Трамадол и пицца

Капулетти. Несколько дней спустя. День. Алиса проснулась от того, что сердце колотилось где-то в горле. Она лежала на узкой кровати и смотрела в потолок. Пятно Австралия смотрело в ответ — желтоватое, расплывчатое, с очертаниями, которые она придумала много месяцев назад. Тогда это казалось важным — давать имена пятнам на потолке. Теперь просто точка, на которую можно смотреть, чтобы не думать. Последние дни слились в один тягучий кошмар. Она постоянно прокручивала в голове тот вечер в переулке — прикосновения, голоса, слова «открой рот». Они въелись в память, как шрамы на руках. Теперь они приходили по ночам. Во сне она снова чувствовала те руки. Слышала тот смех. Просыпалась в холодном поту, с колотящимся сердцем, и долго смотрела в темноту, уговаривая себя дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сегодня она проснулась и поняла: так больше нельзя. Нужно больше ваты. Нужно, чтобы ушло все. Она села на кровати. Тело ломило — спина, шея, ноги. Каждая мышца ныла, будто по ней ночью прошлись. Она не помнила, чтобы падала или ударялась. Просто тело устало. Просто оно не справлялось. Тумбочка. Пакет. Три упаковки. И две уже пусты. Она достала две таблетки. Потом, подумав, еще две. Четыре. Четыре сразу. Руки тряслись, когда она запивала их теплой водой из бутылки. Вода была противной, застоявшейся, но другой не было. Глотать пришлось с усилием — горло сжималось, не хотело принимать. Мир начал плыть сразу. Сначала — легкое головокружение. Потом — тепло в груди. Потом — стены задышали, звуки стали далекими, тело налилось тяжелым, чужим теплом. Слишком много. Она знала это. Но остановиться уже не могла. Сегодня воскресенье. Школы нет. Можно просто сидеть и ждать, когда все пройдет. Алиса сидела на кровати, глядя в стену, и ждала. Но мир не переставал плыть. Он растекался, как акварель по мокрой бумаге. Комната Алисы. 15:47. Солнце за окном двигалось медленно. Алиса не следила за временем — оно потеряло смысл. Она просто сидела, иногда ложилась, иногда вставала и ходила по комнате — три шага туда, три обратно. Потолок. Стена. Окно. Дверь. В холодильнике пусто. Она знала это, но не могла заставить себя выйти. Голод приходил волнами — то тупой, ноющий, то исчезал совсем. К вечеру он победил. Она оделась — водолазка, худи, бинты. Все как всегда. Бинты мотала долго, пальцы не слушались, витки ложились криво, но кожу закрыли. Этого достаточно. В зеркало не смотрела. Вышла на улицу и начала считать шаги. Четыре. Пять. Шесть. На седьмом сбилась. Пыталась начать заново — и снова сбилась. Цифры разбегались, путались, исчезали. Алиса шла, держась за стены, и чувствовала, как мир качается под ногами. Асфальт то поднимался, то опускался. Фонари плыли. Хорошо, что темно. Хорошо, что никто не видит. У входа в круглосуточный магазин она остановилась, чтобы перевести дух. Прислонилась к стене, закрыла глаза. Надо зайти. Надо купить хоть что-то. Хлеб. Воду. Что угодно. — О, смотри, это та русская из параллельного! Привет! Алиса замерла. Голоса были слишком громкими, резали уши. Она повернулась медленно, как в воде. Две девочки. Милые, улыбчивые. Кристина — высокая блондинка, с идеальными волосами и яркой улыбкой. Вика — пониже, с короткой стрижкой и хитрым прищуром. Они учились в той же школе. Всегда в центре внимания, всегда в компании, всегда с улыбками. Алиса никогда с ними не общалась. — Ты Алиса, да? — Кристина подошла ближе, заглянула в лицо. — Ты такая бледная. С тобой все ок? — Нет… Мне домой… — голос прозвучал слабо, как у больной. — Да ладно тебе! — Вика взяла ее под руку. Прикосновение было