Молчание и Мука

Они пришли к жёлтому зданию. — Он тут живёт, — подсказала Морозова. — Как хорошо это вышло! — говорила она. «Всё. Конец», — думала Могильникова. «Психологические шахматы. Кто кого. Главное — не проболтаться ни в чём». Они зашли в подъезд. «Надо развеселиться». — Тебе что, Рома нравится? — спросила Могильникова, плутовато улыбаясь. — Чего? Нет! — обиженно сказала Морозова. — Да ладно тебе, я ж тебя знаю. Ты так на него смотришь! — говорила Могильникова и поневоле начинала хихикать. — Слушай сюда, ты чего там навыдумывала! — начинала злиться Морозова. — Всё, всё! — Если проболтаешься у Прохора, я тебе мозги вышибу! — грозила Морозова. Могильникова смеялась. Они дошли до двери. Когда дверь открылась, Могильникова перестала смеяться, но улыбка не сползала с лица. Она не могла забыть, какую смешную рожу скривила Морозова. — О, здравствуйте! — сказал вдруг Прохор Андреич. Это был мужчина средних лет, среднего роста; волос было мало, они были светлые, глаза тёмные, маленькие и какие-то очень плутовские. Вид у него был серьёзный, но когда он говорил, было уже совсем другое дело. Он даже заулыбался при виде Могильниковой, подсознательно понимая, кто перед ним. Он был одет во всё чёрное. — Здравствуйте, Мария Могильникова, — сказала Могильникова. — Очень рад! А чему вы улыбаетесь? Вы так весело зашли! — сказал Прохор Андреич. — Да ничего, просто она дура, и всё! — злобно буркнула Морозова. — Здравствуй, — потом прибавила она. Могильникова стала оглядывать комнату; кажется, эта комната заменяла место для допросов у Прохора Андреича. Могильникова заметила Колесникова, сидевшего на стуле. «И этот тут. Этого ещё не хватало», — подумала она, презрительно смотря на Колесникова. В комнате были полки с книгами, стол, а за ним стул, какие обычно бывают в кабинетах, диван, ковёр. И самое главное — здесь было очень душно. — Присаживайтесь. Знали бы вы, как я хотел с вами познакомиться. Чаю будете? — Нет, лучше сигарету дай, — угрюмо сказала Морозова. Прохор выполнил её желание. Колесников поджёг её сигарету. — Я к вам по делу... Я давала этой портной перед её смертью одежду. Знаете, я сейчас в таком состоянии, что для меня всё дорого, что есть, я бы не хотела терять её, — говорила Могильникова. Прохор Андреич впивался в неё глазами, внимательно слушая. Она казалась ему слабой, кроткой, робкой и милой, но он знал, что это обманчиво. «Боже, что за глупость? Почему я сюда зашла вообще? На кой чёрт эта кофта мне так понадобилась?» — думала Могильникова. «Что он так подозрительно смотрит?» — Ах да! Не волнуйтесь, я вам всё предоставлю, завтра же! — сказал весело Прохор Андреич. — Простите за нелепость моей просьбы. Ну, понимаете, девушки — они такие бывают, — отшучивалась Могильникова. — Мы вам уже надоели, наверное. — Нет, что вы, что вы! Знали бы вы, как я ждал встречи с вами! — Ну что там? Свидетели не нашлись? — спросила вдруг Морозова. — Нашёлся один! — воскликнул Прохор Андреич. Могильникова прикусила язык, по спине прошёл холод и побежали мурашки. Она боком смотрела на Прохора. — И кто же? — спросила Морозова. — Да какой-то Глеб, из окна видел происходящее. Сказал, что убийца был мужчина высокий, кажется, с каштановыми волосами. Мы уточнили у него время — было около двенадцати. — И больше он ничего не заметил? — спросила Морозова. — Нет. Пока ещё ничего не говорил. Он ещё сказал, что после того как убийца возвращался из дома портной, он побежал в сторону Грибоедова. Он, наверняка, бежал домой. Там тоже надо начать допрос, — рассказывал Прохор. Могильникова всё это слушала и леденела. Она смотрела в одну точку, а точка эта была — полка с книжками. — Любите книги? — спросил вдруг Прохор Андреич у Могильниковой. Могильникова вздрогнула. — Да, на самом деле, — сказала Могильникова. — Вы, кажется, больше всех предпочитаете Достоевского, — заметил Прохор Андреич. — Да, а откуда вы узнали? — спросила Могильникова. — Ну, у вас прямо всё напоминает мне его. Я тоже большой любитель. Вы всё у него читали? — Нет, не всё. — Хотите, я вам одолжу? — Прохор Андреич встал и