! Надо бежать! Но куда? Здесь меня по-любому найдут, в другую страну было бы хорошо, но смогу ли я, так ещё и с таким маленьким финансовым состоянием? Что же делать? Тут меня либо в дурку, либо же в тюрьму». Вдруг Могильникова улыбнулась. «Хе-хе-хе! В монастырь! Да, да, в монастырь! Там меня простят, примут, туда мне и дорога!» Она уже стала собирать вещи и уже была готова, даже надела фуражку. Она хотела уже открыть дверь, как вдруг на пороге из ниоткуда появляется Морозова. — Маша! — вскрикнула она. — А ты куда?.. — Прозвучал мутно её голос, и Могильникова снова повалилась на пол. В один момент она проснулась. Она щаиетиоа как вокруг нее стало чище, да и на ней самой была новая ночная рубашка. В комнате никого не было. «Да, монастырь. Гениально. С моим-то характером, с моей-то верой меня туда и впустят», — дразнила себя она. «Точно с ума сошла». Тут её глаза стали слипаться, и она уснула. Что с ней было в течение дня, она уже не знает. Температура превысила норму, она начинала нести бред. Морозова, конечно же, стала прилагать все усилия, чтобы чем-то помочь Могильниковой. На следующий день она просыпается и видит, как за столом у неё сидит Морозова, а напротив — Наташа. Они что-то горячо обсуждали. Морозова была одета в бордовое платье, а на ногах такие же бордовые туфельки. Этот цвет идеально сочетался с цветом её волос. Рядом висело коричневое пальто, красный шарфик и беретка. — Маша, проснулась! — воскликнула Морозова радостно. — Наконец-то, слава Богу! Ты как? — Подожди... — пробормотала Могильникова. — Что происходит? Ты как тут оказалась? — О, длинная история! Я, короче, когда ты меня бросила, очень захотела тебя видеть, ибо скучала и волновалась за тебя — вид у тебя был совсем нездоровый. Ты мне сказала, что живёшь на Гражданской, а адреса нет. Я тебя кое-как расспросами откопала и иду, а ты куда-то собралась! Кстати, ты куда хотела идти? — прервала свой рассказ Морозова. — Никуда. Температура ударила, — ответила Могильникова. — Вот как! Ты упала в обморок и весь день без сознания лежала, а когда просыпалась — несла бред! — Какой? — Да любой! Чего только не говорила! От монастыря до ножей, кофт и всё тому подобное, — отвечала Морозова. «Ужас...» — Пока ты пролежала в постели, я успела нанять тебе врача, который скоро прибудет. — Что ты сделала? — обезумела Могильникова. — Да она тебя бесплатно вылечит! — успокоила Морозова. — Да я не из-за денег, а потому что лечиться не собиралась, и моё презрение к врачам ты знаешь, — сказала обиженно Могильникова. — Может, я умереть вздумала. — Ну что ты, Маша, сестра, разве такое говорят? Ну что с тобой? — Ничего! — Не грусти. Врач тебя вылечит, мы найдём тебе работу, и ты вернёшься к учёбе. Жизнь на неудачах не заканчивается, — подбадривала Морозова. — Жизнь и есть неудача, — сказала Могильникова. — Да ладно тебе. Ну вот, в двух словах, я теперь о тебе всё знаю. О том, как ты к матери ездила, о брате, о женихе, о том, что было в поликлинике, всё, всё! — говорила Морозова. «Господи, скажи ты мне только одно: знают ли они или нет? Знают и издеваются! Знают или нет?» — подумала Могильникова. — Послушай, не трать время на меня, оставь, — озвучила Могильникова. — Ой, да хватит, — отмахивалась Морозова. — Сказала же — вылечим. Я скучала, кстати. Могильникова ничего не ответила. — Ну что ж, Наталья, несите обед. Вот только я не уверена насчёт того, что тебе можно, а что нет. Ну, принеси ей какое-нибудь пюре и чай. Честно, без понятия.--- Наташа вышла. -Я сейчас, прйду накрашусь.