Молчание и Мука

«Нету сильных и слабых людей. Тот, кто выжил, уже силён?..» Константин не выходил из её головы. Она не простит себе этого. Он занял все её мысли, и она уже не думала о том, что её могут посадить. Она уже не думала о себе. Её мир рухнул. Могильникова больше не могла находиться в своей комнате. Она не могла сидеть там, понимая, что тут лежал вчера труп человека, который готов был сделать всё для неё. Она бродила по улицам непонятно где. «Надо покончить с этим. В конце концов, я всё ещё жива и обещала Коле, что расскажу ему, если доживу до завтра. Жалко, конечно, что дожила. Константин... бедный Константин. Скоро у него будут похороны. Я не приду. Я уже точно не вынесу, убью себя на месте. Да и не хочется видеть их всех. Их лица... Как они могут жить без него?» Через время она узнала от Татьяны, что состояние Полины плохое и, кажется, она умирает. Могильникова навестила её дома, где был Коля, а потом направилась к нему. Могильникову охватывала тоска. Она была пуста. Без целей, без чувств. Прошлявшись всю ночь где-то, она снова пришла к Коле. Он стоял у окна и курил, очень задумчивый и грустный. — Это вы! — вскрикнул он. Могильникова подошла к нему. — Помните моё вчерашнее обещание? — Да... — помрачнев, сказал Коля. — Я... Знаете, я столько молчала, — Могильникова звучала бессвязно. Она не могла решиться на это. — Опять мучить пришли? — Нет... Прости, — пробормотала Могильникова. — А ведь правда, я только это и могу. — Нет, что вы... — пожалел Коля. Стояла тишина. Могильникова впала в задумчивость и даже забыла о Коле. Коля сидел в ожидании. Вдруг она вздрогнула. Коля рассматривал её впалые щёки и бледную, как фарфор, кожу. — Всё своё детство я жила в нищете и одиночестве. У меня не было друзей в школе, все они сторонились меня. Я стала считать, что... я выше их и они не достойны меня, им не понять моего гения, но... в глубине души я глубоко завидовала им и хотела веселиться с ними. Я отвергла их и так и не нашла с ними общего языка, я возненавидела их и хотела видеть их повешенными. Всё было на мне. Я выросла раньше, очень рано. С возрастом, живя в алчном и злом мире, я начала думать о силе добра. Я хотела любить всех, прощать, милосердствовать и благодетельствовать. Это выросло в некую манию. Я хотела творить добро, была искренна, но меня не поняли. Они приняли моё добро и честность за слабость. Они судили меня за слёзы. Я поняла, что стоит закрыться от них всех. Меня по-прежнему не принимали в обществе. Я обиделась на всех, но погоня за святостью и чистотой меня не оставляла в покое, и я утопала в ненависти к себе, ведь не могла ей соответствовать. Я была готова продать всё, что мне дорого, ради великой цели — славы, власти и любви людской. Я бы продала родных ради этого! Вместо прощения я обижалась, вместо любви я ненавидела, вместо благодеяния я мстила. Я понимала, что я не была такой, меня портили. Я ставила себе высокие цели и делала всё, чтобы достичь их. У меня получалось, но в один момент всё рухнуло. Я приехала в этот злой Ленинград и стала учиться. У меня не было достаточно средств, и моя мать еле сводила концы с концами. Я училась, не жалея себя, но даже там, кроме Морозовой, у меня никого не было. Меня обесценивали и считали слабой. Но если бы они чувствовали столько же, сколько и я, если бы они думали столько, сколько и я, то у них и язык бы не повернулся назвать меня слабой! Я хотела убить чувства, чтобы они не убили меня. Все эти нищие, низкие и мрачные годы моего обучения в Ленинграде я забивалась в свой угол и стала искать истины. Я поняла, что мир несправедлив и что не я должна была меняться, а они все. Меня пугало то, что я принимала всех такими, какие они есть, но чтобы влиться к ним, я должна была меняться. Настоящая никому не нравилась. Все они низкие, глупые, алчные и жестокие. Я поняла, что преступники правильные. Они не подчиняются их глупым законам и правилам и делают то, что считают нужным. Мятеж! Они единственные, избранные, которые не гнутся под давлением общества, и они честны: они — это они, а не идеальное, по чужому мнению, создание. Такими темпами я смогла стать божьим одуванчиком в глазах других, но не в своих. Ведь