Молчание и Мука

Могильникова сидела, подобрав рукою голову, в задумчивости. «Белова... она точно что-то выпытывает у меня. Точно подозревает. А не знакома ли она с Прохором? Может, для него? А почему это Прохор меня не зовёт к себе? Может, и вправду меня не подозревают? Быть не может!» — думала она. Вдруг в дверь громко постучали. «Что это я сегодня всем нужна стала! Отвяжитесь же!» — она раздражительно открыла дверь, и её глаза резко округлились. На пороге стоял Константин. — Привет, — ласково сказал он. — Я узнал от доктора, что тебе становится лучше. Вот и решил проведать. Это правда? — Что правда? — встревожилась Могильникова. — То, что тебе лучше. По твоему вопросу так не скажешь. — Да я даже и не болела. — Боже мой, как ты исхудала! — воскликнул вдруг Константин. — Какие пальцы тоненькие, а кожа прозрачная! — Да... если ты не забыл, я всегда была такой. — Конечно, не забыл! — встрепенулся Константин. — Я помню тебя. Помню, как ты играла на пианино у нас дома, помню, как ты читала «Бесы», помню всё! — с каждым «помню» у Могильниковой больно сжималось сердце. — Я помню твой ангельский характер. Я всегда любил тебя, одну тебя! — воскликнул он. — Полно вам... — Вам? Вам? Ты смеешь обращаться ко мне на «вы»? Как будто мы не росли вместе! Ты меня поражаешь! Нет, с тобой точно что-то не так! — восклицал Константин, хватая руки Могильниковой. Могильникова пыталась вырвать руки, но не могла. Константин был намного сильнее её. — Мне больно... — пробормотала Могильникова. — Прости, — он отпустил её, — я не хотел... — Ага... Ну и зачем ты пришёл? — спросила Могильникова, подняв свои воспалённые глаза на Константина. — Я просто пришёл... пришёл, чтобы посмотреть на тебя. Узнать, как ты себя чувствуешь, и просто увидеть тебя. Разве это плохо? — Да... это ужасно! — тихо сказала Могильникова. — Что? Почему? — опешил он. — Знаешь, ты хороший парень, друг, но я не могу... — Ты опять туда клонишь? Поговорим, когда тебе будет лучше. — Я... — хотела сказать Могильникова, но Константин её перебил. — Если тебе хоть немного лучше, я бы хотел позвать тебя к себе, в гости, — улыбаясь, сказал он. — Нет, я не могу, — ответила Могильникова. — Почему? На такси поедем, у меня есть деньги, — сказал он гордо. — Нет, — отрезала Могильникова. — Оставь меня в покое... Я устала. — Могильникова села на стул. Константин сел напротив. Его навязчивость уже начинала раздражать Могильникову. Ей хотелось вылить всю желчь на него. — От чего? Ты смотришь такими глазами... Обиженными, сумасшедшими! — Ты хочешь сказать, что я с ума сошла? — Нет! Я хочу понять, что с тобой. — Могильникова молчала. — Погода душная. Облака стоят, а дождь никак не польёт, — сказала Могильникова через минуту молчания. — Да, — подхватил Константин. Молчание продолжалось. Константин жёг глазами Могильникову, поедал её взглядом, не отводил его и даже не скрывал, что смотрит. Это смущало её; она иногда кидала на него взгляд, взгляд, полный ненависти. Но эта ненависть не была адресована ему, а всему миру. Могильникова задумалась и забыла о Константине. — Я пойду? — сказал он. — Да, — живо ответила Могильникова. — Удачи, — через силу сказала Могильникова. Константин встал и пошёл к двери. Он почему-то очень обрадовался этому «удачи». — До свидания, — сказал он и вышел. — Наконец-то, Господи, — сказала она, закрыв дверь. Её взгляд снова пал на икону. Она молчала. Глаза её прослезились. Она рухнула на стул и закрыла лицо руками, но не плакала. «Ненавижу! Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Что со всеми не так? Может, дело во мне? Нет! Почему все постоянно орут, ссорятся? Все ненавидят друг друга, а те, кто любит, тоже в конечном итоге возненавидят. А если нет — то дорога в дурдом! Я ненавижу себя и из-за этого ненавижу их. Да чтобы их всех камазом переехало! К чёрту ваш чёртов социум, общество и свет! Не нужен мне он такой...» — Могильникова немного успокоилась. «Я слишком много поддаюсь импульсам. Или наоборот? Лучше рассуждать о том — поймают или нет? Меня больше пугает мысль о том, что меня не поймут и сочтут за сумасшедшую, а потом запрут в жёлтом доме, где я буду гнить весь остаток своей никчёмной жизни. В тюрьму? Это тоже возможно. Это будет такой срам... Господи...» — Могильникова сидела и тоскливо всматривалась в комнату. «Тяжело на душе... Интересно, сколько я выдержу?» — Она тяжело вздохнула. За окном была обычная погода, облака заняли всё небо, слышалась игра детей и изредка какое-то пение птички. Могильникова вслушивалась и не могла понять, что она чувствует. То ли любовь, то ли ненависть, но ей было тяжело. Ей надо было думать, но она не могла. Она измучилась. Раньше её поэтическая душа заливалась любовью в такие моменты, а иногда — ненавистью. Такие постоянные колебания в её характере мучили её. Она не могла понять, кто она в самом деле. Ей было приятно слышать, как дует ветер, как играют дети; она в какой-то степени завидовала им, что они могут позволить себе такое наслаждение, а она с детства была обречена на муки. Сейчас в ней угасла любовь и кипела ненависть. Каждый раз, когда она радовалась, думала, что жизнь прекрасна и любила всё и вся, она сразу вспоминала: «а ведь кого-то сейчас убивают, а ведь сейчас какой-то ребёнок умирает с голоду, а ведь... а ведь со мной обошлись так несправедливо...» — и сердце её заполнялось ненавистью и злобой. Она не могла понять, что с ней не так, думала, что, может, она и вправду сумасшедшая. «Но ведь сумасшедшие даже об этом и не задумываются», — утешала она себя. Двойственность её характера мучила её. Ей хотелось плакать, но она себе запрещала. Могильникова считала своим долгом молчать, несмотря ни на что. «Я ведь такая же, как и тот убийца, в конце концов», — думала она. «Оставьте меня в покое...» — Могильникова сжалась в клубок. Ей казалось, что её окружает бесконечная тьма, что нету выхода... «Можно ли сознательно сойти с ума? Раньше я думала, что нет, а сейчас, кажется... передумала. Что-то слишком я заморачиваюсь. Разве то моя цель, моя мечта? Разве к этому я стремилась? Нет. Не то». — Она снова подбежала к ящику, открыла его и вынула блокнот. Могильникова судорожно, как помешанная, в исступлении читала всё, что когда-либо написала. Она не могла уже думать. Могильникова поставила его на письменный стол, а сама принялась шагать по комнате взад и вперед. Изначально она держала руки за спиною, а потом, когда мысли становились всё хуже и хуже, она хваталась за голову, иногда останавливалась. Могильникова очень паниковала, знала причину тревоги, но не могла решить проблему, ведь она не зависела от неё. «Впрочем, если я встала на этот путь, то его нужно закончить. Главное, чтобы Прохор обо мне не вспомнил», — думала она. «А если вспомнит? Тогда надо будет врать, вертеться! А если не получится? Нет, кто на меня подумает? Я же такая... незаметная. Вот только Прохор — это родственник Морозовой, а Морозова мой товарищ, так что хочешь не хочешь, а встречи с Прохором не избежать. Да что же я? Ведь я на днях Колесникова кошмарила своими глупыми выходками! Он явно уже рассказывал обо мне Прохору, и тот поджидает меня, ждёт, когда я сама к нему приду, а нет! Не дождёшься!» — мелькало в голове как молния. Могильникова пыталась успокоиться и села за письменный стол, устремив взгляд в окно. Всё одно и то же. «Постоянно одно и то же! Глупые лица недалёких и грубых людей, визгливые смехи детей... Фу, чёрт!» — Могильникова устала размышлять, но не могла прекратить. Порою она мечтала не о величии, не о святости, а о понимании. Об обычном понимании. Если долго копаться в душе любого человека, можно понять, что все хотят одного — понимания. Иногда бывают люди, которые