-Морозова вышла. Макияж, мода были одним из её главных увлечений. "Сговориться вышли?". Стояла гробовая тишина. Могильникова впадал в привычную ей тоску. Вдруг она задумалась о надежде и о том, что нн всё потеряно. Любое слово, хотя бы олин маленький неприятный случай портил ей всё представление о и себе и настроение. Она ненавидела себя всегда. Она стала вспоминать как её душа лежала к искусству, как она видела во всём красоту и как она любила обучаться чему-то говому. "А к чему всё это? Если всё это исчезнет с моей смертью, зачем вообще аесь этот путь, вкусы, предпочтения, муки? Допустим, что Бог есть и после смерти я попаду в Рай. А что если Рай для меня совсем не Рай, вдруг у меня другое представление совершенного блаженства? Тогда у меня отберется личность, которую я выстраивала всю жизнь. Белый свет, ангелы.. и всего этого нет. Ничто не имеет смысла, вся эта красота, все эти высокие чувства просто исчезнут после смерти. Смысла нет..не могу так жить. Всё это в пустую. Я не хочу жить в иллюзиях".-размышляла Мария. Бессмысленность собственного бытия начало вгрызаться в разум и невыносимая боль настигала её. Ей уже не хотелось ничего. Вошла Морозова. По её лицу было видно, что она и вправду пошла накраситься. Она вошла как лучик света. Могильникова знала, что Морозова может на неё хорошо повлиять. Но она кже инстикнктивно ни с кем не сближалась, не могла, хотя саматого не осозновала. Ей могло быть лучше, но она сама выбирала свое страдание, свое горе. В какой-то степени она считала сеья недостойной счастья, а с другой стороны боль так сильно въелась в ее жизнь, что она уже была готова к такой жизни. Что-то хорошее кажется незнакомым, но завставляет выйти из привычной и знакомой бездны, в которой она научилась выживать. Минуту стояло молчание. Вдруг Морозова резко ахнула, и Могильникова даже вздрогнула от испуга. «Конец! Заметила что-нибудь!» — подумала было она. — Маша, в каком ты ужасном виде, сестра! Волосы вообще как гнездо! Ну-ка давай я тебя в порядок приведу. Морозова подошла к постели Могильниковой, силой помогла ей присесть, сама села сзади и стала расчёсывать волосы Могильниковой. В этот момент зашла Наташа. — Вот и всё! Теперь-то хоть на человека похожа, — сказала Морозова. На подносе было пюре с сосисками и компот, а также чайник. Морозова сначала распорядилась с Могильниковой. Она надела на неё салфетку и предложила покормить её, на что Могильникова отказалась и сама, дрожащей от бессилия рукой, стала есть. — Вот только сосиски не ешь, я боюсь, — сказала Морозова с полным ртом еды. Впрочем, и смысла говорить не было: Могильникова не осилила даже полтарелки, к компоту не дотронулась, а чай её заставила выпить Морозова. Сама Морозова хорошенько поела и закурила сигарету. — Будешь? — предложила Морозова. — Не курю. — Молодец. А ты? — предложила Морозова. Наташа на это только посмеялась, но ничего не ответила. Наташа почему-то смеялась почти с каждого слова Морозовой. — Кетчуп что, острый? — удивилась Морозова, и Наташа залилась смехом. — Фу! — озвучила Морозова. А ещё она хохотала как вне себя, когда Морозова тянула Могильникову за волосы, чтобы та выпила чай. — Вот что, Машка, я сейчас возьму вот эти вот деньги, которые тебе прислала мать, и пойду куплю тебе продуктов. Так что... Не успела она договорить, как вдруг дверь открылась и на пороге возникла девушка в халате. Она была довольно миловидна, но что-то раздражающее глаз Могильниковой было в ней. Она была светлая блондинка с прекрасными голубыми глазами, роста была примерно как Могильникова, и на ней были очки. Под халатом была чёрная юбка и какая-то бежевая жакетка. Она повесила своё пальто и надменно посмотрела, но потом её взгляд резко смягчился. — О, Белова, привет! — воскликнула Морозова. — Привет, привет, — отвечала Белова. — Маша, помнишь Белову? Она тебе вчера лекарство дала, и тебе стало лучше. Это она ещё учится! — говорила Морозова. — Елизавета Николаевна, вам что-нибудь принести? — почтительно спросила Наташа, что было очень и очень странно. — Нет, спасибо, Наталья, мне ничего не нужно, — ответила Белова. Могильниковой она совсем не понравилась. Вся желчь проснулась в ней. Проблема