Молчание и Мука

Могильникова легла спать, но не могла уснуть, её мучила бессонница. Кажется, бредовое состояние отходило, и она вновь приходила в сознание. Рядом лежал её мишка. За окном была гробовая тишина. Могильникова временами вскакивала с места от мысли, что за ней следят. «Нет, это так оставлять нельзя. Надо отомстить убийце! Как только узнаю, кто убийца, отомщу ему. Повсюду должно быть правосудие. Он убил портную и взял её деньги, которые она наживала своим честным трудом. Теперь её родные страдают. Я убью родного человека убийцы, чтобы он почувствовал то же, что чувствуют родные жертвы. Этим должна буду заняться я... Что за бред? Что со мной не так? Почему я никогда не могу решиться с тем, кто я? Убивать или нет? Конечно же, нет! Но почему? Ведь преступник окажется безнаказанным, а этого нельзя. Но его накажут в тюрьме! Но тюрьма — это лишь лишение свободы, а смерть родного — это уже моральная боль. Ведь родные портной страдают от её отсутствия. Сев в тюрьму, он не почувствует той боли, которую испытывает семья портной. Всё честно! Но решусь ли я? Перенесу? Ради правосудия надо решиться. Да, я на стороне мятежников, я ведь не сдаю его, но это не совсем честно. Боже мой, почему я вообще ввязалась в это? За что ты меня так мучаешь? За то, что я вместо ненависти предпочитала любовь? За то, что я вместо мести предпочитала благодетельность? Ведь то, что я сейчас имею, — это всё не я. Ведь раньше я не была так мстительна, ведь раньше я не так всех ненавидела, а наоборот — любила. Хотя моё противоречие и погубит меня... Что не так?.. Это всё моя вина. Моей совести не будет покоя...» — Могильникова не выдержала и тихо заплакала. Её бесстрастное лицо исказилось в мученической боли, и она прикрыла его руками. Она не знала, что с ней происходит. Она была вынуждена молчать из собственного убеждения, но сердце этого не переносило. С другой стороны на неё давила религия, тяжесть греха — и тяжесть греха, на который она хочет решиться. «Но если не Бог будет вершить судьбами людей ради справедливости, то это сделаю я. У него нет справедливости», — так думала Могильникова. Она уснула где-то под утро, крепко обнимая своего плюшевого медведя, и пролежала без сознания некоторое время. На утро она проснулась и увидела около себя Наташу и Морозову. — Доброе утро, — сказала спокойно Морозова. Она помнит вчерашние слова Могильниковой, но не может долго обижаться на неё, в отличие от самой Могильниковой. Могильникова просто кивнула и повернулась к стене. — Маша, обиделась, что ли? — спросила Морозова. — Нет, — ответила Могильникова. — Ну хорош, я же вижу, что обиделась, — говорила Морозова. Эти слова как лезвия ранили Могильникову. Она не понимала, почему все так добры к ней, особенно после её предательского молчания. Её ненависть к себе была настолько велика, что она просто не могла понять тех, кто к ней добр. — Маш, давай жить дружно! Давай-ка я лучше тебе покажу то, что вчера тебе купила. Но сначала ответь на вопрос, — чеканила Морозова. — Какой? — просто спросила Могильникова. — Как ты себя чувствуешь? — Неплохо... — Вот и славно! А теперь, Наташа, прошу, принеси пакет, — сказала Морозова. Могильникова молчала, а Морозовой не очень нравилась эта тишина. — Я так хлопотала над этим столом! Знаешь, про что я? Ведь сегодня приезжает отец, я стол накрою, если ты помнишь, и пригласила нескольких людей. Но водки не было, то продукты портились, э-эх! — махнула она. — А этот Колесников чего! Я с ним недавно встретилась, а он про тебя мне такую дичь расска... — Она не договорила. У Могильниковой остановилось сердце на мгновение. — Ну и? — прозвучал хриплый голос Могильниковой. — Что? А, ну он ничего особенного не говорил так-то, а просто сказал, что ты очень интересная личность и он бы хотел тебя узнать поближе. Но не подумай, не в том смысле! — спохватилась Морозова. — Кстати, Прохор тоже очень желал бы познакомиться с тобой. Ему Колесников о тебе рассказал пару слов. Вот и всё, — рассказала Морозова. «Вот чёрт...» — В комнату вошла