понимают других лучше, чем они сами. И это и есть самая большая их беда, ведь таких людей обычно никто не понимает. Было тихо. Но Могильникова не могла ощутить эту тишину из-за гула в голове. Люди, которые много мыслят и чувствуют всё, в конце концов должны сойти с ума, ведь разум и сердце — это два самых важных, но разных понятия. И когда в человеке есть и то, и другое, это сводит его с ума. Всему есть мера и главное — вовремя остановиться. Могильникова вечно молчала, и никто даже не мог подозревать, как глубоко она чувствует и как глубоко она мыслит, а всё из-за гордости. Есть люди очень умные и чувствительные, которые не скрывают этого и кричат абсолютно всем, какие они умные. А есть люди гордые: они будут молчать, пока кто-то лично не станет выпытывать у человека его гениальное мнение и тонкие чувства. Обычно эти гордые люди на самом деле хотят, чтобы ими интересовались. Каждый человек хочет быть интересен, но когда они сталкиваются с жизнью и понимают, что не на каждого будут обращать внимание, несмотря на его блистательный ум и тонкое сердце, они начинают действовать по-разному. Иные будут привлекать внимание любыми способами, дабы кто-нибудь заметил их уникальность. Другие же скроются, пока нужный человек сам не найдёт их и не сможет оценить их глубину. Главное — не говорить человеку, что он обычен, а не уникален, это самое обидное. Одиночество и тишина — это прекрасно, можно думать о чём угодно, развиваться духовно, но ты медленно сходишь с ума, когда на твои вопросы нет ответа. Могильникова просидела у окна минут двадцать, а потом встала и вышла из комнаты. Она взяла все свои деньги и стала раздавать нуждающимся. Она делала добрые поступки, дабы избежать чувства вины. Вот только ангел не становится лучше, если плачет после убийства. Она раздала почти все деньги. Уже темнело. Могильникова проходила мимо дома Пятифановых. Она даже не зашла в парадную, как вдруг на неё кто-то повалился. Могильникова испугалась, отшатнулась, но придержала незнакомца. Она всмотрелась в лицо и поняла, что это далеко не незнакомец, а Полина Пятифанова. Могильникова вытаращила глаза и смотрела на задыхающуюся Пятифанову. Она опустила взгляд вниз и увидела, как Пятифанова истекает кровью. Могильникова задрожала при виде крови и потерялась. — Караул! — крикнула баба при виде Пятифановой. У неё изо рта тоже текла кровь. Она подняла глаза на Могильникову и повалилась наземь. Вокруг неё собралась суетливая и ненавистная толпа. Могильникова постояла несколько минут и решила действовать. Среди толпы был один милиционер. Могильникова прошла сквозь толпу и присела к милиционеру. Она вытащила свои последние деньги. — Прошу, пойдите за доктором, — попросила она. Милиционер взял деньги и побежал за доктором. Могильникова стала поднимать Пятифанову. — Ты что творишь? — крикнула одна баба. — Это Пятифанова, она тут живёт, уж лучше помогите мне кто-нибудь, чем попросту болтать. Мужчины! — говорила Могильникова. Пятифанову отнял один из мужчин, и они поспешили наверх. В комнату Пятифановых ввалилось несколько человек. Мать сразу вскрикнула, а Татьяна подбежала на помощь. Отца дома не было... Полину положили на диван. — Что? Что ж это? Что такое? — чуть ли не рыдая, спрашивала Татьяна, жалостно смотря Могильниковой в глаза. — Я не знаю, не волнуйтесь, всё будет хорошо, — сказала Могильникова. Тут раздался душераздирающий вопль Ларисы Всеволодовны (матери Татьяны и Полины). — Господи! — крикнула она. — Таня, неси мокрое полотенце! — Татьяна мигом побежала исполнять приказ. Могильникова подсела к Ларисе Всеволодовне, которая рыдала взахлеб. Она даже дотронулась до неё. — Прошу, не волнуйтесь, я послала за доктором, — успокаивала Могильникова. — Ах, спасибо, прекрасный человек! — крикнула вдруг Лариса Всеволодовна. — А вы что? Пошли вон! — крикнула она