Молчание и Мука

«Время не лечит, оно просто помогает немного забыть, но то, что было, никогда не забудется и будет причинять боль каждый раз, когда ты будешь вспоминать этот случай. Как не так вышло, но...» — Могильникова вошла в квартиру. Все в трауре. Лариса Всеволодовна медленно сходила с ума. Доносился плач ребёнка. Могильникова узнала уже там, что Полина совершила вторую попытку суицида. Могильникова поражалась ей. Несмотря на всё своё желание умереть, она не могла справиться с собой. Полина лежала вся в крови, со вскрытыми венами на диване. Кровь пропитала диван, и на некоторых местах пятна уже чернели. Сумасшедшая мать пыталась собрать в платок стекающую, как водопад, кровь из вен её дитя. Татьяну не выдержало, и её вырвало. Могильникову тоже стало тошнить. Коля был там же. Он пытался успокоить Ларису Всеволодовну. Максима не было рядом. Коля пытался поспеть за всеми, но не успевал. Полина, может, уже не дышала. Могильникова не могла подойти ближе. Она хотела было выходить, но её остановил Коля, подержав её за руку. — Помолитесь... — сказал он. — Помолитесь, вам полегчает... — договорил Коля. Он плакал. Лицо Могильниковой скривилось. Она молчала. Он отошёл. Лариса Всеволодовна кричала какие-то несвязные слова и била себя со всей дури. Под окнами послышался звук скорой и мигание. Могильникова испугалась этого и, не выдержав такого давления, вышла прочь оттуда. Она не могла ничем помочь. Выхода нет. Ситуация была безвыходная. На лестнице она пересеклась с Беловой. — О, здравствуйте! — воскликнула бодро Белова. Какая же она смышлёная. Могильникова молчала. — Как ваши дела? Кстати, я о вас многое узнала. — Могильникова встревожилась. «Что же именно?» — Я сблизилась с Прохором Андреевичем и, должна сказать, я поражена. Вы очень умны. Я недавно помешалась на душевных болезнях, а вы знаете, как следователю важна психология. Мы с ним очень много про вас беседовали... — сказала очень подозрительно Белова. Она сделала сильный акцент на последнем предложении и даже подмигнула. Белова потрепала Могильникову по плечу и пошла наверх. «Неужели и эта знает? Неужели Прохор твёрдо решил про меня? Или эта Иванова донесла? Не может она за такое время донести. Всё кончено. Господи, да что ж это я? Моя жизнь рушится у меня на глазах, и я ничего не могу с этим поделать... Впрочем, я заслужила все эти страдания. Это всё моя вина. Это надо осознать. Но почему же я логически не вижу здесь пробела? Какая низость... Может, всё это, мои убеждения, мысли — всё это просто огромная и подлая ложь? Но я не могла провалиться! Это немыслимо. А как же цель?» — думала Могильникова. В ней уже не осталось ничего поэтичного. Совесть изъела её изнутри. Она чувствовала себя замкнутой в маленьком пространстве, без света. Она не видела выхода. Слишком много событий в короткое время. Но голова её продолжала кипеть. У выхода она пересеклась с Ивановой. — О, опять вы! — воскликнула Иванова. — Вы не доносили? — тревожно спросила Могильникова. — Ха-ха, нет, конечно! — посмеялась Иванова. — Ах, вы глупая девчонка! Ну зачем же мне это? — говорила она, поднимаясь. «Ну да, это было глупо, мы ведь несколько минут назад виделись, не донесла же она за такое короткое время. Или всё-таки донесла? Ведь это не занимает так много времени. Вот чёрт. Не-ет, Прохор, не поймать меня. Я так легко не отдамся!» — думала Могильникова, уже возвращаясь домой. Она была очень усталой, глаза слипались, но она не могла отдохнуть нормально из-за тревоги и страха. Ей всё казалось, что все на неё смотрят и осуждают. «Чёрт, сколько глаз! И все смотрят! О чём же они думают? Точно подозревают...» Могильникова дошла и открыла дверь в каморку. Перед ней нарисовался портрет Прохора Андреевича. Могильникова побледнела и застыла у порога. — О, а я всё вас жду! Гуляете? — спросил он энергично. У Могильниковой по спине прошёл холодок. — Присаживайтесь. Вы курите? — сказал он. Могильникова покачала головой. — Ах, как жаль! Ну, ладно. — Могильникова дрожащими ногами дошла до постели и села. Прохор Андреевич сел рядом с ней. Могильникова насторожилась. — В первую очередь я бы хотел извиниться перед вами, — начал он спокойно. — Между нами был небольшой конфуз, всё же вы девушка, и я был неосторожен. Вот так я объяснился. Ведь я же знаю, что вы тут ни при чём. Тут совсем другая история. Курносый не мог быть убийцей. Знаете, почему я на него подумал? Потому, что в тот день ночью его не было. Курносый работал сторожем парка, ночью в то время он не был найден на своём рабочем месте. Он оправдывался тем, что ходил к своей возлюбленной. Я, конечно же, ему не верил. Потом мне сказали, что он и вправду мог к ней ходить. Тогда я перестал думать на него и переключился на другого. Но вдруг он врывается ко мне и говорит, что это он убил. А я ведь знаю, что парень чист. Я ведь спрашивал, кто его возлюбленная, а потом спрашивал у неё, был ли в тот день Курносый у неё. Она ответила «да». Тогда вы спросите