только я знала ту гниль и тьму внутри меня. Когда я приносила себя в жертву, то это было неискренне. Я была полна любви, но её никто не заслужил. Я могла бы вместить в себя два целых мира, но так и не смогла поместиться в этот мир. Я гнила у себя в тёмной комнате, искала выход, свет... Я забилась в угол и пришла к выводу, что я на стороне мятежников и что сама скоро стану такой. Таким образом, я решилась молчать до последнего. Я поняла, что в этом мире уважают и признают сильными только жестоких, злых и эгоистичных людей, что в этом мире правит зло, и я стала меняться. Надо прикрывать мятежников, преступников, молчать. Это должно так быть, — говорила Могильникова в каком-то исступлении. Коля внимательно слушал её с заплаканными и испуганными глазами. В один миг Колю осенило. Он понял, что стоит перед ним. В его глазах она возвысилась до небес, она была также прекрасна и истерзана, как искусство. Они обидели поэта. Это был когда-то ангел. Он заметил, что слова её лились потоком, без запинки. Она много раз себя оправдывала в своих же глазах, пыталась обмануть себя, но честность в ней была. Они истерзали её ангельское сердце, растоптали. Но даже сейчас он заметил последнее, что связывало её с человечеством. Да, любовь её никто не заслужил, любовь безотказную, чистую, настоящую. Но сострадание... она не могла перестать сострадать даже тогда, когда её растоптали. Мало того, они ещё её и бросили гнить в одиночестве, нести такую ношу одной, и никто, будучи не способным так понимать людей, как она, никто у неё ни разу не спросил, всё ли в порядке. Высмеянный человек уже не будет прежним, так же как растоптанный цветок. Она сказала мало, но он понял много. Она была возвышенным искусством. Слова её были как стихи, трактат, голос был такой же тихий, как тоскливая мелодия на расстроенной скрипке, сама она была похожа на музу какого-то грустного художника, на падшего ангела; глаза её пылали ненавистью, которую она не хочет испытывать. Тут он вдруг вернулся обратно на землю и спросил: — Как? Все должны прикрывать преступников? — с укором спросил Коля. — Не все. Не каждый может вынести такую муку. На такое способны только избранные, высшие люди. Они жестоки и молчаливы, они смогут добиться всего, чего только захотят. Это была моя цель — стать такой. И... — она заикнулась. — Я стала свидетелем жестокого убийства... Так вот... Я знаю, кто убил Лолу Петровну... — Кто же? — Соколов! Соколов, местный пекарь! Он, он убил! Я видела всё, но молчала, предательски молчала! — Но почему? — А потому, что сама была убеждена в том, что я избранна, что я Жанна д'Арк и что я таким способом жертвую собой, беру на себя бремя молчания ради человечества. Разве не в этом смысл моего бытия? Разве смысл моего бытия не в славе, не в святости, величии? Но не тут всё заканчивается. Промолчав об этом убийстве, я должна была восстановить правосудие. Ведь Лола Петровна сама нажила эти деньги. Соколов был беден и был вынужден ограбить её. Но это ведь не его деньги! Убить его — это несправедливо, ведь он умрёт и перестанет мучиться, а мне надо, чтобы он тоже почувствовал, каково это — убивать других людей, у которых есть родные. Так вот... Недавно умерла Алина Валерьевна Соколова... Её убили ножом... — Коля застыл. — И ты знаешь, кто это? — Ты тоже знаешь... — проговорила Могильникова, смотря на него безумным взглядом. Коля побледнел. — Угадал? — Нет... не верю... — сказал Коля и стал отстраняться от неё. Могильникова помрачнела. — Придётся. Это была я, я убила её... и себя заодно добила. А ведь в ту ночь, когда убили Лолу Петровну, умерла не только она, но и я... — Простояло молчание. — А ещё Константин застрелился... из-за меня, — сказала Могильникова. Коля вспыхнул и бросился обнимать Могильникову, тихо плача. — Мученица ты моя! Где же ты раньше была? — воскликнул он. — Перестань, это мучительно... — сказала Могильникова и встала с постели, на которой они сидели. — Я не достойна этой жалости. Мой разум не видит здесь ошибки, но я мучаюсь! Моё сердце ноет, а логически я считаю, что я права. Это должно было случиться ради правосудия... — Не может быть... Ведь вы последние деньги отдаёте всем, а сами убиваете кого-то