Молчание и Мука

Могильникова проснулась под вечер. «Убеждение — чепуха. Всё имеет смысл. Хотела в святые, а попала в капкан. Я просто хотела людской справедливости, той, которую они заслужили. А теперь я враг народа. Если кто-нибудь узнает, то тут же отвернётся от меня. А я всё равно останусь верна своей мечте и цели. Люди просто не знают, что такое иметь мечту, которая грызёт тебя изнутри, рвётся наружу, сводит тебя с ума. И разве эта мечта разрушительна? Просто хочу справедливости. Эта Лола Петровна сама была не лучше преступника, но из-за её смерти горюют. Если бы я умерла, по мне бы столько не плакали. Может быть, только Коля немного бы погоревал и забыл через три дня. Ведь у неё были родственники, а она им не помогала. По одному её отношению к Полине можно было понять, что она за человек. Почему я промолчала? Ведь стыд-то какой! Вот только я знала, что не выдержу, что начну сходить с ума, что мне это не по силам, но всё равно взялась за это. Как так можно? Разве Жанна д'Арк бы так поступила? Как трусиха, молчать о таком... Но ведь она тоже много кого убила. Эх, позор... Вместо блаженства я утопаю в вине и не могу смириться с тем, что увидела. Облом, провал постоянно сопровождали меня всю жизнь. А ведь ты знала, что так будет, но всё равно пошла. Вот теперь и страдай, спаситель человечества. Надо узнать, кто убийца, и убить кого-то из близких убийцы... Что за чушь... Но правда всегда звучит как чушь! Как раз брошу их... Не могу нести на себе такое бремя. За что...» — думала Могильникова, лёжа в постели. Дверь открылась, и на пороге стояла Морозова. — Дрыхнет! Встала, идём на ужин! — сказала Морозова. Они вышли и пошли на квартиру к матери. Погода была душная, дождь никак не лил. — А я, кстати, отцу пожаловалась, — начала Морозова. — И? — Он просто пожал плечами... — сказала Морозова. Могильникова знала, в каких холодных отношениях Морозова находится с отцом, и не удивилась ответу, а просто тихо вздохнула. — Ну, давай грустить не будем, а пойдём и повеселимся у матушки-то твоей! — пыталась подбодрить Настя. — Конечно, — выдавила из себя улыбку Могильникова. Дверь открыл Рома. Квартира была приятная, но бедная. Гостиная, в которой все собрались, была маленькая, но уютная. Тускло горел жёлтый свет, прямоугольный стол стоял посередине комнаты, на нём была белая скатерть с едой, а вокруг — четыре стула, несмотря на то, что людей было пять. Всё было каким-то старым. Рома и Роза Александровна сидели рядом, а против них — Константин. Он был весел, шутил и смеялся до их прихода. Рома казался очень серьёзным и задумчивым. — Здравствуйте! — сказала Морозова, как только вошла. Могильникова просто кивнула. Она села неподалёку от стола, есть не стала. — А ужин? — спросил Роман Михайлович. — Я не голодна, — ответила сухо Могильникова. Место Могильниковой заняла Морозова. Могильникова просто молча сидела, опустив голову над чашкой. — Как ты, Мария? — спросил вдруг Константин. — Отлично. — Не больна? — спросил он снова. — Нет, — отвечала холодно Могильникова. — Славно! — искренне обрадовался Константин. — А что тогда выражение лица грустное? — спросил Рома. — Рома, Анна Семёновна сегодня была у меня и просила передать тебе, что она хочет извиниться и предлагает деньги, — прямо сказала Могильникова. — Сумасшедшая! — воскликнула Роза Александровна. — На кой чёрт мне её деньги? — сказал Роман Михайлович. — Константин, ты знаешь Анну Семёновну? Я, кажется, тебе писал о ней. — Да, я помню, и сам был с ней знаком, — сказал скромно Константин. Кстати, скажем немного и о характере Константина. Он был прост, скромен, образован, добр, уверен в себе и целеустремлён, а также чувствителен. — Ну и какого ты мнения о ней? — спросила Роза Александровна. — Это очень низкая женщина. Да и муж у неё не очень хороший человек, — отозвался Константин. — Это она испортила своего мужа, вот это и есть последствия брака по расчёту, — заключил он. — Так же как и наш с тобой, — тихо прибавила Могильникова. — Ну ты чего? Ты до сих пор не поправилась? — заботливо сказал Константин. — Я не понимаю, — спокойно начала Могильникова. — Почему ты принимаешь моё решение как бред сумасшедшей? Я твёрдо решила, что не выйду за тебя в таком возрасте. Я устала жертвовать, я не люблю тебя и не хочу портить свою и так испорченную жизнь. Всё