меня: почему же он признался? А я вам отвечу, что сделал он это от страха. Он ведь ещё молодой и, испугавшись, решился идти на страдание и искупиться. Смело, да? Ну, я его пощадил. Он чист, и я в этом уверен. Тут уже выходит другая история. — Тут Могильникова побледнела как лист и стала незаметно ухмыляться. Это было от нервов. Кажется, конец. — Свидетель был. Глеб, скажете вы? Да, Глеб. Но ведь он ничего не видел. Точнее видел, но так, издалека. Есть ещё один. — Могильникова стала раскачиваться. — И этот один видел всё вблизи и знает, кто убийца. Я тоже знаю. Это Соколов. Вот только против него у меня ещё нет доказательств. Точнее, они есть, но они незначительны. Хе-хе, а ведь вы думали, что я думаю, что вы убийца! Я специально это делал, чтобы вы поверили. И, видите, у меня получилось! Вот только Соколов, он... Он тоже поверил, но он был хладнокровнее, чем вы. Так вот, что я хочу вам сказать. Этот свидетель, который до сих пор молчит, сидит сейчас рядом со мной, бледный как лист. Вы молчите из собственного убеждения, что преступники — вовсе неплохие ребята. Я скажу вам, что ваши убеждения — это полный бред. И, буду откровенен, если бы у вас была работа, вы бы такими пустяками голову не занимали. Так что оставьте ваши предрассудки и уж лучше донесите на него. В смерти Лолы Петровны вы не виновны, — рассказал Прохор Андреевич. Могильникова посмотрела на него. — Да ведь это бред! — воскликнула Могильникова дрожащим от волнения голосом. — Ну не стоит, не стоит. Всё ясно как день! — Где доказательства? — А я не в обязанности вам всё вот так раскрывать. Имейте совесть. И к тому же я о вас не только об этом знаю. Ведь на днях умерла ещё и Алина Валерьевна Соколова, мать убийцы... — проговорил следователь. Могильникова не выдержала и залилась тихим нервическим смехом. — Ага, вы смеётесь! Нервы сдают. — И кто же её убил? — спросила Могильникова, резко перестав смеяться. — Ну уж это смешно! Как кто? Вы, Мария Михайловна, вы и убили, — проговорил Прохор Андреевич очень хмуро и серьёзно. Могильникова попала в шок. Она была ошеломлена. Она медленно посмотрела на него и не смогла выговорить ни слова. — Да, вы. Не пробуйте противоречить, вы уже мне всё рассказали, когда рассказывали о своих убеждениях и об этом блокноте. Что? Убеждения придумали, а последовать им не смогли? Струсили? Ну уж если начали, то уже некуда трусить-то. Совесть замучила? А надо было раньше думать. Всё слишком просто, не так ли? Ведь именно на мелочах и сбиваются преступники. Я вам даю время. Сознайтесь — сроку будет мало. Вас ещё можно спасти, не в тюрьму, а в дурку отправить. — Не надо в дурку! — испугалась Могильникова. — Не надо — так не надо. Самим решать. Но, поверьте, там будет лучше. — Да кто вы такой? Пророк? — Кто я? Я пустое место. Я просто отличился аналитическими способностями, и всё. Это моя работа, здесь нет ничего особенного. А так я просто пустой. Меня не занимают эти ваши великие слова о справедливости. Запомните: справедливости нету даже в суде. Нету смысла искать её в жизни, если даже в суде её нет, — сказал проницательно Прохор Андреевич. Могильникова перевела дух. — Довольно! — Она встала, и Прохор Андреевич тоже. — Я устала слушать эту чепуху. Опять вы за своё. Только и делаете, что пугаете! — Помилуйте, ведь вы сами себе не верите! — Я слушала вас из чистого любопытства, и всё это — полнейший бред, товарищ следователь. Вы, может быть, подумали, что я вам сейчас призналась, но нет. У вас нету фактов, — пыталась говорить спокойно Могильникова, стоя с идеально прямой спиной(балетное прошлое). — Вы сами себе не верите. Против вас фактов у меня достаточно. То, что вы свидетель, — сомнений быть не может, а то, что вы убийца — тем более. Лучше прислушайтесь к совету моему, — говорил следователь. Прохор Андреевич пошёл к двери. — Сбежать вы не сможете. Страна такова. А если вы... уж простите меня, но если вы захотите... покончить жизнь самоубийством, то... напишите всё, что вы видели. Записочку. Вы хорошая девушка, и я искренне сожалею, что ваша судьба так сложилась. Ну что ж. Вы меня услышали. До свидания, — сказал Прохор Андреевич, надел фуражку и вышел. Могильникова стояла посередине комнаты и смотрела ему вслед. «Не может быть... Провал. Что и было ожидаемо. Боже мой... А ведь меня и вправду в дурку положат, а не в тюрьму. Они не поймут мои действия. Неужели я пойду и мне придётся отвечать на их глупые и очевидные вопросы? Ну в чём я виновата перед ними? Я чудовище! Я заслужила! Но где? Зачем? Боже мой, кажется, я и вправду сумасшедшая. Откуда он мог знать? Ведь не донесла же Иванова, не могла, я знаю, я чувствую. Этот человек поконченный и пропавший, ей уже на всё плевать. Куда я ввязалась? Как же всё это глупо! Нелепица! Меня распяли! Вот тебе и благодетель. Теперь всё кончено. Нету жизни. Хотя если я буду вести себя хорошо, то меня раньше выпустят. Какой бред. Позор», — думала Могильникова, сидя на постели и держась за голову.