Молчание и Мука

Вечер. Закат. Красное небо. Прохладно. Могильникова возвращается к себе и садится за стол. Наташа принесла ей каши. Она уныло смотрела в тарелку. Голоса в голове тускло, отдалённо что-то шепчут ей. Она не может собраться с мыслями. Кажется, язык совсем иссох, и она ничего не может говорить. Она подпёрла одной рукой голову и не ела, а просто смотрела на кашу. Потом она медленно взяла ложку, съела одну. Ей было, как ни странно, спокойнее, чем когда-либо в этот день. Каша ей понравилась, и она стала уплетать её, запивая стаканом молока. Вдруг дверь открылась, и в комнату влетела Морозова. Она была очень взволнована и растеряна. — А вот и я, — громко сказала она. — Вот что. Ты, кажется, совсем рехнулась или нет, но мне уже вообще всё равно на тебя. Мне только брата и мать твою жалко, вот и всё. Мне жаль, что ты у них сумасшедшая. Но вот что я тебе скажу. Ты не умалишённая, это уж точно. Такие, как ты, не бывают такими. У тебя какая-то тайна, но я не буду заморачиваться. Чёрт с тобой! Я просто пришла высказаться, и всё. Ну да, прощай! — сказала Морозова и взволнованно встала, накинув на голову предварительно беретку. — Постой, — пробормотала Могильникова. — Ну и что? — Что? — Что ты хочешь сказать? — Просто убедилась в том, что ты подлая, и всё! — обиженно сказала Морозова. — Погоди, — снова сказала Могильникова. — Да что же? — Послушай... Я опять тебе говорю, что тебя очень ценят и любят. Рома знает, что ты его любишь. Он тоже тебя любит. Я сказала, что ты достойна и хороша, — сказала Могильникова. — Будь с ними, замени меня. Ты им как дочь. — Ладно... — заикаясь, сказала Настя. — Послушай, Маша, ты отличная подруга! Вот только глуповата иногда, но ничего. Послушай, давай вместе в пекарню зайдём? Мне скучно одной, — сказала виновато Настя. Могильникова повернулась к ней на стуле. Они шагали в сторону одной местной и хорошей пекарни. Могильникова заходила туда несколько раз, когда училась. Там работали Соколовы, сын и мать. Они очень хорошо ладили со всеми, но были бедны. Могильникова даже примерно знала, где они живут. Они приблизились к пекарне и зашли туда. Людей было много под вечер. Это была обычная пекарня. Алина Валерьевна Соколова была старая, приятная и добрая женщина. Сергея Соколова Маша почти не помнит. Он часто отлынивал от работы и просто курил. В пекарне было шумно, душно. Люди толпились, ссорились, кто первый в очереди. Могильникова не встала в очередь, а просто стояла в углу. Настя терпеливо ждала своей очереди. Могильникова заметила Алину Валерьевну. Это была низкая и полная, приятная бабушка. У неё были маленькие тёмные глазки и добродушная улыбка. Вдруг Могильникова почувствовала на себе взгляд и стала искать того, кто на неё смотрит. И вдруг по спине пробежал холод, сердце застыло, колени задрожали, ноги подкосились, а дыхание участилось. Это был он... он... Он убил Лолу Петровну... Сергей Соколов был убийца. Могильникова сразу узнала его. Серые глаза, каштановые волосы, сильные плечи, хорошее телосложение. Он как-то подозрительно смотрел на неё. Могильникова вся вспотела. Он смотрел на неё дико. Кажется, он сам терпел угрызения совести за то, что убил её. Отличие в том, что Соколов чувствовал вину за действие, а Могильникова — за бездействие. В голове было более тысячи мыслей, и все они вихрем крутились в её голове. Ей казалось, что она потеряет сознание. Но тут падать в обморок нельзя было, ещё поймёт, что она всё видела. Могильникова не выдержала и выбежала из пекарни. Она бежала изо всех сил домой. Она держалась за всё, что только можно, лишь бы не упасть. Могильникова вспомнила уже все молитвы, только не упасть. Она дошла до моста и вцепилась в него, делая вид, будто смотрит в воду. Глаза её полнились бесконечной мукой к пасмурному и угрюмому ленинградскому небу. Она хотела прыгать. В её голове была только одна мысль, которая не покидала её с тех пор, как она пошла на этот грех. Тяжёлый груз, под которым она медленно ломалась, разрушалась. Она искала ответ своим мучительным взглядом на небо, искала смысл, она терзалась, и этим терзаниям не было конца. Они были настолько глубоки, что если бы она сейчас умерла, то только от бесконечных вопросов и мучений. «Неужели? Неужели