Джаз-хит о том, почему Эрвин не выключает звук на телефоне

      Перелет прошёл спокойно и скучно. Эрвин успел выспаться, хотя шея и ноги немилосердно ныли. Он протрясся в большом, широком джипе полтора часа, пока Шарлотта зачитывала вслух расписание съёмок. Его выгрузили перед его трейлером – открыли дверь, показали, где включается свет. Кивнул, мол, спасибо. Выпроводил гостей, принял душ. Большая часть съёмочной команды ещё спали – время едва близилось к пяти утра. Эрвин лëг на кровать, не распаковывая чемодан, и заснул.       Всё происходило как во сне. На автопилоте.       В двенадцать часов Шарлотта разбудила его громким стуком в дверь – сказала, пора начинать.       Эрвин поднялся, почистил зубы, умылся. Надел что-то, более-менее подходящее под погоду, и побрёл, следуя указателям, в гримёрку. Ему подали сэндвич, стаканчик с кофе и усадили в крутящийся стул. Эрвин прикрыл глаза, жуя завтрак и чувствуя, как тонкая косметическая кисточка проходится по его лбу.       Всё было… как всегда.       Его нарядили, накрасили, уложили волосы – достаточно симпатично для камеры, но не слишком идеально, чтобы подходило временной эпохе, – сказали, скоро приедет трансфер. Эрвин кивнул. Хорошо. Его отвезут на съёмочную точку.       В этот момент дверь в гримёрку распахнулась и на пороге появилась Ханджи.       – Оставьте нас.       По спине пробежали мурашки. Женщина говорила спокойно, но эхо её слов вибрировало чем-то, похожим на злость. Стилисты послушно вышли. Когда дверь захлопнулась, в комнату ворвался запах сырости и земли.       Эрвин следил за тем, как Ханджи прошла в гримёрку, оставляя следы грязи на полу, и уселась в кресло напротив. Она посмотрела серьёзно. Жёстко. Потом, будто о чëм-то вспомнив, смягчилась.       – Эрвин, – сказала она мягко, – надо собраться.       Он нахмурился. Прежде, чем успел ответить, его перебили:       – За утро ты не произнëс ни слова. Да, я знаю. Я знаю всё, что здесь происходит. Елена тоже, но она не знает тебя так, как я. Так вот.       Ханджи глубоко вздохнула и кивнула на дверь.       – До мотора полчаса. Это всё. Мы на работе. И либо ты работаешь, либо я вкалываю тебе двадцать кубиков адреналина, и мы всей командой печально наблюдаем, как ты грызëшь зубами землю. Это понятно?       Эрвин кивнул. Ханджи поднялась с места и бросила ему на колени сценарий, остановилась у двери.       – У тебя есть пять минут, чтобы проснуться. Потом выходи. Леви… ждёт тебя с утра.       Последняя фраза – как кость голодной собаке. Она звенит в грохоте закрывшейся двери, вибрирует в тишине гримёрки вместе с тихим гулом ламп. Эрвин поворачивается и впервые за весь день осознанно смотрит на себя в зеркало.       Она права.       Ханджи всегда права.       Это недетские игры. Он не может подставить команду. Не может бросить в этом Леви. Ведь Леви, точно так же, как и он, связан с этим фильмом. С этой историей.       Эрвин смотрит, смотрит на своё отражение и представляет: вот он выходит из трейлера и говорит, что не может это сделать. Крики, споры, уговоры. В конце концов, его отсылают в США, но перед этим он видит Леви – взгляд, который говорит, что его ненавидят. Что он предатель. Трус. Слабак. И Леви будет прав.       Эрвин представляет, как спустя год смотрит фильм на большом экране – и кто-то другой стоит рядом с Леви. Может быть, Зик Йегер. Точно. У них довольно схожая комплекция, один типаж. Зик отличный актер, хоть Эрвин и не уважает его как человека – как минимум, за незаконное распространение наркотиков. Хотя в суде решили, что он не виновен.       Так вот, он представляет эту сцену, о которой запретил себе думать ещё во время читки сценария. Представляет, как Леви – точнее, Эрик, конечно, Эрик – смотрит серыми глазами, полными уважения и преданности на Зика и клянется в верности. Представляет, как его касаются чужие руки – как он принимает все прикосновения от каждого «мотор» до «стоп, снято». И, конечно, ну конечно, Леви больше никогда не посмотрит в его сторону.       Эрвин жмурится до цветных звёздочек и глубоко вдыхает.       Желудок едва не выворачивает от тревоги, – пока-пока, утренний сэндвич, – но он держится.       Эрвин понимает, что не может позволить своим больным фантазиям воплотиться в реальность – не в этот раз.       Он должен отыграть эту роль. Нет никаких других вариантов. Нет отступных путей.       С осознанием приходит спокойствие. Тишина в голове накрывает его, как волна холодной воды – шумит в ушах пару секунд, а потом и эти помехи исчезают.       Неизбежность будущего не оставляет ни выбора, ни времени на размышления. Эрвин понимает, что в этом проекте он – ради Леви.       Если ему скажут, что он должен ползать по полу и лаять как собачка – он это сделает. Если прикажут закопать себя в эту промерзлую сырую землю – он это сделает.       И если наденут на голову корону…       Он станет Королем.       На улице холодно и мокро. Перед трейлером стоит грязный по самую крышу джип. Ему открывают дверь. Эрвин садится в тёплый, тёмный салон и упирается взглядом в лобовое стекло. Шарлотта и Стив, ассистент режиссера, в один голос интересуются, готов ли он. В ответ получают поднятый большой палец.       