была в том, что Могильникова не выносила людей, которые хоть в чём-нибудь могли превзойти её. — Как наш пациент? — спросила она ласково. — Я не больна, — твёрдо ответила Могильникова. Белова усмехнулась. — Хороший настрой! — сказала она весело. Было что-то в её улыбке — такая гадкая, подозрительная. Несмотря на миловидность, всю её натуру выдавала улыбка, а не глаза, как это бывает у остальных. В отличие от неё, Могильникову выдавали глаза. Белова села на постель рядом с Могильниковой и стала щупать пульс. — А что ей можно есть? — спросила озабоченно Морозова, играясь докуренной сигаретой. — Да всё можно. От еды вреда нет, — ответила Белова. — А ты куда собиралась? — Я хотела за продуктами пойти и ещё кое за чем, да тут ты появилась. Кстати, у меня отец приезжает, я по этому поводу стол накрою, придёшь? — проговорила Морозова. — Естественно! А кто ещё там? — говорила Белова. — Ну, мало кто. Ты, папа, пару студенток, Прохор Андреич... — говорила Морозова. — Прохор — это тот следователь? — Ага. — Он, кажется, родственник твой? — Дядя по маминой линии. Колесников, Егор и так далее, — продолжала Морозова. Егор был тот парень, единственный, которого не отшивала Морозова в университете. Он был преподаватель. — Колесников?! — скривила рот Белова. — Ну да, он знакомый моего отца, что уж тут поделаешь, — объяснилась Морозова. — Он скользкий тип. Погоди, так он же мент, — сказала Белова, намекая на слухи о том, что отец Морозовой бандит. — Ну и что, что мент? Менты — это самые опасные бандиты. А ещё это всего лишь слухи. Он вроде парень неплохой, вот одна общая темка завелась, — рассказала Морозова. — Ого, и какая же? — спросила Белова. Могильникову это не интересовало, и она отвернулась к стенке. — Слышала про недавнее убийство портнихи? — спросила Морозова. Могильникова навострила уши. — Ещё спрашиваешь! — Так вот, Прохор говорит, что там без соучастника или же свидетеля не обошлось. Значит, вот как дело было. Какой-то из клиентов портнихи принёс одежду, она свою работу выполнила, но клиент не явился, так что легкомысленная женщина решила сама прогуляться и как раз занести клиенту его одежду. Идёт она, и вдруг на неё сзади нападает убийца, наносит несколько десятков ударов ножом, забирает ключи от квартиры и сматывается, потом вламывается к ней домой, крадёт деньги и живёт своей жизнью. Когда был допрос людей, которые живут на том месте, где было убийство, они ответили, что слышали что-то похожее на крики, а также им казалось, что там не один человек. Звучит неубедительно, но, как ни странно, на ноже найдены два разных отпечатка пальца. Могильникова вздрогнула и резко повернулась. — Что такое? — спросила Морозова. — Ничего... — ответила Могильникова и легла обратно. «Вот и всё... Знает она всё, а только надо мной издевается! Впрочем, он меня даже не знает, чтобы подозревать», — думала Могильникова. — Подозреваемые есть? — спросила Белова, сверля взглядом Могильникову. — Ну, подозрения пали на клиентов этой портнихи. У неё их было много. Пока что допрашивают одного молодого человека, Владимира, который живёт неподалёку от места преступления. По слухам, он был очень озлоблен на портниху по той причине, что она вечно откладывала его заказы, просила денег вперёд, несмотря на его бедное состояние, — рассказывала Морозова. Могильникова тяжело дышала. Вдруг дверь открылась. Все обернулись, чтобы посмотреть на того, кто зашёл, кроме Могильниковой. Она лежала, утопая в убийственных мыслях, и не заметила, как кто-то вошёл. Она прижалась к стенке и накрыла голову одеялом от напряжения так, что её было не видно. — Здравствуйте, — прозвучал мужской голос. — А Мария Михайловна здесь? — спросил он. — Здесь... — пробормотала Белова, хлопая глазами. — А что? — мнительно спросила Морозова. — Я её знакомый, — ответил мужчина. — Здесь, — сказала Могильникова и