это — просто хороший расчёт мамы с Ромой, — закончила Могильникова, задыхаясь. — Маша, ты чего? Тебе не стыдно быть такого мнения о нас? Мы с мамой тоже много чем жертвовали, но в отличие от тебя, мы делали это от души, — заметил, тоже задыхаясь, Роман Михайлович. — Дети, — воскликнула Роза Александровна, — не ссорьтесь! Маша, мы с Ромой любим тебя, прошу тебя, не бери в голову! Если ты не любишь его, так не выходи, никто тебя не заставляет! — молила Роза Александровна. — Ага, не заставляет! А потом начнутся упрёки, будто бы я виновата в нашем нищем положении за то, что не вышла за него, — ответила Могильникова. — Ну это уже перебор! — воскликнул Роман Михайлович. — Но я ведь люблю её! — сказал грустно, отчаявшись, Константин. Он встал и близко подошёл к Могильниковой. Она тоже встала. — Прошу тебя, не бросай меня, я умру без тебя, ты свет моей жизни, смысл моей жизни, — шептал он, держа её за плечи. — Хватит! — сказала Могильникова с отвращением. — Мне тошно! Раньше я уважала тебя как друга, а теперь... — Она вырвалась и пошла к двери. — А теперь оставьте меня все в покое. Мама и Рома, знайте, я вас люблю как прежде. Нам нужно на время расстаться, это не надолго, но если хоть один из присутствующих в этой комнате перейдет порог моей каморки, то я его тут же возненавижу... я чувствую. — Маша! — воскликнула дрожащим голосом Роза Александровна. Роман Михайлович встал, а Морозова подбежала к нему и приостановила его. — Костя, выйди, — сказал Рома. — Почему? — спросил тот. — Потом поговорим, иди домой, — сдерживался Рома. Константин взял свои вещи и перед выходом посмотрел Могильниковой в глаза. Сколько муки, боли и отчаяния было в этих ясных глазах! Весь цвет угас в них, вся жизнерадостная искра погасла, и он был готов заплакать. Весь его мир разрушился. Он любил её, любил её и сейчас, и в будущем, он любил её бесконечно, и эта любовь и надежда заставляли его жить. Он всю жизнь работал, пахал, лишь бы добиться успеха и уж потом объявить ей о своих намерениях. А она взяла и стёрла его в прах! Он был готов слушать все её умные речи, если она заговаривала, был готов болтать вечность, когда она, как всегда, молчала. Он бы просил её играть на пианино, как она делала раньше, когда она ещё была такой хрупкой, таким ангелом, херувимом! Но и в глазах Могильниковой не меньше боли. Она поняла, что вновь разрушила чью-то жизнь из-за упрямства и каприза. Она покидала семью, обманывала их, что это не навечно (может, и не обманывала). Правда, в её глазах была другая горечь. Не боль невзаимной любви, а мука совести, вины и бесконечных самобичеваний. Даже сейчас у неё был кризис. Сердцем она бы давно вышла за него, даже если бы не любила, а разум твердил другое. И так постоянно! Мозги у неё были стальные, а сердце мягкое, хрупкое, ранимое. Это и губило её. Никто и никогда бы не узнал, сколько всего скрывалось за этим молчанием. Сколько боли, чувств, размышлений было в этом молчании, сколько криков о помощи. Но эти крики были настолько тихие, что она сама их не слышала. Константин тяжело вздохнул и вышел. Морозова осторожно подошла к Могильниковой, а та, в свою очередь, отшатнулась. — Маша, посиди немного, прошу, — попросила Морозова. Могильникова недоверчиво села за стол. — Маша... — сквозь слёзы проговорила Роза Александровна. Рома прекрасно понимал и читал, что чувствовала Могильникова, и любил её! Он также знал, что чувствует мать. Могильникова по одному лишь взгляду Ромы поняла, что он её любит, несмотря ни на что. Да, может, он злится на неё, может, осуждает, но любит! Любить можно, и ненавидя. — Мы любим тебя. Если бы Рома не любил тебя, он бы не попросил друга своего детства выйти из комнаты и тем самым показать ему, что его чувства менее важны, чем твои. Впрочем, Константин сам всё отлично понимает. Ты отказала — спасибо! Спасибо, что отказала ему. Не думай, что мы любим тебя за твои заслуги и жертвы. Мы любим тебя любой, — говорила Роза Александровна. Могильникову чуть ли не тошнило от этих признаний. — Ладно, я поняла. — Мать, ты разговорилась, — заметил Рома. — Маша, поешь что-нибудь, а не то ты как скелет. — Могильникова положила себе немного еды. Стояло неловкое молчание. — Анастасия Романовна, простите за вздор, — сказал Роман Михайлович. — Что вы, что вы, — говорила Морозова. Чтобы развлечь