толпе, и толпа наполовину рассеялась. Таня принесла полотенца. — А теперь беги за Колей! — сказала Лариса Всеволодовна. Татьяна в слезах и без пальто выбежала на улицу. — Мама, — прозвучал голос Полины. — Поля! Полечка, ты как докатилась до жизни такой? — спрашивала Лариса Всеволодовна, утирая грязные и окровавленные места полотенцем. — Я умереть хотела... да не смогла, — сказала Полина. — Господи! — зарыдала мать. Могильникова не могла терпеть всю эту духоту и крики. В комнату зашли милиционер и доктор. Милиционер был высокий, русый, с голубыми глазами, в форме. Доктор подбежал и стал проверять Полину. Они еле разняли мать и дитя. Гордая и независимая Лариса Всеволодовна пыталась совладать с собою, и у неё получилось. Она встала на колени и стала молиться. Милиционер прогонял толпу. В комнату вернулась Татьяна. — Максим! — крикнула она и бросилась в объятия милиционеру. Кажется, они были влюблены. За ней вошёл ещё один. Он был в старом, дырявом, коричневом пальто, худой, высокий, бледный, с острыми чертами лица, русый и с серо-голубыми глазами. Это, кажется, был Коля. Он казался встревоженным, но пытался сохранить спокойствие. — Таня, вставай на колени, будем молиться... — сказала Лариса Всеволодовна. Максим, милиционер, разогнал толпу, но в здании стоял гул и тревога. — Нам конец от хозяйки... — шепнула про себя Татьяна и пошла молиться рядом с матерью. Коля стоял как вкопанный. Он взглянул краем глаза на Могильникову. Николай Сергеевич пытался успокоить мать и сестру, а также выяснить, где отец. Вскоре Полину унесли на скорой в больницу. — Доктор, она жить будет? — спросила Могильникова. — Шансов мало, но есть, — сказал он хладнокровно. Могильникова озлобилась. Она оставила ещё денег. Она уже спускалась по лестнице, как вдруг её остановил сильный голос. — Простите, гражданка, могу ли я узнать ваше имя? — спросил Максим Алексеич, милиционер. — Мария Михайловна... — непонятно сказала Могильникова и продолжила спускаться, а Максим Алексеевич побежал наверх. Ещё ниже она встретила товарища участкового, Андрея Петровича. «А что он здесь забыл? Некого послать, что ли?» — думала Могильникова. Она знала его. — А, это вы? — сказал он. Это был очень добродушный и мягкий человек. «Откуда он меня знает? В милиции рассказали? Бред». — Её увезли на скорой... — тихо сказала Могильникова. — Жива? — Мне кажется, долго не потянет... — сказала Могильникова. Андрей Петрович тяжело вздохнул. — Андрей Петрович, я знаю, вы человек хороший, прошу вас, успокойте их... — сказала Могильникова как можно ласковее и продолжила спускаться вниз. У самого выхода её остановил маленький мальчик. Он потянул её за пальто. Могильникова присела. — Здравствуйте, — тихо пробормотал мальчик. Он был в ужасном виде. — Здравствуй, как тебя зовут? — Меня Ваня. Послушайте, а что там случилось? — Да ничего особого, а тебе зачем? — Я видел, как Николай Сергеевич идёт туда, — отвечал, всхлипывая, мальчик. — Ты знаешь его? — А как же! Он постоянно помогает нуждающимся. Он и мне помогает. У меня нет родителей и дома. — На последнем слове у Могильниковой разбилось сердце. Она дала ему последние копейки. Он заплакал и обнял Могильникову. Она тоже крепко обняла его в ответ. Сердце её залилось кровью. — Не плачь. Я уверена, Николай Сергеевич — хороший человек, поди наверх, к нему... — сказала Могильникова. Ваня кивнул и побежал наверх. На ногах не было ничего. Могильникова выбралась из здания в ужасном состоянии. Глотнув воздуха, она немного пришла в чувства. «Я так легко не сдамся. Посмотрим теперь, кто кого», — бросила вызов Могильникова. Она блуждала уже по ночному Ленинграду. «Пойду уж к Морозовой...» — Чем больше она подходила к дому Морозовой, тем слабее становилась. Она хотела просто показаться, чтобы Морозова не обижалась. Могильникова дошла и поднялась на её этаж. Дверь