вышла из-под одеяла, поднявшись. Она глазам своим не поверила. На пороге стоял высокий как гора, широкоплечий мужчина лет двадцати пяти. Глаза его были ясные как небо, а волосы — цвета пшеницы. Был он одет в песчаного цвета костюм, а поверх него — нежно-бежевое пальто. В руках он держал шляпу и выглядел очень энергично и бодро, щёки были залиты краской. Это был он... Константин Григорьевич Васильев. — Мария, — простонал Константин. — Ты больна... Я не знал. Хочешь, я пойду за лекарствами? — говорил он, приближаясь к её кровати. Могильникова молчала, на лице изобразились неприятное изумление и скорбь. Она присела. Белова встала с постели, и на её месте оказался Константин. Он взглядом пожирал Могильникову, глаза горели каким-то одержимым огнём, который пугал её. Было такое ощущение, что он бы убил её из-за своей же любви. Морозовой хватало всего одного взгляда Могильниковой, чтобы понять: надо покинуть помещение. Она встала и поманила за собой остальных двух девушек. Они вышли, но не ушли, а прикрыли дверь и стали подслушивать. — Мария, милая, так ты больна? Что с тобой, скажи хоть что-нибудь? — молил Константин. — Почему ты молчишь? Могильникова не могла ничего сказать, она не знала, что ответить. После увиденного вечно молчаливая Могильникова стала ещё тише. — Всегда была молчалива, но не настолько же, чтобы игнорировать прямое обращение к тебе... Что стряслось? — говорил он. Он взял её за руку. Могильникова хотела вырвать её, но не получилось. Он сжал её фарфоровую руку до боли. Мария посмотрела на руки и отшатнулась. Ей показалась кровь на руках. Она подумала, что Константин тоже увидел и со страхом смотрела на него, но ничего. — Какая ты бледная... А ручка-то какая! Кожа да кости. А впрочем, ты всегда была такой. Может, скажешь что-нибудь? Всё, но только не молчи, молю тебя...Помнишь?,вдруг оживился он.-Как ты играла на пианино, рисовала, писала стихи и только мне давала из прочесть? Мой отец так сильно любил тебя, что платил за тебя в музыкалке и в балетной школе. Ты, наверное, уже знаешь об этом...Ты ещё и успевала учиться. Помнишь, как в шахматы играли? Я никогда не мог обыграть тебя!-Он говорил с блеском в глазах, в каком-то блаженстве. — Я... — проглотив слюну, начала Могильникова, — я знаю, зачем ты здесь... — каждое слово ранило её. — Это и не секрет! — весело воскликнул Константин. — Так вот... Мой ответ — нет, — холодно сказала она. Константин опешил. Характера он был уверенного и был убеждён, что её ответ точно будет «да». Он не был ей противен — ни внешностью, ни характером, но это было не то. — Ты сейчас, наверное, больна и не знаешь, что говоришь, поговорим после, когда тебе станет лучше, — сказал он задумчиво. — Нет, я твёрдо решила: я не выйду за тебя. Ты хороший друг, но не больше, — холодно говорила Могильникова, смотря на то, как угасает огонь в глазах у доброго Константина. «Зло — неизбежно...» — думала она. — Не надо, не надо сейчас. Потом, — успокаивал он сам себя. — Я буду иногда заходить и очень жалею, что застал тебя в таком виде. Прости за то, что потревожил. Но я уверен, что твоё молчание ни к чему хорошему не приведёт. Будь чуть откровеннее. До скорых встреч, — сказал запутанно Константин, встал и, запинаясь, вышел. На пороге он увидел девушек, но не придал этому значения. В комнату вошла только Морозова, Наташа ушла к себе, а Белова тоже по делам. — Это жених, да? — тревожно спросила она. — Типа того, но я ему отказала, как видишь, — ответила Могильникова. — А зачем? Он, кажется, хороший. — Ну да, но это не то. Оставьте меня в покое... — попросила Могильникова. — В покое? Ладно, я пойду за продуктами, через часа два вернусь, — сказала Морозова и, взяв со стола деньги, удалилась. Могильникова осталась наедине с собой. «Какая же я тварь... Как же я живу, как земля меня носит? Уж лучше бы я не рождалась...».