Наташа с пакетом. — Ну наконец-то! — воскликнула Морозова. — Тащи сюда. — Могильникова в один момент выпала из реальности. — Машка, смотри сюда! — позвала Морозова и стала дергать её за волосы, чтобы она повернулась. — Не хочу, — отговаривалась Могильникова. — Не капризничай! — Морозова схватила Могильникову за плечо и повернула её. Могильникова равнодушно смотрела. — Итак, начинаем. — Морозова вынула из пакета бутылку молока, хлопья, чай. — Угадайте, сколько. — Все молчали. — Наташа? — Ну, рубля два? — А вот и нет! 1,85 рубля! — Ну, неплохо, — заметила Наташа. — Ещё как! Но это ещё не всё. — Она вынула бутылочку газировки. Тут глаза Могильниковой засверкали, несмотря на проблемы с желудком с самого детства. С болезнью её проблемный желудок давал знать о себе, и она часто от боли хваталась за него. — Смотри, как глаза блестят! Я помню, как ты последние деньги отдавала, только чтобы выпить это чудо, — сказала Морозова. — Но тебе пока нельзя. — Спасибо большое... — пробормотала Могильникова. Ей было стыдно за то, что на неё было потрачено столько денег, несмотря на то, что это были её же деньги. — А ещё я откопала ещё ночнушку, — сказала Морозова. Ночнушка была детско-голубого цвета. — Вот и всё, — Морозова закончила свой показ. — Нравится? — Спасибо, — давя улыбку, сказала Могильникова. — Я очень рада! Давай причешу тебя. — Морозова встала и подняла Могильникову. Она просто расчесала её, не собрав волосы. — Так-то лучше. Тебе вообще становится лучше? — Немного... — Как ты умудрилась так заболеть! Чего только обморок в поликлинике стоит! Ужас-то какой! Когда ты ко мне тогда зашла, я так и чувствовала, что с тобой что-то непременно случится, — говорила Морозова. — Да и я сама тоже... — пробормотала Могильникова. И вправду, состояние её улучшилось, и, как ни странно, тревога её уменьшилась и мысли не путались. Единственное, что мучило её, — была паранойя. Чувство, что все всё видели, все всё знают и презирают её, не оставляло её в покое. Страх, что её разоблачат, сочтут за сумасшедшую и упрятают в жёлтый дом. Сойти с ума — самая лёгкая вещь в нашей жизни. Это может каждый. Для Могильниковой была огромная мука понимать, что настоящую её никто не поймёт и за такое обычно прячут в психушку. Погода была облачная, кажется, вчера ночью был мелкий дождь. Воздух был влажный. Уже несколько дней стоит облачная погода, а дождь никак не польёт полностью. Наташа и Морозова о чём-то говорили. Могильникова решила прислушаться. — Ну, насчёт убийцы пока неизвестно, — говорила Морозова. — Повезло мне с Прохором-то! Следователь, дела прямо под рукой. Он уже ознакомился с некоторыми клиентами и продолжает. Что-то он пристал к этому Владимиру, я вот лично не думаю, что это он. Он, во-первых, ещё ребёнок, во-вторых, очень хилый и трусливый, не мог он этого сделать. И вообще, я думаю, что есть свидетель, но он молчит! — Могильникова вздрогнула, и по спине прошёлся холод. Наташа молчала и, выпучив глаза, внимательно слушала. — Вот спросишь, почему я так думаю? А потому, моя дорогая, что в это время не может быть, чтобы в Ленинграде в это время не гулял никто. Это было под аркой, рядом были здания, неужели никто не услышал? — рассуждала Морозова. — Свидетель есть, и он молчит, нагло и предательски молчит! — разгорячилась Морозова. — А молчит — не знаю почему. Может, от страху или ещё чего. Но я не верю, что никто не слышал крики бедной портной, — трактовала Морозова. Потом пошло молчание. Могильникова даже забыла, что с ней в одной комнате находится ещё два человека. — Ладно, Наташ, ты, если хочешь, можешь идти, — сказала Морозова. Наташа тяжело вздохнула и вышла, закрыв за собою дверь. Морозовой не сиделось. — Прогуляться бы! — воскликнула вдруг Морозова. — Да и погода сегодня тёплая! — Могильникова ничего не отвечала. — Маш, вставай, пойдём прогуляемся, — прозвучал голос Морозовой. — Нет, — угрюмо ответила Могильникова. — Как нет? Вставай, надо в общество выйти, нельзя же так лежать и гнить постоянно. — В таком мире так и надо. — В