теплым, неожиданным. Алиса дернулась, но Вика держала крепко. — Пойдем с нами, развеешься! Мы тут в одно место идем, там клево. — Я не могу… Я… — Можешь-можешь, — Кристина взяла ее под другую руку. — Посидишь с нами, выпьешь колы. Ты же дрожишь вся. Замерзла? Алиса действительно дрожала — мелко, непрерывно. То ли от передоза, то ли от холода, то ли от страха. Она уже не понимала. Они потащили ее, не слушая возражений. Алиса пыталась вырваться, но сил не было. Ноги еле переставлялись, и только чужие руки держали, не давая упасть. Часть ее, самая слабая, шептала: может, они правда добрые? Может, сегодня будет по-другому? Может, можно просто посидеть с кем-то, как нормальные люди? Она позволила увести себя в темноту. Клуб "Lumen". 21:30. Неоновая вывеска переливалась розовым и голубым. "Lumen" — "Свет". Красивое название. Обещание чего-то хорошего. Кристина повела их не к главному входу, а во двор, к черной железной двери. — Здесь потише, — сказала она. — Там вечно очередь. Алиса понимала, что это неправильно. Где-то глубоко, в той части сознания, что еще не утонула, билась тревога. Маленький колокольчик звенел: не надо, не ходи, вернись. Но тело не слушалось. Она шла, потому что ее вели. Черный вход. Узкий коридор. Лестница вниз. Пахло сыростью и сладковатой химией. Музыка нарастала — тяжелый бас бил в грудь, в такт пульсу. Бух. Бух. Бух. Внутри было темно и дымно. Разноцветные огни выхватывали лица — молодые, красивые, улыбающиеся. Пахло алкоголем, сигаретами и чем-то еще, сладким и приторным. Алиса узнала этот запах — отчим иногда приходил домой с таким. Трава? Что-то сильнее? За столиком в углу сидели парни. Трое. Чисто одетые, ухоженные. Светлый свитер, джинсовая куртка, кепка. Улыбались. — О, девочки пришли! — парень в светлом свитере встал, улыбнулся. У него были ямочки на щеках. — А это кто с вами? — Это Алиса, русская, из параллельного. — Кристина усадила ее на мягкий диван. Алиса попыталась встать. Язык не слушался. Она открыла рот — и ничего не сказала. — Сиди, сиди, — Вика надавила ей на плечо. — Расслабься. Сейчас выпьешь — легче станет. Перед ней поставили стакан. Красивый, высокий, с трубочкой и долькой лимона. Напиток был сладким, фруктовым. Почти не чувствовалось алкоголя. Алиса пила. Потому что хотела пить. Потому что отказываться было слишком сложно. Потому что сладкое было приятным на пересохшем горле. Второй стакан. Третий. — Молодец, — гладили по голове. — Видишь, все хорошо. Потом — таблетка. Чья-то рука протянула маленькую белую пилюлю. — Это просто витаминка, для настроения, — голос мягкий, успокаивающий. — Все тут такое принимают. Весело. Алиса мотнула головой. Слабо, неуверенно. — Ну открой ротик, — Вика поднесла таблетку к ее губам. — Ты же хочешь повеселиться? Ты же для этого пришла? Слово «открой» ударило током. Алиса на секунду вынырнула из ваты — и увидела лица. Улыбающиеся. Добрые. Внимательные. Они знают. Они видят. Они видят пустые глаза, видят дрожащие руки, видят бинты, выглянувшие из-под рукава. Им все равно. Им даже нравится. Рот открылся сам. Таблетка растаяла на языке. Сладкая, с горьковатым послевкусием. Очередной глоток, чтобы запить. Кто-то гладил по плечу. — Умница, — шепнула Вика. — Вот видишь, как хорошо. Дальше — провалы. Музыка то громче, то тише. Лица плывут, меняются. Кто-то ведет ее танцевать — руки на талии, теплое дыхание на шее. — Какая послушная… — Просто прелесть… Кто-то гладит по голове, поправляет волосы. Это приятно. Тепло. Алиса улыбается — криво, неловко, первый раз за долгое время. Улыбка выходит странной, но ей все равно. Очередной стакан. Она уже не понимает, что