Часть 7
29 марта 2026 г., 18:01
Правда в том, что Эрвину становится лучше – но он не уточняет, насколько.
Вот уже который месяц у него стабильный аппетит, регулярные физические нагрузки в виде прогулок по скользкой грязи в перерывах между сетами и – нормальное человеческое общение с коллегами.
Проблема, которую он легкомысленно игнорирует вначале, состоит в том, что он не может спать.
Нет. Не совсем так.
Он бродит после отбоя по своему трейлеру, сортирует захваченные в дорогу книги, залипает в Ютубе. Потом где-то час тупо пялится в потолок, пытаясь заснуть. В итоге сон накрывает лишь после двух – поверхностный, беспокойный.
Во сне он слышит голос собственного подсознания, который говорит… Эрвин не может вспомнить точных слов. Но он знает, что это затишье перед бурей не обернётся ничем хорошим. Знает, что его беспокойства, запрятанные в дальний угол, однажды проявят себя.
Так и происходит, когда он просыпается в шесть утра, как штык, и понимает, что всё. Он больше не заснëт. Его мозг, встревоженный собственными мыслями, начинает ворчать, шуршать, карябать маленькими коготками внутренности черепной коробки – и тихо нашёптывает: «что ты здесь делаешь? Что ты вообще здесь делаешь, Эрвин? Разве перед камерами для тебя ещё осталось место? Разве ты не поставил на себе крест?»
Он легко прощал других людей, но простить самого себя – за слабость, за глупость, за ошибки – было почти невозможно.
Тогда он обычно вставал с кровати, подходил к окну и долго смотрел на серые стены соседних трейлеров. Потом чистил зубы, одевался и шёл на улицу – бродить по округе и пугать своим опухшим от сна лицом шотландских призраков. Так в одно утро он наткнулся на Леви – тот встал на пробежку. Слово за слово. Эрвин немножечко навязался. Его немножечко пригласили.
Бегать под серым густым небом в тишине было приятно. Еще приятнее было делать это с Леви, который тоже, похоже, грузился собственными мыслями. Так они оба начали вставать в одно время и наматывать круги вокруг городка палаток и трейлеров. Эрвин ценил эти минуты, как ничто иное, потому что они были только их – его и Леви. Личные. Приватные. Эксклюзивные.
Чем больше времени они находились рядом, тем больше он настраивался на волну «Леви.fm» и тем лучше учился понимать его мрачные выражения лица. Шел на магистра, как минимум.
Но не нужно было иметь учёную степень, чтобы понять, что что-то не так.
Этим утром всё началось немного скомкано. Леви опоздал – впервые. Эрвин, широко зевающий в пасмурное небо, ковырял носком кроссовок клочок земли, когда он подошёл. Ни «привет», ни «здрасте», – что, впрочем, было весьма в духе Леви. Эрвин размял колени, засек таймер на Эпл-вотч. С океана дул холодный ветер – гнал дождевые облака. К обеду обещали ливень.
Леви хрустнул шеей и сорвался с места, даже не удостоив его взглядом. Побежал быстро, быстрее, чем обычно. Эрвин решил не отставать, но его хватило ненадолго. Окликнул: «Леви, помедленнее». Попытался догнать. Темная макушка маячила впереди и лишь больше удалялась, стоило Эрвину приблизиться. Тогда сработал какой-то звоночек – нажали на тревожную кнопку.
Эрвин сжал челюсти и из последних сил рванул вперед, догоняя коллегу.
– Леви! Подожди!
Наконец они бежали рядом. Леви как-то зло смотрел на линию горизонта, делая вид, что не слышит. Или действительно не слышал. Эрвин помахал рукой перед его лицом – зря. На мгновение показалось, что эту руку сейчас откусят.
– Все в порядке?
– Нормально.
Эрвин нахмурился, едва не упал в какую-то яму. Во-первых, он не умел кататься на чужих эмоциональных качелях. Во-вторых, Леви был достаточно уравновешенным, чтобы не устраивать сцену из-за пустяка. Сложив два и два, он пришёл к выводу, что можно обнаглеть в край и вмешаться.
– Леви! Что случилось?
Эрвин обогнал Леви и схватил его за предплечье, помогая остановиться – предотвращая от падения на скользкой траве. Леви воспринял этот жест немного иначе. Отскочил в сторону, сбросил чужую ладонь. Весь подобрался, ощетинился, ушёл в оборону.
– Отвали, Смит. Я позвал тебя на пробежку не для того, чтобы болтать.