подошёл к полке. Он вынул «Преступление и наказание» и с очень хитрыми глазами протянул ей. — Читали? — Удивительно, но нет, — улыбаясь, сказала Могильникова. — Прошу! Это сейчас вам подходит, — как-то странно улыбаясь и мигая глазами, сказал Прохор Андреич, протягивая ей книгу. Могильникова недоверчиво и робко взяла книгу. — Спасибо, — тихо сказала она. — А вы, кажется, студентка, — заметил Прохор Андреич. — Да, — ответила сухо Могильникова. — На кого учились? — На юриста. Я хотела в криминалистику. — Прохор рассмеялся. Могильникову раздражал его смех. — Как славно! Закончили бы учёбу и пришли бы ко мне в помощники поначалу, а? — И он опять рассмеялся. — Извините, — сказал он и сел рядом с Могильниковой на диван. — Вы столько читаете, поэтому так хорошо пишете, — сказал вдруг Прохор Андреич. Могильникова резко посмотрела на него. — Откуда вы знаете, как я пишу? — спросила мнительно Могильникова. — Да вот так! Мне недавно Елизавета Николаевна Белова принесла ваш блокнот с записями. Там есть красивые рисунки, иногда стихи, иногда мысли и повести, — улыбаясь, сказал Прохор. «Подстава! Стащила, когда я лежала больной, и забыла положить обратно в ящик!» — подумала Могильникова и нахмурилась. — Я об этом не знала. Должно быть, она взяла у меня со стола, когда я лежала больной, — сказала вслух Могильникова. — Ну, хотели вы или нет, а мне очень понравилось. Там столько интересных мыслей. Колесников, дайте мне блокнот, — сказал Прохор Андреич. — Маша, а мне дашь почитать? Что же ты раньше не говорила! — воодушевилась Морозова. — Давайте я вычитаю пару строк. «Иногда попадаются люди, которые убеждены, что жизнь полна любви и что она прекрасна. Эти люди, наверное, изолированы. Они даже не знают, что пока они радуются жизни, кого-то в данный момент убивают», — прочитал Прохор Андреич. — Мрачно, да? Но тут есть ещё одно: «Когда я смотрю на иконы или читаю „Идиота“, то мне хочется любить бесконечность». Уже не так мрачно. — Довольно, отдайте, прошу, — сказала Могильникова. — Прошу, — Прохор Андреич вернул ей блокнот. — Ничего себе! — удивлённо сказала Морозова. — Это ещё ничего. Даже товарищ Колесников в шоке! Я ещё помню, там было что-то вроде: «Человек, который глубоко мыслит и чувствует, обречён на вечные муки». Но меня заинтересовала другая мысль. Во-первых, я заметил ваше огромное желание святости и признания. Но там также было что-то в оправдание преступников и про молчание, — сказал Прохор Андреич уже каким-то монотонным, серьёзным голосом. Могильникова напряглась и пыталась успокоиться, чтобы не выдать себя. — А что там? — спросила Морозова. — Очень интересно, я тебе скажу. Много философии, размышлений о жизни и смерти, справедливости и морали. Там говорится про святость, про восхищение ангелами и людьми, которые могут отвечать добром на зло. Но есть одно «но». Потом нам говорят о том, как без зла не обойтись, а также идёт оправдание преступников. Помнится, там даже было про то, что вы бы и сами не были против присоединиться к мятежникам. А также там было что-то про то, что надо уметь постоянно молчать и скрывать преступников. Как это понимать, Мария Михайловна, могли бы вы разъяснить? — говорил Прохор Андреич. Морозова помрачнела, а Колесников сидел как ни в чём не бывало. Могильникова стала волноваться и тереть лоб. — Ну, — тянула она, — вы правильно почти всё поняли, но не совсем. Я разбирала не совсем оригинальный термин о том, что общество давно сгнило и тут нельзя обойтись без преступлений. Я не оправдываю преступлений, а просто подчёркиваю то, что их можно понять. Воровал бы вор, если бы у него были деньги? Не он же виновен в том, что ему не платят. Зло неизбежно, и нужно к этому привыкнуть. В этом мире полно несправедливости, и есть единицы, которые могли бы хоть что-то изменить. Это как круговорот жизни. Вор своровал у богатого деньги. Богатый сам нажил себе эти деньги, но каким путём? Не всегда этот путь чист. Обычно богатые люди бывают невежды, а люди поумнее их всегда остаются в тени. Люди хоронят свои таланты из-за страха перед осуждением