смысле? Бредишь, что ли? — Нет, не брежу. Я не хочу и не признаю это ваше общество. — Ну, по тебе-то видно... — проговорила Морозова. — А почему? — А на то много причин. Не хочу я быть похожей на них, мне тошно от них. Каждый врёт, лицемерит, сплетничает, и все они ниже другого. Все думают: у кого чины выше, тот и лучше, гнутся под ним, а те, кто ниже, либо пьют и избивают жену, либо уходят в разврат, либо употребляют. Я бы была в обществе, если бы ценили и вправду достойных людей. Самый правильный страдает больше всех. Самые высокие чувства всегда они принижают, самые большие достоинства всегда обесценивают, жалуются, что этот не так выглядит, тот не так говорит, и всё только потому, что они не соответствуют тем меркам, которые построили другие. С каких это пор? Что, какой-то там мент умнее меня? А в отличие от него, я уже почти два дня не ем! Нету у них ничего святого, все ненавидят друг друга, а всё равно продолжают улыбаться. Низость, гадость. Иной скажет, что надо довольствоваться тем, что имеешь, а я скажу, что нет! Не хочу! Я хочу большего, постоянно. Мне мало этого, разве это жизнь? Общество сгнило, нету ничего. Только самый подлый достигает высот, а самый правильный будет гнить. К чёрту! Не хочу я видеть их лица... — разгорячилась Могильникова. — А что, по-твоему, жизнь? Разве можно жить, постоянно бегая за какой-то целью и справедливостью? — с любопытством спросила Морозова. — У каждого человека своё предназначение. У кого-то — есть и спать, у кого-то — гоняться за идеалами, у кого-то — спасать других. Главное — найти. — И ты нашла? — спросила Морозова. Могильникова промолчала. — Какая, по твоему мнению, идеальная жизнь? — продолжала Морозова. — Добиться чего-то, умереть со спокойною душой, что ты выполнила свой долг не перед родителями, не перед мужем, а перед собой. Просыпаться каждый день, уже зная, что тебя ждёт наперёд. — Морозова, кажется, понимала, что имеет в виду Могильникова. Могильниковой не понравилось, что она, в свою очередь, разболталась. «Чего ж я хлопочу?» — А твоя идеальная жизнь? — Даже не знаю... Думаю, если строить планы и грёзы насчёт своей жизни, то можно заблудиться в них. Ты не думай, я не против мечтать, но не слишком глубоко в это вдаваться. Ну, я бы хотела иметь большой дом, путешествовать, быть постоянно в действии, иметь детей, заботиться о них, — говорила неуверенно Морозова. — Гм... — прозвучал голос Могильниковой. — А в деревне бы не хотела жить? — Вдруг лицо Морозовой выразило что-то непонятное. — Погоди, как звали того парня, который заходил к тебе? — воодушевленно спросила Морозова. — Константин Васильев, а что? — спросила Могильникова. — Я тут про деревню заговорила и вспомнила, как ты мне рассказывала, что лет где-то в пятнадцать ты со своей семьей и с этим же Константином последний раз ездили в деревню, где жила твоя бабушка. Ты мне ещё говорила, что читала «Братьев Карамазовых»! — почти крича говорила Морозова. — Да, было дело... — Воспоминания были тягостны для Могильниковой. Ещё тогда она была херувимом в глазах других и верила в добро, а сейчас... — Маша, ну это Бог знает что! Куда мы это заехали? Я просто хотела погулять, а ты куда заехала! Вставай давай, идём, — сказала Морозова. — Нет, я больна. — Свежий воздух полезен для тебя. — Какой свежий воздух в Ленинграде? — иронически сказала Могильникова. — Ну так идёшь? — Нет. — А вечером? — Я ещё вчера на это ответила. — Ну так чёрт с тобой, — сказала Морозова и раздраженно вышла из комнаты, оставив Могильникову одну. Могильникова встала, оделась и села на кровать. Зашла Наташа с тарелкой каши в руках. Она молча поставила её на стол, и Могильникова поблагодарила её. Наташа вышла, а Могильникова меланхолично встала и села за стол. В комнате было сыро и тускло, за окном сгущались облака. Могильникова не могла есть, не хотела. Она уныло смотрела в тарелку. Сердце её дрожало, ей постоянно казалось, что за ней следят. Она поковыряла кашу и встала из-за стола. Могильникова подошла к столу и открыла выдвижной ящик с помощью