Его голос вибрировал от затаенной агрессии. Какой-то непонятной, глухой. Эрвин хотел бы выйти из себя. Приказать успокоиться. Повысить голос, что, в принципе, делать не любил, но считал иногда неплохим средством. Эрвин мог бы зарычать в ответ, но в этом не было смысла. В нем не было этой ярости.
Он знал, что что-то пошло не так. А ещё он знал, что на давление Леви ответит лишь ещё большим давлением и окончательно закроется.
– Ты злишься?
– Нет, блять! – Леви сурово посмотрел из-под бровей и дернул плечом. Его тонкая черная ветровка зашелестела от движения. – Я переживаю. И, кажется, я один.
– Объясни нормально.
Леви развернулся в сторону, схватил себя за локти. Дёрнулся, будто собирался уйти, замер. Затем, будто что-то решив, повернулся обратно к Эрвину и сделал шаг вперед.
– Двадцать седьмое октября, – произнес мрачно.
Эрвин понял всё сразу, хотя хотел бы не.
Двадцать седьмое октября – дата съëмок рейтинговой сцены. Он читал сценарий. Леви читал сценарий. Все вокруг читали сценарий.
И, тем не менее, кроме пункта про допустимую наготу в контракте, больше об этом нигде не упоминали. Эрвин старался не думать об этом и называл обозначенный день лишь кодовым словом, чтобы поберечь себе нервы. В конце концов, до съëмок оставался еще месяц. Но Леви, видимо, решил начать тревожиться заранее.
– Понимаю, я тоже волнуюсь…
– Нет, – грубо, как приказ. – Помолчи. Ты, кажется, не въехал.
Леви шагнул ещё ближе и угрожающе поднял ладонь, будто хотел схватить его за грудки.
– Я, блять, даже не целовался на камеру ни разу. А тут полный анатомический экскурс. Я посмотрю в камеру и замру, как чëртов новичок.
Эрвин частенько забывал, что сниматься в подобном жанре было для Леви в новинку. Тот вëл себя как профессионал – всегда и во всем. Но на самом деле у него не было опыта ни в драматических фильмах, ни в чем-то претендующем на психологическую мясорубку, как большинство работ Ханджи. Леви Аккерман был всего лишь человеком. Он много работал, и, казалось, старался больше всех. Его надменные взгляды не всегда были настоящими, как и колкие фразы не всегда отличались честностью с его эмоциями. А вокруг была крутая команда. Большой проект. Знаменитый режиссëр. И Эрвин – которого всё ещё величали звездой Голливуда. Но он как никто знал, что в ярлыках не было правды.
– Ты справишься.
– Конечно, ты спокоен! – Леви разозлился ещё сильнее. – Мистеру Совершенство не впервой трахаться на камеру. Ты всё умеешь. Ты просто…
Осëкся. Громко вдохнул через нос, сжал кулаки. На мгновение показалось, что он закричит. Свернëт Эрвину шею. Или откусит себе язык.
Но нет, нет. Ничего из этого не произошло. Леви внезапно замолчал, опустил глаза, вместе с ними и плечи, и как-то разом весь сдулся – будто собственноручно переключил в себе какой-то рубильник. Под холодным ветром незнакомой страны он показался удивительно маленьким и отчего-то прозрачным, будто призрак.
– Оставь меня, – просипел в нос, низко-низко опустив голову, чтобы не встретиться с чужим взглядом. Чувствовал – Эрвин пытался его поймать. – Я начинаю говорить гадости.
Его тон не терпел возражений. Эрвин понял – его гнали для его же блага. Он не был знаком с чужими демонами. Но слишком тесно общался с собственными, чтобы понять, что это был лучший выход для них обоих. Так он молча кивнул и заставил себя сделать шаг в сторону. Потом второй. Сбитое дыхание не хотело восстанавливаться.
Он дошёл до ближайшего трейлера и не выдержал – обернулся. Леви всё ещё стоял посреди поля, опустив голову. Без движения прошла минута, за ней вторая. Наконец, Леви, будто сбросив с плеч невидимую тяжесть, как ни в чем ни бывало продолжил бежать. Его невысокая, крепкая фигура постепенно уменьшалась, а потом и вовсе исчезла, перекрытая стеной какого-то серого домика.
Они не виделись в гримёрке. Сели раздельно на обеде. Леви его осознанно избегал, а Эрвин не пытался подойти. Это было бесполезно. Кроме того, через три часа у них были совместные съëмки.