их как-то, Морозова стала рассказывать историю дружбы с Могильниковой. — Мы с Машей познакомились, как только она пришла в университет. Она была молчалива, даже очень, ни с кем не говорила и была какая-то отстранённая. Я несколько раз пыталась поговорить с ней. Меня так манили её эти чёрненькие глазки, вся эта худоба и бледнота — всё это добавляло ей таинственности и загадочности. В один момент я даже грустила, так как не могла с ней поладить. Накануне Рождества, когда шёл снег, она, как обычно, отстранённо сидела на лавке. Все играли в снежки, радовались Рождеству, а только она сидела и угрюмо читала (я точно помню) «Идиота» Достоевского. Иногда она озиралась по сторонам, созерцала и что-то записывала. Она была очень худо одета. Я вдруг подошла к ней и кинула в неё снежок. Она улыбнулась, но не ответила тем же. Потом я ещё раз кинула, и тогда она завелась. Мы бросались снежками, а уже после стали подружками. Я помню, как она сидела у меня в квартире до утра и мы пили чай. Впрочем, это было всего раз, только раз. Потом я звала её на детскую площадку, чтобы покачаться на качелях. Она не соглашалась. — Такими рассказами Морозова немного развеселила мать и Рому, но через время снова утихла, ведь ярких моментов было очень мало. Через некоторое время снова начался разговор. — Как у вас дела идут? — спросил Рома у Морозовой. — Отлично! Отец вернулся в город, предлагает мне деньги. Я думаю, что всё-таки надо принять, а то у меня на подработке мало чего добьёшься. Я хочу вернуться в университет и продолжить учиться. Послушайте! У меня идея! Давайте я возьму эти деньги у отца и с их помощью мы поможем вам устроиться на работу. Таким образом вы сможете съехать в место получше и помочь Маше вернуться в университет, — предложила Морозова. — Эх, вечно вы о других хлопочете, Анастасия Романовна, — сказал ласково Рома. Морозова немного покраснела. Она стеснялась с ним заговаривать, но и молчать не могла. Рома был настолько красив, что мог бы сравниться с Морозовой в красоте. — А давайте я приму деньги от Ивановой, и вы тоже сможете учиться! — додумал Рома. — Да, отличная идея! — сказала Морозова. — Маша, а ты как думаешь? — спросила Роза Александровна. — По-моему, отличная идея. Они оба отлично умеют вести дело, — сказала Могильникова. Морозова широко улыбнулась. — Вот и чудесно! — сказала она, крепко обняв Могильникову. Могильникова выбралась из её сильных рук и пошла к выходу. — Маш, ты чего? — сказала Морозова и, встав, пошла за Могильниковой. Могильникова многозначительно посмотрела на Морозову, и та остановилась. — Спасибо вам за всё, но мне пора идти. Я уже всё сказала. Мы не навек прощаемся, — холодно сказала Могильникова и вышла из комнаты. Ей показалось, что она отрезала себя от всего остального мира ножницами. — Вот дура! Эгоистка, сумасшедшая! Сестра называется, — злился Роман Михайлович и встал, чтобы пойти за сестрой. Морозова снова остановила его. — Успокойтесь! Я попробую с ней поговорить. Одно я знаю точно: она не умалишённая. Они себя так не ведут. — Горе мне, горе! Мучается! — плакала тихо мать. Роман Михайлович постарался успокоить её, а Морозова вышла в коридор. Могильникова шла впереди. — Так и знала, — сказала Могильникова. — Маша... — звала Морозова. — Маш... — Слушай меня внимательно. Чтобы они по мне не горевали, будь с ними, замени меня. Они очень ценят тебя, ты им уже как родная. Не оставляй их ни в коем случае, а я... я должна идти. Ты сама прекрасно всё знаешь. — Могильникова впивалась своими больными, полусумасшедшими чёрными глазами в Морозову. Морозова сильно побледнела и отшатнулась. — Я ничего не понимаю... — тихо пробормотала Морозова со страхом. Могильникова многозначительно кивнула. Морозова стала медленно отдаляться и наконец скрылась в длинных коридорах. Могильникова вышла. Было уже темно. «Осталось совсем чуть-чуть...» — Могильниковой казалось, что за ней следят. Сердце тосковало, а разум был уверен в правильности решения. Она кое-как добралась домой и села на постель. В комнате горел жёлтый тусклый свет, икона в углу пылилась. Могильникова взяла книгу и стала читать. Право, из-за мыслей она просто смотрела в книгу. Она не могла уснуть всю ночь. Могильникова просто сидела и боролась с собою. Этот взгляд Константина не покидал её, но прошлое уже не вернуть.