пьет. Провал. Темнота. Рывок. Алиса пришла в себя рывком, будто вынырнула из ледяной воды. Сидела в углу дивана. Голова кружилась так, что тошнило. Рядом — Вика с парнем в светлом свитере. Они целовались, жадно, не стесняясь. Его рука была у нее под футболкой. Она смеялась, запрокинув голову. Алиса попыталась встать. Ноги не держали. Мышцы отказали — просто вата, просто ничего. Ее тут же толкнули обратно. — Куда? — парень в кепке был рядом. Обнимал за плечи. — Сиди, сейчас еще принесут. Тебе же хорошо? — Хорошо, — шепнула Алиса. Голос был чужим, далеким. И правда было хорошо. Тепло. Плыло. Страха не было. Только вата. Парень гладил ее по руке. Пальцы залезли под рукав, наткнулись на бинты. На секунду замерли. — Ого, а это что? Ты резалась? Алиса молчала. — Бедная, — он не убрал руку. Наоборот, гладил бинты, сжимал запястье. — Тебе, наверное, больно было. Я понимаю. Иногда так хочется все остановить. Алиса кивнула. Слезы потекли по щекам — она даже не заметила. Они просто были, теплые, соленые. — Не плачь, — он вытер слезы большим пальцем. — Теперь все будет хорошо. Ты с нами. Мы хорошие, правда. Он гладил ее по щеке, по шее. Пальцы скользнули под воротник водолазки. Теплые. — Тебе нравится? Алиса не знала. Ей было все равно. Только тепло осталось. — Нравится, — шепнула она. Так легче. Так безопаснее. Парень улыбнулся. Переглянулся с друзьями. Кристина и Вика смотрели на них и улыбались. — Здесь шумно, — сказал он. — Поехали ко мне? Там тихо, музыку включим. Я тебе фильм хороший покажу. Отдохнешь по-настоящему. Алиса смотрела на него. Лицо плыло, но улыбка была видна. Добрая. Заботливая. — Ты проводишь? — Конечно, — он поднял ее, придерживая за талию. — Я о тебе позабочусь. Она позволила вести себя к выходу. Ноги не слушались, но он держал крепко. Тепло. Безопасно. Кристина махнула рукой: — Пока, Алиса! Завтра расскажешь! Вика засмеялась. Дверь закрылась. Чужая квартира. Время неизвестно. Алиса плохо помнила дорогу. Обрывки — машина, теплое сиденье, рука на колене. Рука была тяжелой, горячей, сжимала бедро сквозь джинсы. Алиса чувствовала это сквозь вату — не больно, просто… Присутствие. Чужое тело рядом. Чужие пальцы. — Скоро приедем, — говорил голос. — Ты молодец, что согласилась. Она хотела ответить, но язык не слушался. Только кивнула. Лица за окном, огни, темнота. Потом лестница, ступеньки, лифт. Кто-то вел ее, поддерживал, говорил что-то ласковое. — Осторожно, здесь порог. — Сейчас, сейчас, уже пришли. Потом — дверь, щелчок замка, темнота. Квартира пахла незнакомо — мужским одеколоном, табаком, чем-то еще, чужим. Теплый воздух. Мягкий свет включился не сразу — сначала темнота, потом тусклый свет торшера в углу. — Садись, — его руки опустили ее на диван. Мягко, глубоко, можно утонуть. Алиса сидела и смотрела в одну точку. Стена плыла. Теплая комната внутри звала — уйти, спрятаться, исчезнуть. Она почти ушла. Но его руки вернули ее. Он сел рядом. Слишком близко. Колено касалось ее колена. Рука легла на плечо, сжала. Большим пальцем провел по ключице — медленно, изучающе. — Ты очень красивая, — сказал он. Голос был близко, у самого уха. — Такая… Спокойная. Мне нравится. Алиса молчала. Смотрела в стену. Его пальцы скользнули по шее. Погладили кожу под ухом. Потом — поцелуй. Теплый, влажный, прямо туда, где билась жилка. Алиса вздрогнула. Тело отреагировало раньше, чем мозг. Мурашки побежали по спине, волосы встали дыбом. Дыхание сбилось — на секунду, на выдох. Он почувствовал это. — Нравится? — шепнул он в шею. Она не ответила. Она вообще не знала, что ответить. Он целовал ее шею дальше — медленно, смакуя. Губы скользили по