Сцена была, как назло, эмоциональная. Вот сейчас-то Эрвин подумал, что был бы не против ходить с королевским лицом-кирпичом и молча взирать на подданных с балкона. Но нет. Нет, Ханджи детально расписала ему все эмоциональные переживания, которые должны были его терзать на этот раз, как только включатся камеры.
На Короля Ричарда попытались напасть, и, конечно, его верный рыцарь сразил всех врагов. Но! – Ханджи радостно подняла указательный палец, – получил серьёзное ранение. Классика жанра. Но ты, Эрвин, конечно же, сможешь добавить новые краски в этот троп.
Сцены драки отсняли. Потом процесс застопорился. Леви вытягивался на койке в лазарете, скуля от вымышленной боли – голос сорвался. Некрасиво, неправильно, не вовремя. Леви закашлялся. Они начали снова. Эрвин запутался в подоле плаща и едва не расшиб лоб о каменный пол. Дубль три. Полетели декорации.
Дубль четыре. Леви неловко вывернул руку и полоснул Эрвина по подбородку. Не больно. Но кадр не одобрили.
На пятом дубле Эрвин запорол реплику, ровно за секунду до этого Леви посмотрел в камеру.
Они не работали. Вместе больше не получалось. Как оказалось, все эти идеальные дубли, всё их мастерство, все отличные кадры – держались за их общую химию. За понимание. Связь.
Связь между ними была нарушена, как порванные провода – обещают скоро починить, но пока сидим без света.
Перед шестым дублем Елена не выдержала – объявила десятиминутный перерыв и выгнала лишних ассистентов из комнаты. Эрвин невольно съëжился от тона её голоса и тяжело сглотнул.
– Соберитесь! Сейчас же!
– Дай нам десять минут, – он потëр переносицу и привалился спиной к стене. – Десять минут. И мы возьмем дубль.
– У вас нет других вариантов.
Эрвин кивнул, мол, понятно. Набрал в грудь воздуха – и смелости в кулаки – и сел на кровать, почти касаясь коленом бедра Леви. Тот плоско пялился в стену и смаргивал с ресниц искусственный пот. Стоило Эрвину сесть, его одарили коротким, удрученным взглядом, почти извиняющимся. Извиняться было не за что.
Сегодня просто был не лучший день.
Пока вокруг переставляли камеры и освещение, Эрвин решил сделать первый шаг.
Он не умел читать мысли, даже свои собственные часто старался игнорировать. Но сейчас они были на работе – и должны были отснять эту чëртову сцену, иначе Елена оторвëт им головы.
Вспомнив, что злой режиссер стоит где-то за плечом, Эрвин наклонился и понизил голос почти до шëпота:
– Леви, я понимаю.
Постарался вглядеться в чужое лицо. Там – недовольство и вина. Эрвин не хотел оставлять всё так и надеться, что Леви сам разберётся со своими переживаниями. Он хотел стать ближе. Войти в доверенный круг. Вести честный диалог.
Хоть это и было сложно, когда сам терзаешься от неуверенности.
– Я не показываю этого, но я тоже волнуюсь. Мне трудно делиться своими чувствами с другими людьми, – перевёл дух. – Прости, если это заставило тебя подумать, что ты проходишь через это один.
Леви поджал губы и наконец-то посмотрел на него. Эрвин подумал: лёд тронулся. Затем уголок чужих губ почти незаметно дёрнулся, и Леви выдал:
– Неужели мистер Совершенство тоже чего-то боится?
– Не называй меня так, – Эрвин нахмурился.
– Мистер Идеальная улыбка.
– Леви.
– Мистер розовые щëчки?
– Прекрати.
Эрвин сжал его левую коленку, заставляя остановить поток унизительных прозвищ. Потянулся – шутя ткнуть в ребра, напасть со щекоткой – руку перехватили. Тогда он попытался атаковать другой. Так они вцепились друг в друга клещами и начали возиться на койке, как два жука. Неловко, комично. Перетянули все простыни, смяли костюмы. Елена тут же сурово скомандовала:
– А ну-ка успокоились!
На площадке наступила тишина. Леви с Эрвином переглянулись – и прыснули от смеха. Леви отбросил его руки, осуждающе качая головой, но сам всё ещё улыбался. Эрвин удержал его правую ладонь в своей, склонился ещё ближе, так, что почти коснулся носом бритого виска.
Попытка номер пятьдесят один не целовать Леви Аккермана – всё ещё успешная.