Съемки большинства сцен проходят в старинном замке-крепости у берегов Атлантического океана. Здесь сохранились большие залы еще со времен двенадцатого века, каменные мосты, напоминающие спины драконов, и жуткие темницы. Но обо всëм по порядку.       В огромном каменном зале с высокими потолками светло от десятка ярких ламп, направленных на центр площадки. Эрвин встаëт в углу, над ним кружат стилисты, поправляя макияж и костюм. В противоположном углу, слушая наставления Елены, стоят Леви и Майк. Эрвин ускользает от стилистов, чтобы поприветствовать их. Майк грубо жмëт ладонь, хлопает по плечу – и слишком быстро исчезает из поля зрения. Леви смотрит на Эрвина, будто не узнает. Его самого, с всклоченными волосами и в грязной рубашке, трудно опознать.       – Давно не виделись, – выдаёт Эрвин и дëргает уголком губ, – как поживала Шотландия без своего короля?       – Хуëво, – отвечает грязно и брезгливо морщится. – Меня собираются окунуть лицом в лужу.       – Это необходимо?       – Вот эта, – кивает на Ханджи, сидящую рядом с Еленой, – говорит, что да.       – Тогда тебе не отвертеться.       Леви ещё раз морщится и смиренно кивает. Кажется, он собирается замолчать, но тут снова говорит:       – Тебе идëт.       Эрвин не сразу понимает, о чëм он. Осознание занимает секунды две. Леви говорит про корону на его голове – довольно тяжелую, между прочим.       Леви смотрит на него снизу вверх и делает это так, будто видит впервые.       – Едва ли.       – Не спорь, – отрезает по-военному, почти приказом. Облизывает бледные губы, прочищает горло, добавляет: – Оба так сияете, что глазам больно. Хоть бы постеснялся.       Эрвин замирает, не зная, что ответить. Его тащат в угол зала – для инструктажа перед съёмкой. Леви уволакивают в другой. Эрвин, который помнит сценарий, как свои пять пальцев, слушает координатора вполуха. Корона на его голове ощущается тяжелее, чем мгновение назад. Он успевает лишь дышать. Вдох-выдох.              Звенит первый звонок.       Он слышит голоса. Готов? Эрвин, ты готов?       Кивает. Ему показывают точку – начинаем вот здесь. Ну, ты помнишь. Сначала шаги, потом кадр во весь рост, потом – крупный план. Не забудь реплики. Не забудь.       В идеале – снимаем с одного дубля. Но в запасе есть время.       Второй звонок.       Его оставляют в покое. Темнота каменных колонн кажется приятной, почти родной. Эрвин представляет, что знает эти стены всю жизнь. Минута, чтобы собраться с мыслями, пока выставляют окончательное освещение.       Он должен справиться. Ханджи верит в него. Все верят в него. Он Эрвин, чëрт возьми, Смит. Золотая статуэтка Оскара на его полке мелькает перед глазами. Потом – сталь чужих серых глаз.       Последний звонок.       – Камера! – громкий голос Елены разносится по помещению.       Команды «мотор» он уже не слышит – чувствует всем телом. Считает секунды. И выходит из тени.       Его шаги тихие и четкие. Дыхание – под контролем. Корона на его голове – не обман, не трофей и не ошибка. Он шагает по каменному полу с пониманием, что всё вокруг принадлежит только ему. Эта сцена. Этот момент. Этот замок.       Король Ричард смотрит сверху вниз на чумазого, злого пленника и предлагает сделку. Человек перед ним – идеальное оружие. Острейший клинок. Он бы хотел его в свою коллекцию.       Предлагает уважение. Власть. Статус. Получает отрицательный ответ. Тогда стражник хватает Эрика за короткие темные волосы и окунает лицом в лужу, как нашкодившего котëнка. В ответ – проклятия.       Эрвин делает то, что не прописано в сценарии, удивляя даже самого себя.       Эрвин, нет, Король Ричард опускается перед пленником на одно колено и вновь предлагает – на этот раз без возможности отказаться. Он смотрит в серые глаза, горящие так жгуче и зло, что по спине идут мурашки.       Смотрит, смотрит, считывает положительный ответ с чужих губ – и загадочно улыбается. Почти незаметно.       На «стоп, снято!» реагирует не сразу. Стоит камере перестать съëмку, Ханджи издает радостный писк и подлетает на площадку.       – Я знала! Я знала, что ты сможешь, Эрвин! Это было потрясающе!       Елена просит снять ещё один дубль с другого ракурса – Леви уводят приводить в порядок макияж. Эрвин отыгрывает без заминок. Кажется, даже ещё лучше. Все просматривают полученный материал. Решают – идëм дальше. Вечером съëмки другой сцены. Эрвин послушно кивает, выслушивая комментарии.       Всё это как тогда, два года назад.       И нет никого, кто сиял бы ярче Эрвина Смита.       Когда поздно ночью он заходит в гримёрку, чтобы снять макияж, то не узнает сам себя.       Точнее, узнает – но не видел себя таким столь давно, что начал забывать.       Он, вообще-то, любит свою работу.       Он умеет стоять перед камерой, умеет забывать обо всем, кроме сценария. Он актер.       Эрвин проводит ладонью по лицу, пытаясь стереть этот лихорадочный блеск в глазах, но это не помогает.       Ханджи была права.       Она всегда оказывается права.       Эта роль – написана специально для него.