ради... каких-то убеждений? — Могильникова кивнула. — Перестаньте, вы от Бога отошли. — Да что мне твой Бог? Почему в мире столько жестокости и несправедливости, коли Он есть? — Потому... потому, что люди сами выбрали этот путь. Никто изначально не пошёл по вере, по её правилам, и начался такой хаос. Ведь Бог — это опора, истина... — отвечал Коля. Могильникова поразилась. — Допустим, я высокомерна, мнительна, завистлива, горда, зла, ну и, пожалуй, склонна к сумасшествию, но... Моё сердце не смогло вынести такого. Разум-то принял, а сердце нет. Гордость — да, а совесть — нет. Я не понимаю, почему меня мучают угрызения совести, если всё правильно. Знаешь, я не с самого начала знала, кто убийца. Я потом его увидела и всё припомнила. Отомстила, и теперь я здесь... Всю мою осознанную жизнь во мне шла борьба зла и добра, — говорила Могильникова. — Это Бог в тебе говорит. — Я жертва мягкого сердца и твёрдого разума. Я хотела Жанной д'Арк сделаться, и вот что вышло. Я ненавижу их, ненавижу всех, но в особенности я ненавижу себя... я, может, и вправду слабая... Да, я слабый и малодушный человек, ничего больше. Я сломалась под своим же тщеславием... — То, что ты видишь свой мрак и можешь смотреть на него, признавать его, уже о многом говорит. Ты самый сильный человек, которого я когда-либо видел, — сказал Коля. Могильникова изумилась, смягчилась и снова упала на колени перед ним и поклонилась ему, чуть не целуя пол, на котором он стоит. Её сердце трепетало. Она тихо заплакала. Ей никто не говорил таких слов прежде. Коля поднял её и обнял. Он всё понял, и ему было до бесконечности жаль её. Могильникова вырвалась из его объятий и повернулась, чтобы он не видел её слёз. Она сразу успокоилась, не хотела давать слабину. Ей стало тяжело, и она села на стул. Коля стоял перед ней и гладил её. Она взяла его руку, поцеловала и прижала к груди, а потом сама же оттолкнула его. Стояла тишина. Ощущалась какая-то пустота. За окном сухо, пасмурно. В комнате тишина гробовая. Могильникова погрузилась в глубокую задумчивость, а Коля просто молчал. Это ощущалось как какой-то белый шум или как когда на скрипке сжимаешь только одну струну. Могильникова смотрела в одну точку. В ней самой была пустота. Коля смотрел на неё сострадающим взглядом. Комната была залита серым цветом. В его глазах она была как ангел, которому вырвали крылья. Она была для него мученицей, её нужно было спасать. Могильникова, столько молчавшая, вдруг взяла и выговорилась разом, это ошеломило его. В её глазах он видел бесконечную муку и страдание, обиду. Могильникове было холодно, она была бледная как полотно. Он понимал её и знал, что её душа способна на спасение и искупление, и был готов помочь ей. Какая-то связь объединила их в этот момент. Она была голубем, ангелом в его глазах, но только падшим ангелом, которому вырвали крылья. Он также видел ту тьму в её душе, но это не мешало ему думать о ней как о возвышенном существе. Она казалась смиренной. — Что же мне теперь делать? — спросила она в отчаянии, вставая и подходя к нему. — Прими на себя это бремя. Ты должна надеть крест, извиниться и сказать всем, что это ты убила! Прямо на том же месте, где произошло всё это, на коленях, — сказал Коля, держа её за руки. — Сдать себя, что ли? Ты это имеешь в виду, Коля? — взбесилась Могильникова. Она высвободилась и пошла по комнате. Она увидела своё отражение в зеркале. Её лицо приняло выражение отвращения. — Нет, Коля, не пойду я к ним. В чём я перед ними виновата? Они сами в сто раз хуже меня: убивают, принижают, даже без угрызений совести и даже за благодеяние почитают. Нет, не пойду я к ним. — Как? Разве можно так жить? Замучаешься... — Привыкну, — отвечала Могильникова. — Невозможно, — прошептал Коля. — Так ведь целую жизнь... А как же родные? О Господи, ты ведь бросила их! — тревожился Коля. Могильникова не понимала, почему он так волнуется за неё. — Я буду с тобой, всегда и везде! — Правда? — Теперь никогда не брошу, но вот только не мучай себя, прими страдание! — просил Коля, вцепившись в неё. Могильникова молчала. — На тебе крест есть? — Нет. — На вот тебе мой, а я другой надену. Ведь вместе крест понесём? — сказал Коля, снимая