– Двадцать седьмого октября, – пообещал он. – Мы сделаем это. Вместе. Хорошо?
Леви повернулся к нему – теплое дыхание коснулось щеки. Он помолчал секунду, обдумывая услышанное. Не отвернулся. Не отстранился. Лишь посмотрел вниз, на их сцепленные руки.
– Хорошо, – прозвучало тихо.
Эрвин поспешил отвернуться первым прежде, чем успеет подумать о его губах снова. Чтобы как-то отвлечься, он наклонился и достал бутылку воды из-под койки – та стояла там, чтобы не попасть в кадр. Подал её Леви.
– А сейчас приготовься как следует покричать.
Леви принял бутылку и демонстративно вскинул брови, делая несколько глотков.
Покричать? Серьёзно, Смит? Что за пошлость?
Эрвин улыбнулся и сделал вид, что не понял его. Спрятал бутылку обратно под каркас кровати.
– Команда готова, – внезапно оповестила Елена. – Актёры?
Эрвин промолчал, встречаясь с Леви взглядом. Облегченно выдохнул. Всё в порядке. Они были в порядке.
– Мы готовы.
Режиссёр кивнула. Отошла к стене, взглянула на часы на запястье.
– Готовность пять секунд. Камеры, свет!
Леви упал головой на подушки, задышал часто-часто, чтобы сбилось дыхание. Ассистент промокнул его лоб влажным полотенцем – для иллюзии пота. Искусственная кровь на его костюме воняла пластмассой. Эрвин сжал челюсти и мысленно отсчитал время. Одновременно с ним раздался голос Елены:
– Мотор!
Леви отлично умел показывать боль. Без криков, без слез. Его судорожные движения справлялись без этого. Его рваное, поверхностное дыхание и тихие стоны пробирали до костей.
Это было его отличительной чертой. Он никогда не драматизировал – уж точно не перед камерой. Его игра была умеренной, реалистичной, живой. Он строил персонажей из едва заметных движений кистями, из коротких взглядов и выверенных шагов. Леви умел захватывать всё внимание одним своим присутствием, занимать кадр, почти не двигаясь. Эрвин так не умел. Он любил слова. Они были его оружием – одним из лучших. Весь свой потенциал он раскрывал в монологах, диалогах. Его коллега – не нуждался даже в этом.
Эрвин понял это только сейчас, когда от очередной судороги – от леденящего душу хрипа – у него пошли мурашки. Кровь отливала от ладоней. Он замерзал.
Их останавливали. Переснимали дубль. Меняли угол камеры. Наносили грим. Вокруг сновали актёры, ассистенты, менеджеры, гримëры. Эрвин отвлекался, приходил в себя, повторял в голове реплики. Потом – с командой «мотор!» всё начиналось по-новой. Стоны Леви действительно беспокоили его. Они будили какой-то древний механизм, потребность защитить, остановить.
Он кричал собственные реплики – угрозы, проклятия в адрес лекарей. Голос срывался. Его не останавливали.
Он наклонялся и держал Леви за плечи, когда тому зашивали рану. Прижимался губами к вспотевшему – уже по-настоящему – лбу. Шептал что-то (всё будет хорошо, держись, прошу, о боги, только держись).
Его не останавливали.
Леви в бреду путал порядок фраз. Добавлял своё. (Не хорони меня. Я ещё не выполнил обещание. Так что. Не хорони). Его не останавливали.
Когда раздалась команда «снято», Эрвин был уже на пределе. Он тут же закрыл глаза и упал лбом на край подушки, придавив плечо Леви своим. Тот недовольно закряхтел. Эрвин выпрямился и пробормотал что-то вроде «прости». Осëкся.
Он мог точно сказать, когда Леви играет, а когда – нет. Сейчас, например, он не играл, и потому вселенская усталость на его настоящем, честном лице казалась ещё глубже. Под слоем макияжа под глазами проступили синяки. Две морщинки меж бровей так и остались, словно его ещё мучила эта выдуманная боль. И лежал он на кровати совсем тихо. Вымотанный до неузнаваемости.
Конечно, конечно, – припомнил Эрвин, – такие сцены всегда выматывали больше обычного.
– Актёры свободны. Встретимся вечером на летучке. Команда – готовим площадку на завтра.
Пока Елена раздавала указания и расставляла людей, как фигуры по шахматной доске, Эрвин положил ладонь Леви на плечо и помог подняться. Им выдали длинные дождевики – на улице шёл настоящий ливень. Проводили до машины, помогли сесть, не заляпав костюмы. До трейлеров ехали молча, но тишина не была неловкой. Просто уставшие люди после рабочего дня.
