Молчание и Мука

Могильникова прекрасно помнила, что ей сегодня надо быть у следователя и на похоронах. Она первым же делом, как только наступил рабочий час, пошла к ненавистному, но интересному Прохору Андреичу. По дороге она почему-то вспоминала детство, когда ещё был жив отец. Она играла с Ромой на улице, они качались на качелях, солнце било прямо в лицо, погода приятная, лёгкий бриз. «И как я умудрилась из этого прийти в это?..» — и она стала отвечать на свой же вопрос. «Ведь меня не понимали, обесценивали, ставили ниже. Ведь я гнию, мой потенциал гаснет в этих пыльных переулках, в то время как какой-то имбецил и дурак торжествует и злорадствует. Ведь в обществе таким, как я, не рады, я не такая, я странная. А потому, что я правильная. Хотя мне уже медленно кажется, что всё, к чему я пришла — ложь...» — подумала она. Могильникову попросили подождать. «Что он может делать в такое время? Надо быть чрезвычайно осторожной. Насти уже нет рядом, главное — не ляпнуть чего... Свобода, как же я хочу этого! Быть независимой от любви, от моральных рамок, от добра и зла. Ни о чём не беспокоиться, ни о ком не скучать», — готовилась она. Из комнаты вышел один растрёпанный мент. — Проходите, Прохор Андреич ждёт, — сказал он с пьяной интонацией. Могильникова зашла в ту же комнату, которая заменяла ему и кабинет, и просто жилую комнату одновременно. — А, Мария Михайловна! Проходите, рад вас видеть! — сказал он. Могильникова села на тот же диван. — А что насчёт одежды? — спросила, немного помолчав, Могильникова. — А? Что? А-а, одежда! Да ничего, скоро будет, вы главное не волнуйтесь. Погода-то какая душная! — добавил он. — Да. — Вы уже начали книгу? — спросил он. — Да. — И как вам? — Превосходно, — отвечала Могильникова. — Я хочу спросить, — начала она запинаясь, — а свидетелей нет? Я знаю от Насти, что какой-то мальчишка есть подозреваемый. — Да, мы его зовём Курносый, — весело сказал Прохор Андреич. — Курносый? — переспросила с улыбкой Могильникова. — Да! — И он рассмеялся. Могильникова тоже тихо посмеялась, сама не зная чему. Вдруг она резко остановилась, а Прохор Андреич продолжал смеяться. — Так насчёт свидетелей, — напомнила Могильникова. Прохор Андреич медленно успокоился. — Вы так плохо выглядите! Вам что, дурно? — спросил он. — Нет, всё отлично. Свидетели были? — раздражённо повторила Могильникова. — А почему я должен вам это говорить? — вдруг резко спросил следователь. — А вы что, меня подозреваете? — Нет, что вы! — Так не подозревайте вы меня, вы бы меня сюда не позвали, товарищ следователь, — сказала Могильникова. — Я вас так, по-дружески. Видите, я смеюсь с вами, шучу. Ну разве так допрос проходит? Так ещё и с кем — с девушкой, да которая училась-то на юрфаке! — насмешливо сказал он и опять рассмеялся. — А я вам скажу, что знаю: был один свидетель, Глеб, кажется, его звали. Он ночью из окна увидел, — сказала она, резко встав и смотря Прохору Андреичу в глаза. — Ах, вот как! Снова та же Настя? — Именно. — А если я вам скажу, что этот Глеб говорил, что слышал также звуки маленьких каблучков, вот такие, как у вас? — сказал он. — Если вы его внимательно слушали, то могли бы понять, что убийца — это мужчина. — А кто сказал, что я считаю, что вы убийца? Я о таком не думал, вас самих можно было бы убить. А может, вы второй свидетель, который предательски молчит? — лукаво сказал Прохор Андреич. Могильникова побледнела. — Вот как! Мне даже смешно, Прохор Андреич! — Конечно смешно! Кто на вас может подумать? Вы тут ни при чём. — А с другой стороны, вы всеми силами намекаете мне, что я причастна. — Ну как я могу вам такое намекать, если вы почти обо всём знаете! Вы об этом-то подумали? — сказал он. — Вы специально сейчас от вопроса уходили, пытались заговаривать мне зубы, чтобы я отвлеклась и вы получили нужную информацию. Это знаменитый приём следователей! — сказала Могильникова, задыхаясь. — Неплохо. Но с вами я такое не собираюсь делать, ведь даже не подозреваю. — А есть ещё подозреваемый? — Да. — Кто же это? — А не жирно ли вам будет, дамочка? — ответил нахально Прохор Андреич. — По крайней мере, я знаю, что вы в болезненном состоянии были под той самой аркой, где случилось убийство. На вас жаловались! — Это ничего не значит, вы ведь сами сказали — в болезненном состоянии. — Да, но почему именно туда? Ощущений не хватало? — Могильникова вскочила и даже взяла его за шиворот. — Если вы