с себя крест. — Нет, постой, не торопись, после. — Да, да, ты права, после, когда пойдёшь, тогда и дам, — согласился он. — Мне нужно идти... Замучила я тебя... Иди к Полине, ты ей нужен, — сказала Могильникова. Она направилась к двери, отворила её, и на пороге стояла Татьяна, вся в ужасе. Могильникова побледнела как полотно и замерла. — Это вы... Я здесь за Колей, Полина умирает. Послушайте, одна женщина стояла тут у двери и подслушивала вас... — сказала Татьяна. — Вы что-то слышали? — спросила Могильникова. — Я — нет. — Вы знаете эту женщину? — спрашивала Могильникова, вся встревожившись. — Да, это была Анна Семёновна Иванова, — ответила Татьяна. «Вот чёрт». Могильникова изумилась, и по ней пошёл холодный пот. Она медленно повернулась к Коле. Он тоже был бледен. Могильникова ринулась с места и пошла догонять Анну Семёновну. Она догнала её у самого выхода из парадной. Могильникова пыталась вести себя так, как будто не знает о том, что она подслушивала. — А, Мария Михайловна, это вы! Рада вас видеть. А что вы тут делаете? — Знакомый здесь живёт... а вы? — со страхом спросила Могильникова. Они вышли из парадной, и Могильникова просто пошла за Ивановой. — Ну что? Деньги берёте? — Нет. — Ну тогда я бы всё равно желала его видеть. — Если вы ещё раз упомянете моего брата, я вас убью, — сказала угрожающе Могильникова. — Эге, какие угрозы! — воскликнула Иванова. — Делайте что хотите, мне уже всё равно. Они зашли в какой-то дешёвый ресторан, и Иванова давно там заняла себе кабинет. Она попросила вино. — Я пить не стану, — сказала Могильникова и уселась против неё. — Как хотите. — Что вы делаете в Ленинграде? Вы ведь в деревне отдыхали. — Там скучно, а тут жизнь кипит. Так у меня ещё и муж помер, без него ещё веселее, можно гулять сколько вздумается, — ликовала Иванова. Могильникова смотрела на неё с отвращением. Она молчала. «Может, она ничего не скажет...» — Знаете, вы так похожи на меня в молодости. Вы такая холодная, а внутри кипит, ведь так? А ваше личико! Я любуюсь вами. Оно такое грустное, унылое, глубокое. Вы кажетесь кроткой, может быть, так и есть. Я ведь права? Вы такая интересная, я наблюдаю за вами и заметила, что когда вы выходите из здания, вы ходите уверенно, с руками на спине, потом легко, как птичка, и быстро, а дальше унываете и ходите медленно и задумчиво. Правильно я вас описала? — Могильникова молчала. Молчание продолжалось минуты две. — А что вы бледная-то такая? — спросила вдруг Иванова. — Просто... нездорова. — А отчего вы нездорова? — Не знаю... — А я знаю. — Я знаю, откуда вы знаете. И не стыдно вам? — Ого! Это ещё мне стыдно должно быть! А старушек убивать можно, значит, да? — удивилась и засмеялась Иванова. Могильникова присмирела. Ей очень не хотелось принижаться перед нею. Она брезговала Ивановой. — А... вы не донесете? — робко спросила Могильникова. Иванова тихо засмеялась. — Нет, мне всё равно, мне незачем! — сказала она. Могильникова поверила ей. — Знаете, я потерянный человек, меня уже ничего не интересует. — Так застрелитесь, — сказала Могильникова. Иванова вздрогнула. — Ни за что! Жизнь — лучшее, что со мной было. — Гм... странно выходит. — Да, но знаете, подслушав вас, я поняла, что не вам меня судить в противоречивости. А если быть точнее, то я боюсь умирать, нежели хочу жить. Меня пугает неизвестное. — Постояло молчание. — Вы меня не зря так интересовали. Знаете, я следила за вами. Я даже заметила то, как вы ходите, — повторилась Иванова, не находя слов и, заметив это, смутилась. — Послушайте, вы молодая, возьмите деньги и уезжайте. — Куда? — За границу! — Еще чего! Невозможно в нашей стране. Не нужны мне ваши деньги, — с отвращением сказала Могильникова. — Страдать надо... — Как пафосно! — сказала Иванова. Могильникова снова скорчилась от отвращения. — С вами невозможно! Чепуху несёте! — вскрикнула Могильникова. — А я специально буду нести чепуху, чтобы вы вот так вот вскрикивали! Так приятно слышать ваши вскрикивания! — сказала, смеясь, Иванова. Могильникова не выдержала и вышла вон оттуда. «Врёт, тварь, донесёт! Хотя ей как будто и вправду всё равно. Чёрт её занёс! Коля прав, нельзя так жить...» — думала она по дороге к Пятифановым.