Стоило джипу остановиться напротив трейлера Леви, тот обернулся и неуверенно проговорил:
– Хочешь… приходи ко мне, как переоденешься.
– Репетировать реплики?
Леви фыркнул.
– Все мысли о работе, да?
– То есть, – Эрвин задумался и с удивлением понял: – Ты приглашаешь в гости?
В ответ кивнули.
– Смит, да или нет?
– Да.
Леви выпрыгнул из машины и громко хлопнул дверью. Капюшон его дождевика трепался от ветра. Эрвин съехал спиной по сиденью и упёрся взглядом в потолок – даже на нём были следы грязи. Суровая шотландская погода не щадила никого. А он.
Да.
Да.
Да.
Он был приглашён в трейлер Леви. Губы растянулись в улыбке.
В своем трейлере снял костюм, переоделся. Посмотрелся в зеркало. Стёр следы искусственной крови с подбородка и шеи. (Не думай, что это свидание. Не думай, что это намёк на что-то большее. Не думай. Не преувеличивай). Сел на кровать. Решил – подождёт ещё пятнадцать минут. (Не думай, не думай, не думай). Открыл какое-то видео на Ютубе. Сосредоточиться не получалось. Наконец, нацепив дождевик, кинул телефон в карман и побежал.
Открыли почти сразу – в свежем, как будто из прачечной, спортивном костюме и с полотенцем на плечах. Только-только после душа. Мокрая чëлка липла ко лбу. Следы усталости почти прошли – осталась только тяжелая плоскость во взгляде. Эрвин шагнул за порог и замер, не зная, что делать.
Руки замерли. С капюшона капало на коврик – он принёс дождь под крышу. Леви прокашлялся и отвернулся.
– Чай будешь?
Попытка номер пятьдесят два не целовать Леви Аккермана – и снова, успешная.
– Буду.
Кроме того… возможно, глубоко внутри его всё-таки задели грубые слова Леви утром. Но он не готов себе в этом признаться.
Эрвин сдёрнул с плеч дождевик, оставил у двери. Стащил ботинки. Леви уже ставил электрический чайник.
Трейлеры были совсем небольшими, но в них помещалась кровать, узкий шкаф, встроенная столешница с сидушкой на одного, которая при необходимости могла опуститься и встать в одну линию со стеной, – и санузел. Эрвин еще помнит, как пару-тройку лет назад такое оснащение считалось люксом. Сейчас – условиями по умолчанию. Конечно, они могли потребовать что-то более шикарное. Но Эрвин, с головой уходящий в работу, привык вести аскетичный образ жизни.
Он прошëл вперёд и сел на угол кровати, наблюдая, как Леви засыпает в заварник чай.
Судя по обстановке, Леви тоже не тяготел к богемной жизни. Его трейлер был чистым – даже слишком чистым для дома на колесах – и максимально пустым. На крючке у двери – куртка и толстовка. На полу – спортивные кроссовки и сапоги. На полочке у кровати лежало зарядное устройство для телефона и записная книжка. На столе – керамическая кружка с едва заметными вензелями по ободку и стеклянный стакан из комплектации трейлера. Всë. Больше ничего не указывало на то, что здесь жил человек. Даже кровать – Эрвин покосился на покрывало, надеясь, что ему всё-таки было позволено сюда сесть, – было заправлено идеально, как с обложки рекламного буклета.
По помещению разнёсся знакомый запах. Леви развернулся и осторожно вручил ему кружку с чаем. Эрвин поднес ту к лицу, принюхался. И рассмеялся.
– Чего? – Леви уселся на сидушку напротив и поднял бровь.
– Нет. Ничего, – Эрвин усмехнулся ещё раз и отпил чай. – Просто люблю этот запах.
Не было никакого кондиционера для белья с запахом шэн пуэр. Ни кондиционера, ни шампуня, ни освежителя воздуха.
Только Леви, который пил в своём трейлере настоящий китайский чай.
– Очень вкусно.
Леви согласно промычал, сделал глоток. Отставил кружку в сторону и привалился к стене – всем видом снимая оборону, в которой держал себя до сих пор.
– Рад, что у тебя есть вкус.
Посмотрел на часы над дверью. У них было ещё два часа. Леви сделал ещё глоток и скомандовал:
– Расскажи что-нибудь.
– Что-нибудь?
– Не важно, что.
