Молчание и Мука

Могильникова резко вскочила на ноги. В глазах потемнело, и она чуть не повалилась на пол, поэтому пришлось сесть обратно. Она схватилась за голову. «Какая же я подлая... Бедный Константин. Ладно, оставлю это, это не главное. Если бы он узнал, что я наделала, то отказался бы от меня. Та же самая Морозова тоже. А эта Белова? Что она из себя возомнила? Она явно что-то подозревает, это уж точно. Чёрт, божьих часов на стене даже нет, чтобы посмотреть, сколько сейчас времени. Видимо, около пяти часов. Ладно, надо идти, но куда? В монастырь? Хе-хе... Глупости! Куда же идти? Деньги взяла Морозова — специально, чтобы я не смогла улизнуть! Неплохо, неплохо... Это ловушка! Да, да, точно, ловушка! Боже мой!» Лицо её скривилось в плачевную гримасу, ей было страшно. «Это несправедливо! Господи, почему я промолчала? Как я могла? Неужели я настолько низка, чтобы промолчать в такой ситуации? Тоже мне, Жанна д'Арк! Разве Жанна д'Арк промолчала бы в такой ситуации? А ты ведь хотела сделаться спасителем человечества... Разве спаситель человечества молчит? Как я могу считать справедливым то, что на слабую старую женщину нападает сильный мужчина за деньги? Ведь эти деньги она сама зарабатывает, а он просто крадёт чужой труд! Это разве справедливо? Он должен поплатиться за свои грехи, и за это буду отвечать я, ведь если не я, то кто? Но вот в чём проблема: я ведь даже не знаю, кто убийца. За что мне такой груз, Господи? Разве я всю жизнь была плохой? Но ведь единственное в своей жизни, что я делала, было добро, а взамен получала только зло. Это твоя справедливость. Позор мне! Но ведь есть и другая сторона этой монеты. С другой стороны, эта же портниха была женщиной несправедливой, следовательно, ей и нужна была несправедливая кончина. Какой привет, такой и ответ. Всё правильно. Но если всё правильно, то почему я мучаюсь? Разве это участь мученика? Человечеству никак не угодить... Но зачем говорить, тратить слова на воздух, если меня и так никто и никогда не слышал?» Голова остывала, а мысли становились тяжелее. Она встала. «Надо уходить. Выйду, а там дальше куда глаза глядят». Она захватила последние деньги, оделась и вышла из каморки — тихо, на цыпочках, чтобы никто не заметил. Вдруг она отановилась у зеркала, которое висела на стене, маленькое и поломенное. Она отшатнулась. Мария каждый день видела себя по разному в зеркале, но никогда не красивой. По дороге она встретила чёрную кошку. Та шла за Могильниковой, а она, в свою очередь, мнительно поглядывала на всех. «Фу, чёрт, все смотрят! Каждый из них что-то знает или подозревает. Сколько глаз... и все осуждающие», — подумывала она. Погода была прохладная, пасмурная, но дождей не было. Было ещё светло, и иногда просвечивало солнце. «Всё равно как жить, только бы жить. Какая же правда...» Она приближалась к кафе, как вдруг заметила Колесникова с ещё одним из «мусоров», увлечённо беседующих о чём-то. Колесников заметил её, и она его тоже. Могильникова отвела взгляд и ускорила шаг, показывая, что не хочет говорить, но Колесников решил проигнорировать её желание и стал подходить к ней. — А, это вы! — воскликнул он. — Давайте зайдём, у меня к вам множество вопросов, и вообще вы меня очень уж интересуете. Был это молодой человек лет двадцати пяти, с тёмными волосами и светло-серыми глазами, высокого роста. Его товарищ сел за другой столик к таким же, как они, а Колесников с Могильниковой сели отдельно. В руках у Колесникова была газета. Он заказал чай. — Ну-с, как поживаете? — спросил он. Могильникова молчала, в её воспалённых глазах просвечивало безумие. — А я слышал от Морозовой, что вы тяжело больны, а вы, оказывается, разгуливаете, — говорил он гадким тоном. — А в газетах уже пишут? — спросила вдруг Могильникова. — Что пишут? — удивлённо спросил Колесников. — Об убийстве портнихи, — прямо сказала Могильникова. — О, а вы её знали? — спросил Колесников. — Так пишут или нет? — упорно спрашивала Могильникова. — Ну да, а что? — Что пишут? — Да ничего особенного, на вот, почитайте, — сказал Колесников и протянул ей газету. Могильникова жадно выхватила газету и стала искать. Колесников терпеливо ждал. — Нашли? — послышался его голос. — Кажется, да... — ответила Могильникова отстранённо. В газете было написано о том, что сейчас идёт расследование и что подозреваемые не раскрыты. — А что вас так интересует эта тема? Вы знали портниху? — спрашивал он. — Что? Вы меня подозреваете? — спросила дико Могильникова. — А правильно делаете! Как вы думаете, есть