общества. Почему? Почему они боятся, что какой-то совсем чужой человек осудит его картины или ещё что? Повсюду притеснение, презрение, злодейство и неравенство. Из-за вот таких вещей и происходят преступления, и порождаются преступники. В своём блокноте я разбираю величие добра, но также напоминаю о том, что мы живём в мире, где добру нет места, что добрые люди либо проваливаются, либо же сходят с ума. Та же самая Жанна д'Арк, которую сожгли на костре за её благодетель. Это и есть благодарность человечества. Тот же самый Иисус, которого распяли. Самые правильные всегда остаются в тени, умные погибают в нищете. Преступление — это что-то вроде бунта. Бунта против общества; оно совершается, чтобы не гнуться под давлением общества. Следовательно, для солидарности, если в случае преступления вы стали свидетелем, было бы намного благоразумнее промолчать. Не каждый способен нести на себе такое бремя, но человек, который молчит, является избранным. Да, он будет вечно страдать, может, сам преступник тоже, но это всё во благо справедливости. И преступник тоже не останется безнаказанным. Его либо поймают, либо же можно самому, не сдавая его, совершить правосудие: сделать то же преступление, что и он сделал другому, чтобы он почувствовал это на своей шкуре и больше таким не занимался. Может, вы спросите: а что делать с тем, кто показал преступнику его же преступление? Он не должен нести наказание, ведь он и так обречён на предательское молчание и, вдобавок к тому, жертвует собой и совершает преступление во благо справедливости. Да, в него будут кидаться камнями, но именно это и есть участь того, кто хочет блага. Добро часто принимают за малодушие и слабость. Человек не должен гнуться под влиянием ему подобных, но считающихся выше только потому, что кто-то там так решил. Моральные ценности можно ломать ради настоящего, людского правосудия. Опять же, не каждый способен на такое. — Говорила Могильникова уверенно, но тихо. — А что будет-то с душою благодетеля? С совестью-то? — Настоящий мученик не будет испытывать угрызений совести, а тот, кто будет, тому и страдай-мучение... не выдержит — ему две дороги: либо в тюрьму, либо в дурдом. А если нет, то пусть ликует, — сказала угрюмо Могильникова, а под конец выдавила из себя улыбку. Вся эта болтовня очень утомила её. Она постоянно искала подвох, ловушку. — Страдание развивает в человеке глубокое сознание и душу. Все великие люди испытывали великую грусть на земле. — Что вы несёте? — возмутилась Морозова. — Может, и общество сгнило, но такое! Это ни в какие рамки не лезет. Я ничего не поняла. — Продолжала возмущаться Морозова. Могильникова раздражалась на Морозову и пыталась не обращать внимания. Прохор Андреич даже не оборачивался. — Скажите, а вы в Бога веруете? — Да, — коротко ответила Могильникова. — Очень и очень интересно, — задумчиво сказал Прохор Андреич. — Вы бы ко мне и завтра зашли, если вам не сложно. Может, я вам уже надоел с вопросами. — Они встали. — Но я не удержусь. — Прошу, — дрожащим голосом сказала Могильникова. — А вы, наверное, тоже относите себя к этаким благодетелям? — Очень может быть, — сказала Могильникова. Прохор Андреич рассмеялся. Могильникова раздражилась. — Но хочу заметить, я никого не убивала и убивать не собираюсь, ведь не сталкивалась с такими обстоятельствами, — язвительно сказала Могильникова. — А может, современная Жанна д'Арк решила восстановить справедливость и с нашей Лолой Петровной? — хитро спросил Колесников. — Тут тоже не удержусь. Как я понял, вы были знакомы с портной? — Да, — сквозь зубы прошипела Могильникова. — А когда вы с ней последний раз виделись? — спросил он. «Где ловушка?» — За три дня до убийства, — ответила Могильникова. «Вот!» Прохор Андреич изменился в лице и глубоко задумался. — А вы не видели по дороге к ней какую-то зацепку? Может, зажигалку? — спросил вдруг он. Могильникова опешила. — Да ты что? Она же сказала: за три дня до убийства у неё была! — напомнила Морозова. Прохор Андреич залился нервическим смехом. Могильникова, недоверчиво оборачиваясь, вышла из комнаты. — Я