Он поставил кружку и посмотрел прямо в глаза. Без давления, но с интересом. Эрвин понял сразу – его действительно хотели слушать. Его были готовы услышать.
И он начал говорить.
Сначала – об отце.
Как в детстве они ходили в ближайший парк, тот, что недалеко от станции Мариачи Плаза. Как вместе убирались на могиле матери.
– Он был социологом. Постоянно писал дома книги. Я многое выучил благодаря ему.
Именно – выучил. Уроки, выводы, правила, которые ему передали, как настоящее наследие. Они были похожи – он и отец. Их зажигали одинаковые вещи.
Эрвин сделал паузу и продолжил рассказ об учёбе.
Как пошёл в киноакадемию. Как тяжело было учиться. И как легко было потом по этим временам скучать. Как он понял, что делает то, что любит.
– Я хотел что-то изменить. Внести свой вклад в будущее человечества. Ведь фильмы – это память. Память о прошлом. И о нас.
Тогда Леви, всё это время внимательно наблюдавший за ним, впервые заговорил:
– Ты мог бы стать политиком.
Эрвин улыбнулся. Подогнул ноги и забрался на кровать повыше, чтобы упереться спиной в стену – их с Леви позы почти зеркалили друг друга.
– Я думал об этом. Но мне показалось, с помощью кино я смогу лучше донести до людей свои идеалы.
– И не пожалел?
– Никогда, – ответил без запинки, потом добавил: – Сожаления не дают нам жить в настоящем.
В глазах Леви что-то блеснуло. Какая-то искра, которую он раньше не видел. Что-то глубже, чем понимание. Больше, чем согласие. Сильнее, чем вера.
Он повторил про себя, завороженный этим блеском.
Никогда.
Даже когда работа отнимала всё время и все силы, а его сверстники женились и строили семьи. Даже когда из-за съёмок он пропускал праздничные ужины с отцом – День благодарения, Рождество, Пасха. Даже когда сломал руку, неудачно упав на съёмочной площадке. Когда за ним следовали толпы папарацци, отрезая весь воздух. Когда хейтеры наполняли интернет нелепыми слухами и грязными сплетнями. Когда люди знакомились с ним ради популярности и без объяснений исчезали, поняв, что он всего лишь скучный, противный трудоголик.
Даже когда он спал по семь часов за всю неделю и ел один раз в день из-за сумасшедшего графика.
Никогда он не сожалел о своем выборе.
Кроме единственного момента за неделю до Оскара – его Оскара.
Он так и сказал об этом Леви.
Тогда он давно не общался с отцом. Был занят. Думал, что был занят. Вовсю шёл пресс-релиз фильма.
– Мне позвонили из больницы во время интервью, – на языке появилась противная горечь. – Просили приехать, опознать тело, – добавил: – Инсульт.
Ладони сжались в кулаки. Он не умел прощать себя. Это тоже было в нем от отца.
– Я говорил себе, что был слишком занят, чтобы позвонить. Чтобы узнать, как дела. Глупые отговорки.
Тогда он сломался. Сломался где-то глубоко у самого основания, в фундаменте. Он был сломан до сих пор.
Внезапно Леви пришёл в движение. Он поднялся с сиденья и встал рядом с кроватью, а потом – опустился коленями на матрас и приложил прохладную, шершавую ладонь Эрвину к щеке. Неожиданно. Но, почему-то, неудивительно. Провëл легонько, почти незаметно, будто бы поправляя пряди волос. И тут же убрал руку.
– Эрвин, – сказал серьёзно. – Никаких сожалений.
Эрвин улыбнулся и заставил себя сделать вид, что не хотел накрыть его ладонь своей. Что не хотел прижаться к нему щекой.
– Мой падаван так быстро учится.
Леви недовольно щёлкнул языком. Уселся рядом на кровать, поджав руки и ноги. Возможно, ему просто не нравилось касаться других людей. Эрвин не может вспомнить, когда последний раз видел, чтобы он кого-то касался вне съёмок.
Ну, не считая того дня, когда он чуть не подрался с Ханджи за то, что она ходила в грязных сапогах по ковру.
– Это была довольно депрессивная история, прости.
– Заткнись, – Леви вытянул ногу и пнул его в бедро. – Если ты извиняешься за это, то мне, получается, лучше вовсе не открывать рот. Жизнь вообще довольно дерьмовая штука, если ты не заметил.
– Так… – задумался, – не стоит говорить.