свидетели? — Ну вы и странная... Ну да, я думаю, что есть, а что? — спрашивал испуганный письмоводитель. — Так вот, товарищ письмоводитель, а что если я и есть свидетель, а? — спросила медленно, осторожно Могильникова, складывая перед собою руки. Колесников захохотал. — Да что вы! Что вы, что вы! На вас и подозрений не было! — А вы смеётесь? Ну что ж, тогда я вам скажу, что я видела убийство — как и когда это было. Своими глазами. Улыбка на лице Колесникова испарилась, и смеяться во весь голос начала уже Могильникова. Глаза её бегали по кафе. — Ну что, поверили? — спросила она после долгого смеха. — Нет! — запинаясь, отвечал Колесников. — Ни за что! — Поверили, поверили! — как маленькая девочка повторяла Могильникова, ударив кулаком по столу и указывая на него пальцем. — Вот и живите с этим! В тюрьму меня надо! — Да вы помешанная! Вас не в тюрьму, а в больницу для умалишённых надо! Могильникова вскочила с места и перестала смеяться. Глаза её переполнились отвращением и безумием. — Нет! Только не в «жёлтый дом», ни за что! — Ладно, ладно, успокойтесь, — говорил Колесников. — Поговорим о чём-нибудь другом? Интересуетесь чем-нибудь, может быть? — задыхаясь, говорил он. Колесников явно испугался, он побледнел. Могильникова улыбалась насмешливой улыбкой. — Интересуюсь? Да много чем. — Чем именно? — А что вы прикопались? — язвительно говорила Могильникова. — Да просто интересно. Вас, кажется, кроме криминала ничего не интересует, — тревожно проговорил Колесников. — Что вы, что вы, всё меня интересует, особенно искусство. Но меня очень интересует это дело с портнихой, понимаете? — отвечала насмешливо Могильникова. — А я вот не люблю. И я совершенно ничего не понимаю. Говорите прямо! — Так я уже сказала. — Ничего вы не сказали! Не верю я вам! — А я вам скажу, что верите, милый человек. Если б не верили, сейчас как полотно не сидели бы, а? — Нет же, нет! Это очень странно, просто! — И очень убедительно, — намекая, говорила Могильникова. Она задрожала: ей очень хотелось рассказать всё то, что она видела. — Господи, избавь ты меня наконец от этой девушки! — в мольбе сказал Колесников. Могильникова рассмеялась. — Господи? — вдруг резко перестав смеяться, сказала Могильникова очень серьёзно и загадочно. — Нет никакого Господа! Вы что, до сих пор веруете? Это же бред! Ведь вы, кажется, образованный человек, как же так-то, а? Бога придумали люди по своему подобию, вот и всё! Не занимайтесь ерундой. Если нет Бога — нет преград для человека, а следовательно, можно делать что вздумается! Даже убивать. На последнем слове она сделала акцент. Колесников ничего не ответил, а просто стоял с открытым ртом, бледный как полотно. Могильникова встала, заплатила за себя. — Прощайте, — сказала она и, помахав ему, вышла из кафе. Сердце колотилось с бешеной скоростью. «Что я наделала? Дура! Сейчас он будет думать, что я убийца, а я-то всего-навсего свидетель. Боже, нет! Не могу так жить! Постоянный страх, тревога, паранойя — разве это жизнь? Но как бы ни жить, а только бы жить... Хотя я была бы не против и умереть ради идеи», — думала она. Могильникова, погружённая в свои мысли, не заметила, как прошла несколько кварталов и оказалась уже на К-м мосту. Она стояла и грустно смотрела в воду. Она чувствовала влагу от воды, и теребила пальцами пальто. Ей всё время казалось, будто на неё кто-то смотрит. «Мыло есть, верёвка есть, табуретка есть — так чего же не хватает для самоубийства? Это болезненно, жаль, пистолета нет. Помнится, у отца был один, хотя вряд ли он сохранился. Как раз стою на мосту, почему бы не утопиться?..» Навязчивая мысль не покидала её. Впрочем, ей нравилось смотреиь на всё это. Главное, не свое отражение в воде. Какой-то ребёнок кинул камень в воду, что вызвало у Могильниковой отвращение, и она, задрожав, отошла оттуда. Потом борьба с собой стала усиливаться. Нет человеку врага хуже, чем он сам, и победа над собой невозможна, ибо противник никогда не устаёт находить ошибки в тебе. Победить себя — это, наверное, самое трудное, на что способен человек, или, может, даже не способен. Ведь чтобы победить себя, нужно перешагнуть через себя, а это может не каждый. Сердце Могильниковой кровоточило и разрывалось. «Время лечит... А смогу ли я излечиться? Время лечит, но оставляет очень глубокие, кровоточащие раны...» Вскоре желание утопиться дошло до такой степени, что она крепко схватилась за перила и зажмурилась. Вдруг к ней подошла одна молодая девушка. Она перелезла через перила и встала над водой. Кажется, она