я пойду на это? Неужели я смогу? Я ведь еле выношу свой этот грех, как я вынесу второй? Жизнь меня ничему не учит... Но я ведь ещё не сдаюсь, а значит... Я должна... я просто должна, это нельзя так оставить... Боже мой... Да ведь я на погибель иду. Но ничего, всё равно». Весь этот день она провела на улице в нескончаемой борьбе с собою. У неё был твёрдый план, уже давно заготовленный. «Поздно вечером я выйду вместе с Алиной Валерьевной и пойду за ней. Сынишка её выходит пораньше. Если он донесёт на меня, то я донесу на него... Я сделаю это? Как я могу? Чем я это сделаю? Ножом! Да! Пистолета нет, топором страшно, нож подходит. Где достану? На кухне должен быть. Всё готово. Сегодня же надо покончить с этим». Ей было страшно. Она до конца не верила в то, что сделает это, и уже изначально знала, чем это кончится, но всё равно шла, и всё только потому, что всю жизнь она не видала справедливости. Уже темнело. Могильникова пошла на кухню. Там была Наташа. — Здравствуй, — прозвучал тихий голос Могильниковой. Наташа вздрогнула при виде неё. Под глазами огромные мешки, а сами глаза как будто смотрят в ад. — Здрасте, здрасте, — отвечала Наташа. — Послушай, ты бы не могла найти расчёску? У меня скоро важная встреча намечается, я бы хотела расчесаться... — еле выговорила Могильникова. — А куда это ты? — спросила Наташа. — Потом расскажу, — ответила Могильникова. Наташа в предвкушении новой сплетни и рассказа быстро побежала наверх за расчёской. Могильникова за это время потянулась за ножом. Рука её дрожала, она очень боялась выронить. Могильникова зажала под мышкой нож, сунула руку в карман и оттуда придерживала его. Пока Наташи не было, она вышла вон из кухни и на улицу. Было уже темнело. «Главное — не опоздать...» Воздух был душен, вечер был какой-то сухой. Людей было мало. Могильникова вся тряслась от страха. «Может, не надо? Я наступаю на те же грабли. Человек невольно повторяет то, что уже видел. Что за глупость всё это. Можно просто свернуть и всё...» — Но она не сворачивала. Могильникова стала поджидать свою жертву. Через время она увидела маленькую физиономию Алины Валерьевны. Она заперла пекарню и пошла по своей дороге. Могильникова тихо вышла из угла и пошла за ней, к её дому. Она держала дистанцию так, что Алина Валерьевна не заметила её. Это, впрочем, была немного глупая женщина. Они жили в отдалённой части города, там людей становилось всё меньше и меньше. Могильникова вся вспотела, она очень боялась выронить нож. А вот и, кажется, здание, в котором она живёт. Алина Валерьевна зашла в подъезд, и Могильникова мигом рванула за ней, тихо как кошка. Алина Валерьевна остановилась, чтобы вынуть ключи от квартиры. Могильникова дрожащими и потными руками вынула нож, подняла его и ударила в спину старуху несколько раз. Старуха вздрогнула, вскрикнула и повалилась на пол. Могильникова стояла в шоке, глаза её ничего не видели, руки ослабели, лицо исказилось в ужасной гримасе. Её глаза расширились и забегали. Она сразу же пожалела о том, что сделала. Кровь хлынула, Могильникова испачкала руки в крови опять и не выдержала. Она хотела нанести ещё пару ударов по голове, но в ней в этот миг пошла такая сильная борьба, что, не вынеся, она просто выронила из рук нож, немного постояла, посмотрела на кровавый труп. Вдруг она услышала, как кто-то подходит к двери, чтобы открыть и посмотреть, что происходит. Могильникова побежала на верхний этаж и стала ждать, когда всё кончится. «Вот бы всё это закончилось. Я сейчас закричу... если этот кто-то пойдёт наверх — то пропало...» — думала Могильникова. Этот сосед увидел труп, крикнул и побежал на второй этаж, к Соколову, чтобы сообщить о том, что его мать лежит в крови. Могильникова была на четвёртом этаже. Когда тот поднялся и ему открыли, они с ужасным стоном побежали вон из парадной. Могильникова побежала вниз и ринулась со всех ног домой, бежать. Она дрожала, потела. Она не могла ни о чём думать, кадры, которые она видела раньше, снова всплыли в новых красках, и Могильникова чуть ли не теряла сознание. Она дошла в своё здание, зашла в кухню и заперлась там. В первую очередь она вымыла нож, потом руки и обувь. Всё это ей уже было знакомо... Она открыла дверь