ключа, который хранила под кроватью. Оттуда она вынула тот самый чёрный блокнот, который при приезде обратно спрятала. Могильникова открыла и пробежалась глазами по страницам. Иногда попадались рисунки гранатов, людей. Иногда попадались разные ноты, которые она выписывала по памяти, маленькие стишки, а остальное всё была проза. Она прочитала, и ей даже понравилось. «Хе-хе, а у меня неплохо получается. Может, выпустить книгу эту и взять за неё деньги? Нет, не получится. Долой это всё, я провалилась. Надо было раньше думать. А вообще, это позорище никто не должен видеть, слишком много провокационных мыслей. Спрятать, живо спрятать!» — Она снова с дрожью зарыла блокнот и заперла ящик на ключ. Голова болела, сердце горело, сжималось. «Минус в том, что у меня есть и совесть, и гордость. Два слишком сильных чувства, из-за которых я страдаю». Она чувствовала, как глубоко её сердце, в какую тёмную яму она может превратиться и какой светлый верх у неё. Она чувствовала свой бесконечный, безграничный в познаниях разум, все его тёмные и светлые уголки. Каждый раз, когда ей было намного лучше, эмоциональное её состояние рушилось, и она ничего не могла с этим поделать. Единственное, что она могла, — это просто холодно наблюдать за тем, как рушится её душа, разбивается в осколки, и как силён её крах. Могильникова захотела выпить молока и взяла бутылку, отпила из неё и вдруг услышала, как что-то царапает её дверь. Могильникова подошла и открыла. В комнату со скоростью молнии ворвалась чёрная кошка, которая недавно следовала за ней. Могильникова не любила животных, но прогнать кошку не получалось. Она взяла молоко, налила в тарелку, которая лежала на столе, и поставила рядом с кошкой. Кошка стала пить, а Могильникова через силу погладила её. Она делала всё, чтобы почувствовать что-либо, неважно что, что угодно, лишь бы не вину. Это чувство не оставляло её в покое, когда она ела, сидела, читала, и только во сне она находила покой, а спать не могла, потому что мысли и тревожность не давали покоя. Но она не могла! Даже гладя кошку, сердце её сжималось и боролось с разумом. В этой жестокой битве не мог победить никто, а поле боя — Могильникова — медленно сокрушалось от этой продолжительной и беспощадной борьбы. Она гнулась под этим грузом, но признавать этого не хотела, да и не признавала, что и убивало её. — Здравствуйте, — прозвучал какой-то насмешливый и знакомый голос. Могильникова забыла закрыть дверь, когда впустила кошку. На пороге стояла Белова. Вся желчь при виде Беловой поднималась в Могильниковой. В какой-то степени она завидовала и злилась на неё. Ей казалось, что Белова что-то знает и смеётся над ней. Её раздражало то, что она была не глупая, могла бы стать хорошей соперницей. — Пришла навестить, — гадко улыбаясь, сказала Белова, заходя в комнату и тихо закрывая за собою дверь. — Я смотрю, у вас пополнение. — Могильникова изначально не поняла, в чём дело, а потом вспомнила про кошку. — Я её выгоню всё равно, — сквозь зубы сказала Могильникова. — Почему же? Вы не любите животных? — Нет. — А что вы любите? — не угомонилась Белова и продолжала пытать. Могильникова взвешивала каждое своё слово, сказанное рядом с ней. Она думала, что Белова представляет опасность. — Много чего. К чему эти вопросы, давайте к делу, — отвечала Могильникова. — Вопросы? А что не так с вопросами? Обычные вопросы, я с вами сблизиться хочу, — сказала Белова. — Ну раз не хотите отвечать, то давайте приступим к делу. — Белова проверила Могильникову и заявила, что прогресс есть. — А что по вашей душевной части? — спросила Белова, собираясь. Могильникова сразу почувствовала, что здесь что-то не так, и насторожилась. — А что? Вы что-то заметили? — спросила Могильникова. — Нет. Просто по вашему лицу, особенно по глазам, можно заметить какую-то усталость — не физическую, а душевную. — Ну что вы, я в отличном духовном состоянии, — уверяла Могильникова. — Ладно, — подозрительно сказала Белова и встала. — Увидимся. — И она вышла. Могильникова выгнала кошку.