Его мнение было двояким. С одной стороны, он верил, что жизнь, хоть и не закономерна, но справедлива. Называть любую жизнь «дерьмовой» было бы ошибкой. Он верил, что каждый живёт, пытаясь делать лучшее из того, что может, в моменте, в котором находится.
С другой стороны, он знал, что реальность субъективна. Все люди были странными, противными, вредными, глупыми, просто отвратительными – и он в том числе. В каком-то смысле это была аксиома. Занизив ожидания, становилось легче жить – и уменьшались разочарования.
Голос Леви вернул его в реальность:
– Что ты знаешь обо мне?
Эрвин нахмурился, напрягая память. Призвал на помощь знания из интернета. Но соотнести их с Леви с всклоченными после душа волосами получалось с трудом. Этот Леви… был больше частью его жизни, нежели достоянием общества.
– Знаю, что ты служил. Что был каскадëром. Что начало карьеры было не из легких.
Тот кивнул, поджал губы. Отвернулся к окну – там всё ещё лил дождь, а небо становилось тёмными, – и продолжил:
– Я родился в криминальном районе. Этого нет в официальных источниках.
Он сделал паузу и кинул быстрый взгляд на Эрвина, будто хотел убедиться, что тот готов к этому разговору.
– Дядька барыжил метом. А мать торговала собой. Когда она заболела и умерла, меня отправили в детский дом.
Эрвин попытался вспомнить хоть что-то из того, что он читал, но информация не сходилась. Вернее, не совсем.
Все знали, что детство Леви было сложным и бедным. Что он вырос без семьи. Ежегодно он отдавал в детдомы астрономические суммы. Но детали оставались тайной, хоть и ходило много слухов.
– Умом не блистал, так что дальше было только два пути – либо продолжить семейный бизнес и торговать наркотой, либо уйти служить. Я выбрал второе, – подытожил сухо. – Когда вернулся на гражданку, понял, что только махать кулаками и умею.
Его голос был ровным. Почти скучающим, словно он читал инструкцию к фену. Эрвин не знал, действительно ли он смирился со своим прошлым или только делал вид.
– Ты не остался в армии. Уверен, ты был отличным солдатом.
– Я был лучшим.
Леви повернул голову и посмотрел на него. Почти скучающе, но его голос приобрёл большую серьёзность.
– Но, как оказалось, это не имеет смысла, если тобой командуют тупые ублюдки.
– Ты мог остаться и дослужиться до высокого звания. Чтобы командовать самому.
– Я бы никогда не взял такую ответственность.
Эрвин кивнул. Это было нормально. Это было понятно. Это был выбор адекватного человека, в то время как его амбиции, кажется, наоборот, готовы были достать до Луны. Ну, когда-то было именно так.
Сейчас в нём этого запала было намного меньше. Остались лишь тлеющие угольки – он когда-то думал, что и им пришел конец. Но нет – вот он, снимается в фильме, хотя обещал себе забыть дорогу в кино. Вот он – говорит с Леви, и его сердце наполняется страстью, совсем как тогда, как раньше.
– Теперь твоя очередь отвечать, – объявил Эрвин и наклонился вперёд, улыбаясь. – Почему именно кино?
Показалось, чужие губы дрогнули в ответной улыбке. Показалось, серые глаза сверкнули тайной, которую вот-вот собирались открыть. Там было что-то загадочное. Что-то сильнее, чем вера. Опаснее, чем решительность.
– Мне сказали, так я смогу что-то изменить. Внести свой вклад в будущее человечества, – процитировали его слова.
А затем:
– «Мир всегда находится на расстоянии одного фильма до».
Эрвин прикрыл глаза, чувствуя, как миллион мыслей разом заполнил его голову. Воспоминания пронеслись под веками, зазвучали голоса, гремели аплодисменты. Купол давно забытых эмоций, чувств, переживаний накрыл его. Он тяжело сглотнул.
Этого не может быть. Этого просто не может быть
Эрвин помнил свою первую серьезную награду. Он получил «Золотой глобус» как Новая звезда года. Две тысячи тринадцатый. Нет. Четырнадцатый год. Он вышел на сцену. Всего три минуты. Но он был готов.
Казалось, он должен был уже забыть эти слова, но вот секунда – и они снова четко звучали в голове.
Он верил, что мир находится на расстоянии одного фильма до изменений.
Один фильм, и люди задумываются о судьбе кого-то, кто живёт на другой стороне планеты. Один фильм, и люди понимают, что ненависть была излишней. Один фильм, и человек может поверить в себя. Один фильм – и он находит свою мечту. Один фильм, который кому-то спасает жизнь.