в кухню, вся бледная и с безумными глазами. Перед ней встала Наташа. Она не заметила пропажи ножа, ведь его не использовали и он был не на видном месте, а где-то за шкафами. — Что с тобой? — спросила Наташа. — Ах да, расчёска! Забыла. Я просто спустилась, а тебя нет, а я даже про тебя не вспомнила! Хе-хе! — Не нужно... — пробормотала Могильникова и, качаясь, пошла к себе в комнату. Она упала на постель лицом вниз. Сознание было на грани. Она еле дышала. «Всё обречено. План был недостаточно хорош, все уже обо всём знают, а личность моя полностью разрушена. Разве так поступила бы Жанна д'Арк? Конечно же, нет! Она пыталась сделать добро, а я делаю только зло! Но ведь она отняла столько жизней, а я только две, так почему же я плохая? Почему, почему, почему? Почему я убила её? Что со мной не так? Погоня за святостью сделала из меня чудовище, способное только на зло. Я не прощу себе этого, да и Бог не простит, если он есть. Я всю жизнь буду мучиться этим, и этому не будет конца. Позор мне! Всё провал. И моя первая затея тоже, и моё это нелепое убийство тоже. Хотя я это так... на эмоциях. Завтра я уже буду думать иначе. Где истина, где свобода? Почему меня мучит совесть, почему сердце страдает, если в голове всё правильно, всё так, как должно быть? Но ведь Жанна д'Арк сейчас в святых, несмотря на то, что погубила столько жизней, а я грешница и мучаюсь. В чём отличие? Я тоже ради блага, ради справедливости это сделала, и она тоже, так почему я мучаюсь, а? Все они намного хуже меня, но они даже не задумываются о том, чтобы исправиться. В чём я перед ними виновата? Они сами убивают людей и без угрызений совести, даже за благодетель почитают, а я с искренними намерениями сама в своих же глазах не могу оправдать себя... Как же я малодушна, как же я низка, как же я непостоянна. И всё только как будто дело во мне, но ведь это не так. Я не виновата, виноваты они, они обидели меня, отвергли, а я озлобилась — тут-то была и первая моя ошибка. Но это не ошибка! Сколько я должна была терпеть? Всё кончено. Всё раскрыто. Все всё знают. Я хотела быть благодетелем человечества, а стала тем, кто его губит. Это не так... ведь не так... У меня ум мешается. Я не могу понять, что я чувствую... Всё случилось слишком быстро, я не успела подумать, всё было недостаточно хорошо, идеально, правильно... Я была шокирована, это не считается. Они, наверное, будут считать меня сумасшедшей, но ведь это не так... Голова болит». — Это были последние мысли Могильниковой в этот день. Она пролежала до утра без сознания. Она дрожала. Ей было холодно, несмотря на довольно тёплую погоду в тот день. Она похудела, побледнела, потускнела. Ошибки свои она себе никогда не простит. Сколько отрицательных, губительных чувств она испытывала в последние несколько дней. И всё в одиночестве! Что могло случиться с человеком в таком состоянии? Но она ещё не сдавалась. У неё ещё, кажется, есть спасение. Всю ночь в её дверь царапалась чёрная кошка. В комнате как будто никого не было. Она лежала на одре смерти, но даже так не сдавалась, даже физически она не хотела признавать проигрыш. Ей казалось, что у неё на кровати сидят вороны. Всё было так тускло, так серо. Она бы убила себя, если бы не это отчаянное желание жить, творить. Она погубила себя осознанно, зная, что идёт на гибель, но всё равно пошла. Почему? Потому что верила в преимущество своё, своего разума и ума, а своё доброе и сострадательное сердце не ставила ни во что. Но об этом поговорим после. А сейчас, несмотря на то, что она лежала без сознания, она видела какие-то отрывки из сна. В том сне все счастливо занимались своими делами, проходили через кладбище, а Могильникова сидела у могилы своего отца, над которым склонялся плачущий ангел и плакал, смотря на все эти счастливые лица. Она хотела пойти за ними, но не могла, потому что была прикована к могиле отца, к этому тяжкому грузу. Потом была полная темнота, она бродила по этой темноте одна и ничего не видела. Абсолютно ничего. Но потом, пройдя ещё несколько шагов, в самом тёмном углу, она увидела в конце маленький, едва приметный свет. Он горел очень слабо и незаметно. Могильникова тянулась, хотела пойти и пошла, но только как-то тяжело, неуверенно.