была открыта. Стол был накрыт разными вкусностями. Там была водка, икра и много других блюд. Морозова, кажется, выпила и о чём-то возбуждённо спорила с Прохором и Колесниковым. Прохор не пил, а сидел и умышленно раздражал Морозову. Колесников катился по полу от смеха, Белова хихикала — кажется, тоже выпила. А звезда праздника, отец Морозовой, Михаил Олегович, сидел тихо, понурив голову. Он первый заметил Могильникову и тихо кивнул ей, а она ему в ответ тоже робко кивнула. — Да ты идиот! Как можно во всём винить общество? Если человек с рождения маньяк, то тоже общество виновато? — кричала Морозова. — Настя, — прозвучал низкий и хриплый голос Михаила Олеговича. Морозова повернулась и увидела в дверях Могильникову. — Машка, это ты! Пришла! Заходи, тебе все рады, — сказала Морозова. — Извини, я очень больна. Я пойду домой. — Я с тобой! А гостей с отцом оставлю. Кстати, есть что рассказать. — Морозова оделась как попало, и они вышли на улицу. — Они такой бред несут! Прохор говорит, что во всем виноваты сами люди, само общество! — смеясь, говорила Морозова. — Да ведь это же бред! — Есть истина, но не совсем, — коротко сказала Могильникова. — Да разве многое нужно для счастья? Беда человека заключается в том, что он ненасытен, вечно хочет большего. — А почему останавливаться? — как бы про себя спросила Могильникова. — Почему? А потому, как минимум, чтобы не было лишних проблем. Дети есть, муж есть, работа есть — и всё, зачем заморачиваться? Разве не счастье — сидеть в кругу любимых людей? На кой чёрт мне тогда проблемы? — лепетала Морозова. — А как ты можешь быть счастлива, зная, что в мире есть множество убийств, воровств, смертей и голода? — Без этого уже не обойтись, что уж тут поделать, — сказала Морозова, и они обе замолчали. — Прохор очень хотел тебя видеть, — сказала Морозова. — Ах! Кстати! Ты чего Колесникова-то пугаешь? Впрочем, правильно сделала, мерзавец! Испугала, а потом запутала, вот те на! — Ты мне хотела что-то рассказать, — напомнила Могильникова. — Ах, да! Короче, Белова считает, что ты сходишь с ума! Прикинь, прям так и сказала мне! Дура! — Если бы я была сумасшедшей, я бы не подозревала этого. — Она узнала обстоятельства, при которых ты упала в обморок, когда пришла в клинику, а потом начала рассказывать о тебе. Якобы ты какая-то не такая. — Ужас... — сказала Могильникова. — Да бред это всё! Не бери в голову! Белова просто тебе завидует, твоему уму и сердцу. У неё ведь самой-то сердца нет, вот и не понимает обычных вещей. Ну, испугался человек, с кем не бывает? А чего она ожидала от нищей и бывшей студентки? — сказала Морозова. «Слабость! Слабая, слабая, слабая! Как это так? Точно меня в дурку увезут... Не позволю!» — думала Могильникова. Её состояние сильно пошатнулось после этой новости, но пьяная Морозова не заметила этого. Могильникова еле устояла на ногах. — Знаешь ли ты, что такое любовь? Бывала ли ты влюблена? Любила ли? — спросила Могильникова, вдруг резко повернувшись к Морозовой на лестнице. — Маша, что с тобой? — тихо и удивлённо спрашивала Морозова. — По мне, любовь — это чувство, которое не дано каждому. Вот сегодня, например, я... — Она не договорила. — Маша, — осторожно произнесла Морозова. — Ничего. Лучше посмотри, что это за свет в моей комнате? — указала Могильникова. «Мама и Рома, наверное». — И вправду. Может, это брат с матерью? — сказала Морозова. — Мне уже всё равно. Прощай. — Ты чего, давай вместе. — Знаю, вот только предчувствие у меня нехорошее. Дай руку, — сказала Могильникова. Они взялись за руки как маленькие дети и стали подниматься. С каждым шагом Могильниковой становилось всё сложней и сложней. «Слабость...» — повторялось в голове. Они дошли, и Могильникова распахнула немного приоткрытую дверь. В комнате были Наташа, мать и брат. Могильникова не сдержалась и упала в обморок.