думаете, что я причастна, так арестуйте же! — кричала она. — Но вы издеваетесь надо мною! Прекрасно зная мой характер и моё состояние, вы пользуетесь этим и унижаете меня! — Прохор Андреич оттолкнул её. — Успокойтесь! — грозно приказал он, так что Могильниковой захотелось послушаться. Он протянул стакан воды, открыл окно и усадил её обратно. Могильникова отказывалась от воды. — Ну выпейте же! — просил Прохор Андреич. — Мало ли что... подмешали... — через вздохи сказала Могильникова. Она была бледная как полотно. — Да вы что, совсем? Пейте! — Могильникова отпила. — Вы со своей мнительностью обычный взгляд на вещи теряете. Ну если бы я вас подозревал, говорил бы я с вами так открыто? Сказал бы я вам про каблучки и арку? Ну? — говорил он. — А может, это уже ваш личный приём — заставить меня поверить вам, будто бы вы всё знаете (или наоборот), а потом и засадить... — говорила Могильникова, глядя на него безумными глазами. Вдруг до неё медленно стало доходить сознание. Она успокоилась, перевела дух, и теперь её состояние напоминало раскалённый сухой камень, от которого идёт пар. — Вы изменились так быстро? Что стало? — сразу заметил Прохор Андреич. — Ничего. Я просто поняла, что продолжать эту беседу бессмысленно. Я не верю ни одному вашему слову, и у вас нет доказательств против меня. Только призрак, интуиция. — Она встала, чтобы уйти. — Но ведь тут дело психологии. Она очень важна в расследовании дела, особенно на допросе, — сказал он. — Ну, конечно, вас я не подозреваю и это за допрос не считаю. Это я так, для вас. Ведь вы же будущий юрист, — добавил он, неловко улыбаясь, понимая, что дал маху. — Прощайте, — сказала Могильникова. — Что, уже уходите? Так рано? А я ещё с вами побеседовать хотел, — говорил он неестественно вежливо. — Мне жаль, но я не могу продолжать этот разговор. Вы не оставляете мне выбора. Если вы допрашиваете меня, то делайте это не иначе как по форме. — Вечно эта форма! Да ну её, форму! Все эти формальности только усугубляют ситуацию, это тоже запишите на будущее, — сказал раздражённо Прохор Андреич. — Не будете по форме — так я ухожу. Прощайте. — За дверью послышалось какое-то движение. — А по мне уж лучше до свидания, — сказал Прохор Андреич. Могильникова открыла дверь, а там уже стоят несколько человек и какой-то молоденький парень — белокурый, худощавый, бледный, курносый. — А, Курносый! Что-нибудь хотел? Проходи, проходи, сволочь, — сказал, насмехаясь, Прохор Андреич. Глаза Могильниковой запылали при виде Курносого. — Ну ступайте, ступайте, Мария Михайловна, нечего вам тут, — говорил он, отгоняя Могильникову. Могильникова сильно оробела и замялась; она вышла из участка и медленно, задумчиво пошла домой. Было ещё рано, солнце плохо грело. «Вот тварь! Ничего он не знает и только меня пугает. А что если он и вправду всё знает, а просто дурачится со мной? Но даже если так, то какие будут доказательства? У него нет ничего против меня, только мираж или же дрянные колесниковские догадки. Чёртова арка! Куда я вмешалась, Господи? Разве девушка бывает у следователя? Какой позор!» Мысли стали мешаться, сердце колотилось всё больше. Она опять, кажется, что-то забыла и потопала домой. Дома она села на постель и стала думать. «Если уж он всё знает, то почему он так играет со мной? А какой позор был! Что я так разгорячилась? Он слишком хорошо меня знает. Но как? Может, жизненный опыт? Фу, да к чёрту всё это! Как бы сделать так, чтобы он больше не смел думать даже об этом... И ведь самое ужасное в том, что этот пророк не утверждает, что я убийца, а именно свидетель или соучастник. Так свидетель или соучастник? Всё-таки соучастник, если не так, то он бы не выводил меня из себя. Он специально раздражает меня, чтобы я выдала себя, ведь у него же нет доказательств и он хочет, чтобы я сама ему призналась. Не дождётся...» Могильникова стала расхаживать по комнате. Глаза её бегали, она хотела ухватиться за что-нибудь другое, перестать думать об этом Прохоре. «А впрочем, мне повезло, что явился этот Курносый. Может, на него падут подозрения, если мне повезёт?» В свою удачу она не верила. Она уже ни во что не верила, даже себе. Вдруг Могильникова остановилась. Она вспомнила кое-что. А именно — про похороны. «Ужас! Да ведь я опаздываю! А вот самое ужасное в том, что я сейчас увижу тело, которое не дышит из-за меня... Из моей глупости, трусости и малодушия!» — подумала она и отворила дверь.