Часть 4
26 марта 2026 г., 18:10
В аэропорту шумно. Пахнет кофе, средством для мытья полов и чьими-то сожжёнными нервами. Эрвин вжимается в спинку кресла в зале на посадку, пытается читать книгу — что-то из поздних работ Стругацких. Но сосредоточиться не получается. Перелет от Лос-Анжелеса до Глазго займёт шестнадцать часов. Как только пойдут на взлëт, он нацепит маску для глаз, беруши — и заснëт сладким сном. Обязательно.
Но сейчас Шарлотта, сидящая к нему ближе всех, лишь недовольно смеряет его взглядом и спрашивает:
— Мистер Смит, у вас всё в порядке?
— Да. Не беспокойся.
Эрвин кивает и утыкается взглядом в книгу. Эрвин закусывает щеку изнутри и топит, топит в своей голове непрошеные мысли. Этот день настал. Скоро начнутся съëмки. И ему придется выложиться на все двести процентов — и надеться, что это будет хотя бы удовлетворительно. И им всем крупно повезëт, если он не захочет перерезать себе глотку в процессе.
Эрвин откладывает книгу в сторону и зажимает переносицу пальцами. Объявляют посадку на рейс. Шарлотта поднимает всю команду ассистентов — строит ровной шеренгой, подает документы. Спустя пару минут Эрвин уже сидит в кресле бизнес-класса и поднимает всевозможные перегородки, чтобы скрыться от окружающих. Телефон мелькает уведомлением о сообщении. Ханджи прислала ему какую-то фотографию. Эрвин открывает сообщение и почти сразу расплывается в улыбке.
Фото сделано под серым шотландским небом. На заднем плане каменные стены, под ногами ужасная грязь и куски зелёной травы. Вне фокуса различаются фигуры ассистентов и массовки. В центре фотографии — Леви. В грязной рубахе и жилете, всколоченный, помятый. К поясу приторочен узкий длинный меч. Выглядит как ворон, попавший под дождь — а там действительно идëт дождь, если судить по мелкой мороси в кадре. Леви хмурится и внимательно слушает, что ему говорит Елена. В углу фото пятно — палец Ханджи. В другом углу едва различим профиль Майка.
«Все тебя ждут».
В груди разливается тепло, которое вскоре сменяется тревогой. Эрвин толкает еë поглубже, обратно в ящик Пандоры, но та всë равно выскальзывает наружу.
Это фото, снятое на ходу, в мгновении между хаосом съёмок и трехминутным перерывом, окунает его в воспоминания, каково это — стоять перед камерой. Быстро, ярко, в мельчайших подробностях это ощущение просыпается в нем и не спешит покидать. Он хочет этого. Хочет побыстрее оказаться там, на полигоне его таланта, в тяжелом королевском одеянии и услышать «Начали!».
С другой стороны, когда он начинает об этом думать, его охватывает паника.
Эрвин знает, что — объективно — его карьера подходит к концу. Он отдал всё, что мог. Он показал себя — и всë, что было в нём скрыто. Он сжег глаза слезами, сорвал горло криком. Теперь он — пуст. Люди любили молодого Эрвина Смита, страдающего от неразделённой любви в слезливых мелодрамах. Люди любили взрослого Эрвина Смита, который смог показать и жуткого маньяка, и отчаявшегося вдовца — и сурового капитана. Люди любили его до сих пор.
Но последние полтора года выпотрошили его. Сломали. Он больше не мог оправдать ничьи ожидания. Перед камерой во рту появлялся горький, тошнотворный привкус, и Эрвин не мог заткнуть собственный голос в голове.
Этот голос говорил, что удивление, которое он играет — он точно так же показывал в том фильме две тысячи семнадцатого года, в котором его постоянно просили носить рубашки в клетку. Голос говорил, что его боль неискренняя, а крики — пустые и пошлые для того уровня, где он сейчас находится. Голос говорил, что Эрвин сдулся, и он слушал его — слушал себя и верил. Верил, потому что это было правдой. Шарлотта искала ему психологов, психотерапевтов, лайф-коучей. Заставляла посещать конференции и показы популярных фильмов. Она толкала его вперëд — весь год, даже больше, пока однажды просто больше не смогла этого делать.
Эрвин взял официальный перерыв. Заперся в своëм доме. Пил, много пил — пиво, виски, джин. Заказывал доставку какой-то вредной еды. Не отвечал на сообщения. Игнорировал звонки. Проводил дни на диване, изредка выходя на пробежку и чтобы выбросить мусор. Так прошла неделя. Всё было нормально. Всё было под контролем.
Потом пошла вторая — он перестал выходить из дома вообще. Пролежал на диване тридцать часов, вставая лишь три раза — в туалет. И вот, когда ниже, казалось бы, пасть было некуда, Эрвин пошёл на кухню за вилкой. Поймал себя на мысли, что стоит на одном месте уже десять минут и пялится на подставку с ножами — выбирает, какой больше нравится. Каких-то определенных мыслей не было. Эрвин об этом никому не рассказывал, но его психолог, он уверен, догадывалась. А ещё он наотрез отказался пить таблетки, поняв, что те тормозят мозг.
Потом Эрвин открыл запас вредной пищи в нижнем ящике кухни — хотя давным-давно дал себе обещание, что откажется от сладкого. Достал бутылку коньяка. Он пил весь вечер — тупо, грязно, так, что становилось противно от самого себя. Занимался саморазрушением как мог.
Где-то за полночь просмотр ужастиков наскучил. Он залез в телефон и — просто так, от балды — скачал игру про ферму. Ту, где надо кукурузу выращивать. Включил звук на телефоне, чтобы отвлекаться на то, как забавно блеют барашки и колосится рожь. А следующим утром в четыре часа его разбудил звонок от Ханджи.
И вот теперь Эрвин летел в самолете в Шотландию, в богом забытую деревушку, чтобы вновь сделать то, что однажды пообещал навсегда оставить в прошлом. На земле, под мелким холодным дождем его ждали Ханджи, Майк, Елена — и Леви.
И Эрвин пообещал себе, что постарается ничего не испортить. В этот — теперь точно последний — раз.