Один нужный, правильный фильм в правильный час – и мир меняется. И люди слышат. Верят.
Ведь если одна киноплëнка длинною в два часа сможет тронуть хотя бы одного человека; если этот человек просто задумается о чëм-то, что раньше никогда не приходило ему в голову – это всё, что нужно. Это настоящая победа.
Достигать человеческих душ – истинная задача актёров.
Эрвин втайне до сих пор гордился той речью.
И Леви видел её.
Леви помнил её дословно.
Эрвин открыл глаза – и наткнулся на чужой взгляд. Его собеседник всё ещё сидел на противоположной стороне кровати. Не двигался. Не говорил. Только смотрел так, что душу выворачивало наизнанку.
Леви фактически признался, что стал актёром из-за него.
Эрвин глубоко вдохнул. Закружилась голова.
Он знал, что обещал подождать до окончания съёмок. Он знал, что поспешность могла дорого обернуться.
Но уже было всё равно. Было поздно.
Леви Аккерман залез ему под кожу. Свернулся электрическим угрëм под ребрами и раздавал попеременные удары тока. Именно поэтому его, Эрвина сердце так барахлило.
– Можно я… – голос дрожал, – поцелую тебя прямо сейчас?
Леви не ответил. Поднялся на колени, сократил расстояние, сжал рукой его затылок, дёрнув к себе. И – поцеловал.
Его губы были тёплыми и мягким, со вкусом зелёного чая. Одним прикосновением выбили из лёгких весь воздух. Чужой тихий вздох прошёл мурашками по спине. Эрвин зажмурился и обхватил лицо Леви ладонями, удерживая на месте. Каждая секунда была вечностью, но также – пролетала слишком быстро.
Отчаянный танец, похожий на предсмертную агонию. Что-то настолько прекрасное, что на это становилось невозможно смотреть.
Поцелуй был неаккуратным, резким. Они не могли найти один ритм, не могли остановиться. Леви покачнулся вперед и сел на его бедра, придавив тяжестью и жаром тела. Он двигался непредсказуемо и отчаянно, будто пытался оставить на губах Эрвина свой отпечаток. Он кусал, облизывал губы, тянулся к чужому языку. Они бились зубами и продолжали с новой силой. Неприятно, глупо, неловко. Эрвину было плевать. Он сжимал в руках человека, который зажигал что-то внутри его так, как не делал никто. Так, как не горело никогда. С этим огнём он мог спалить весь мир. Или спасти это.
Это было невыносимо.
Эрвин тяжело вздохнул и с усилием отстранил Леви, удержав того на расстоянии нескольких сантиметров.
Его тело теряло контроль. Кажется, его никогда так не вело от простого поцелуя.
Леви громко дышал. Его пальцы крепко сжимали заднюю сторону шеи – почти больно. Тонкие губы покраснели от поцелуя. В ушах звучал лишь собственный пульс.
Им нужно было остановиться. Просто чтобы не сойти с ума.
Леви, словно прочитав его мысли, недовольно нахмурился и медленно подался вперёд. Их губы снова соприкоснулись, но на этот раз намного нежнее, осторожнее, даже целомудренно.
Эрвин подумал, что готов сдаться.
Леви вжимался в него твердой грудиной, рёбрами, давил, теснил, схлопывал над головой ловушку из собственного запаха. Эрвин поцеловал его в ответ – так же нежно.
Грудь болела от невидимого ножа, который проламывал ребра и выкручивал легкие. Его загнали аккурат между четвертым и пятым с левой стороны. Леви вырывал из него сердце.
Эрвин заставил себя вернуться в реальность:
– Нас ждут на собрании.
Леви отстранился почти мгновенно, словно по приказу. Оглядел его поплывшим взглядом. Кивнул. Вытер тыльной стороной ладони губы. Сразу же захотелось их вновь поцеловать.
Эрвин продолжал считать.
Попытка номер пятьдесят три не целовать Леви Аккермана. Провальная.
Наконец-то.
Затем Леви слез с кровати. Отряхнулся. Забрал сценарий. Сказал, как ни в чем не бывало:
– Пошли, пока Елена не расстреляла мой трейлер из танка.
Эрвин поднялся следом. Голова полнилась белым туманом. От подскочившего давления дрожали руки.
Он понял ещё одну вещь.
Он сам оказался на расстоянии всего одного фильма от Леви Аккермана.