ждала того, что Могильникова начнёт отговаривать её, но Могильникова молчала. Она потеряла веру в человечество, она смотрела разочарованными глазами и просто молчала. Девушка тяжело вздохнула и прыгнула в воду. Могильникова отшатнулась. «Фу, вода...» — мелькнуло в голове, и, надев синюю беретку, она пошла дальше. Вокруг места происшествия стала собираться толпа. Все о чём-то кричали, а Могильникова стояла равнодушно и отстранённо. Пройдя дальше, она дошла до очень знакомых и пугающих мест, но желание вновь ощутить то чувство было сильнее. Она дошла до той самой арки, где пролилась кровь. Там стояли пьяные мужчины, и доносилась какая-то игра на скрипке. Могильникова подошла к месту, где была кровь, и села на корточки, щупая землю. Раздался смех мужчин. Они стояли с бутылками пива. — Девушка, а что вы делаете? — спросил один, низкий и жирный. — А вас волнует? Вот, вспоминаю кое-что, — ответила Могильникова. Смех стал ещё громче. — А позвольте спросить, что вы такое вспоминаете? — сквозь смех спросил картавый. — Кровь... здесь была кровь. И на моих руках тоже... — ответила отстранённо Могильникова, вспоминая ту самую сцену, когда убийца напал на портниху, её крики, кровь, нож... окровавленные руки Могильниковой. — Какая кровь? — А вы не знаете? — Могильникова встала и стала подходить к шайке. — Здесь... здесь было убийство одной портнихи, Лолы Потёровны. — А вы откуда знаете? — Так если бы вы не были дегенератами, которые кроме пива ничего не знают, то тоже были бы в курсе. А знаете, кто убил? — Понятия не имеем. — А я имею. Хотите скажу? Только между нами, — напрашивалась Могильникова. — Да кто ты такая? — Я? Я кто такая? Мария Михайловна Могильникова, бывшая студентка. Пойдёмте в участок, там я всё скажу. — Пропади пропадом! — крикнул один и толкнул её в плечо. — Испугались? Ха-ха! — Могильникова перестала думать о последствиях. — Прочь отсюда! Больная, ей-богу, — говорили в компании. — А слышите музыку? Скрипка! А мне больше нравится, как пианино звучит. А вам? Какая погода приятная... А вообще я люблю мелкий дождь или же туман в Ленинграде, очень приятно смотрится, ведь так? — Брысь! — крикнул один и толкнул Могильникову так сильно, что она повалилась на землю. Она быстро встала и ушла, не замечая обзывательств и оскорблений, которые сыпались на неё. Уже было темно. Стоило возвращаться домой, да и Морозова, наверное, уже паникует. «Какое мне дело до Морозовой? Кто её просил нянчиться со мной?» — подумала Могильникова. Она медленно возвращалась, а состояние ухудшалось. Она проходила мимо баров; весь этот шум и гам занимал её в этот вечер. Она прислушивалась к музыке. — Эй, девушка! — послышался голос одного из мужчин. — А красивая! Подойди, пиво будешь? — Я не пью, — ответила Могильникова. Комплимент ей понравился, но она не обратила на него должного внимания. Стоило возвращаться домой, а так не хотелось. Вскоре она всё-таки дошла до каморки, а сердце всё неугомонно ныло и выло, особенно после того, как она вновь посетила то место. Но без этого ведь никак! «Как же всё это низко. Но ведь жизнь не должна заканчиваться на этом. Ведь это ещё не конец?..» Она вошла в комнату, где её поджидала Морозова. — Маша! Ты что, сдурела? Ты время видишь? Ты где была? Я думала, ты ходить не можешь! Пришла, ищу — её нет нигде! — говорила рассерженная Морозова. — Морозова, я, конечно, понимаю всю твою заботу и почему ты так волнуешься, но это того не стоит, поверь. Оставь меня наконец! — отчеканила Могильникова. — Ах, вот как! А я тебе продукты привезла и ещё кое-чего, а ты так со мной! — Морозова не просила ничего взамен, но ей было обидно, хотя злиться на больную подругу не хотелось. — На больных не обижаются, ничего! — Я не больна, отстань от меня наконец! — крикнула Могильникова. — Как же ты не понимаешь, что я не могу выносить твоей этой доброты и заботы, — тихо начала она. — Это что, так сложно — оставить меня в покое? — говорила она, приближаясь и смотря Морозовой в глаза. — Забудьте обо мне, я, может, на себя руки наложу. Морозова уже хотела выйти, но остановилась у дверей. — Послушай, завтра я стол накрою, отец приедет, придёшь? — Нет, — отрезала Могильникова. — Придёшь! Спорим? — Ага, — сказала Могильникова и села на кровать, не глядя на Морозову. — Пошла к чёрту, — тихо сказала Морозова и вышла. Но потом, на лестнице, она подумала: «Чёрт, она же сказала, что руки на себя наложит! Нельзя её так оставлять. Переночую здесь, у Наташи всё равно свободно...» Морозова тихонько пошла обратно наверх.