совсем отбился с этим делом! Такое запутанное! — сказал Прохор Андреич. — Ну, соберись! — грозно сказала Морозова и тоже вышла. Она догнала Могильникову. — Какой гад этот Прохор! А не стыдно ему такие вопросы задавать! Позор ему! — злилась Морозова. — То, что ты мнительна, задумчива, измучена нищетой, совсем не значит, что ты можешь быть преступником! А тот обморок в больнице — так это просто запах и разговор про убийство лица, с которым ты виделась несколько дней назад. Как тут не бывать обмороку! Вот гад! — злилась Морозова. — Не верю! Не бери в голову, Маша. — Сказала Морозова. «Гм... неплохо». — Не бери в голову? А завтра опять в гости? Допрос? — обиженно сказала Могильникова. — Да наплевать! — Его, наверное, мой блокнот смутил, — сказала Могильникова уныло. — Ну, постоянно одной, ни с кем не разговаривать месяцами — конечно, такие мысли будут! — сказала Морозова. — Впрочем, забудь, низко это всё, — грустно говорила Могильникова. — Я отцу на него пожалуюсь, — сказала Морозова. «Ещё лучше! Молодец, Морозова». — Ну, если бы ты была причастна, говорила бы так с ним свободно? — Да, ведь именно такие и выдают все факты, не пытаясь скрыть. А вот новичок будет стараться соврать как можно больше, — сказала Могильникова. «А я тоже хороша». Морозова испугалась. — Всё, хватит про это. Отцу пожалуюсь, — сказала Морозова. Могильникова повернулась. — Ты чего? Нам же на ужин надо, — сказала Морозова. — Я сейчас, — сказала Могильникова. Морозова её придержала и внимательно присмотрелась в лицо. — Чего тебе? — спросила Могильникова и вырвала руку, повернулась и ушла. Морозова опешила и не знала, что делать. Могильникова ворвалась к себе в комнату и стала смотреть по всем углам: не взяли ли ещё чего у неё, пока она лежала больной. Она поставила книгу, подаренную Прохором Андреичем, на стол. «Всё на месте... Чёртова Белова, вот уж и подстава! Ну ничего, я ей устрою. Будет знать, как воровать у меня вещи», — думала Могильникова. На душу снова насел страх и тревога. «Боже мой, да ведь этот Прохор и вправду меня подозревает!» — испугалась она. Вдруг в дверь постучали. Могильникова подбежала к двери и открыла. На пороге стояла Анна Семёновна Иванова. Могильникова нахмурилась и собралась вылить всю желчь на неё. Она хотела закрыть дверь перед её носом. — Не торопитесь, я вам ещё понадоблюсь, — сказала она. Могильникова угомонилась и впустила Иванову. Она тихо смеялась. — Что? Мамочка уже рассказала обо мне? Я тогда не зря к вам подошла. — Какой вы низкий человек! Что забыли в Петербурге? — говорила Могильникова с презрением. — Низкий человек! А я вам скажу, что мы похожи. — Не оскорбляйте меня. Что вам надо — выкладывайте поскорей. — Вы верите в загробную жизнь? — Нет, — отрезала Могильникова. — А в призраков? — Ну... разве что в фантазиях, для утешения, иногда полезно. Умер кто-нибудь, так ты себя и утешаешь, что его дух всегда рядом, — сказала Могильникова. — А что? Вы уже видели? — Мне показалось, что да. — А мне всё равно! Выкладывайте, — сказала Могильникова. Иванова тяжело вздохнула. — Эх, Мария Михайловна, зачем вы так со мной, — шутливо сказала она. — Я бы хотела попросить прощения у вашего брата. — Они ему не нужны, — отрезала Могильникова. — А деньги? Деньги ведь нужны. — От вас — нет, — снова отрезала Могильникова. — У меня есть лишние, захотела поделиться, — сказала Иванова. — Оставьте себе. Об этом даже и не думайте. — Тогда буду добиваться встречи лично. — Да ну? Только попробуйте, я вас убью, — сказала Могильникова. — Какие угрозы от такой молодой девушки! — воскликнула Иванова. — Знаете, вы меня очень интересуете! Уж очень! Торопитесь куда? — спросила Иванова. — Вас не касается. — Во всяком случае, донесите до него моё предложение. — Нет, не донесу. — Тогда придётся самой. — А если донесу, то вы отстанете от него? — Может быть. — Ладно, донесу, — сказала Могильникова. Иванова встала и вышла. — Мы с вами ещё встретимся, — сказала она напоследок. — В страшном кошмаре, — сказала про себя Могильникова и закрыла дверь. Голова шла кругом. Она легла на постель и заснула.