коже, оставляя влажные дорожки. Язык коснулся того места, где пульс — и Алиса снова вздрогнула, выгнулась невольно, будто от удара током. Тело жило своей жизнью. Она — нет. Пальцы теребили край водолазки — не снимая, просто гладили ткань, дразнили. Запускали под нее кончики пальцев, касались кожи на животе — и убирали. — Какая ты теплая, — шептал он. — Мягкая. Рука скользнула под водолазку полностью. Горячая ладонь легла на холодный живот. Алиса выдохнула — резко, будто ее ударили. Мышцы напряглись под его рукой. — Тсс, — он поцеловал ее в висок. — Расслабься. Все хорошо. Она попыталась. Тело не слушалось — оно то напрягалось, то обмякало, то дрожало. Он гладил живот, бока, поднимался выше — и останавливался, не доходя до груди. Играл. Алиса чувствовала это сквозь вату — его игру, его контроль. Ей было все равно. И не все равно одновременно. Где-то глубоко, в той части, что еще не утонула, билось отвращение. Но оно было далеко, приглушенное, неважное. Он наклонился и поцеловал ее в губы. Нежно сначала. Потом глубже, настойчивее. Язык скользнул внутрь. Алиса не отвечала — просто позволяла. Тело было ватным, чужим. Она чувствовала его язык, его слюну, его дыхание — и никак не могла заставить себя пошевелиться. Он отстранился, посмотрел в глаза. — Ты здесь? — спросил он. — Не знаю, — прошептала Алиса. Он усмехнулся. — Ничего. Я побуду здесь за нас двоих. Руки снова легли на нее. Расстегивали водолазку — медленно, пуговица за пуговицей. Губы касались открывающейся кожи. Грудь. Ключицы. Плечи. Каждое прикосновение губ отзывалось дрожью. Алиса чувствовала, как кожа покрывается мурашками, как соски твердеют под тканью майки, как дыхание сбивается, становится поверхностным. Тело предавало. Оно отвечало. А она — нет. Водолазка упала на пол. Он замер, увидев бинты. Они обматывали предплечья, поднимались выше, скрывали все. — Ты вся в бинтах, — сказал он. — Как раненая птица. Алиса молчала. Он потянул край бинта. Размотал один виток. Потом другой. — Дай посмотреть. Она не сопротивлялась. Бинты упали на пол. Белые шрамы открылись — паутина, карта боли, каждый путь в никуда. Он смотрел долго. Потом провел пальцем по самому длинному, от локтя почти до запястья. — Больно было? — Не помню. Он наклонился и поцеловал шрамы. Губами, осторожно, будто они могли болеть. Языком — по белому рубцу, самому старому. Алиса смотрела на его макушку сверху и не понимала, что чувствовать. Никто никогда не целовал ее шрамы. Никто никогда не видел их так. Это было странно. Это было почти нежно. Но это не отменяло того, что будет дальше. Он поднял голову. — Тебя никто не трогал так, да? — спросил он. — Как надо. Как хочется. Алиса покачала головой. — Я буду первым, — сказал он и поцеловал ее снова. Дальше — опять провалы. Но теперь — с ощущениями. Обрывки, вспышки, всплески. Его руки везде. На талии, на бедрах, на груди. Пальцы сжимают, гладят, щиплют. Алиса чувствует каждое прикосновение — сквозь вату, сквозь толщу воды, сквозь все. Тело отвечает. Оно выгибается, когда он кусает шею. Оно вздрагивает, когда он проводит языком по позвоночнику. Из горла вырывается звук — не то стон, не то всхлип. Она не контролирует это. — Какая ты… — шепчет он. — Чувствуешь? Она чувствует. Все. Слишком много. Его губы на груди. Язык. Зубы. Легкий укус — и тело прошивает током, сводит мышцы, заставляет выгнуться. Она слышит свой голос — чужой, хриплый. — Молчи, не надо слов… Его тело прижимается к ней — горячее, тяжелое, чужое. Руки сжимают бедра. Пальцы впиваются в кожу, оставляя следы. Он входит в нее. Боль. Резкая, острая, разрывающая. Алиса вскрикивает — коротко, глухо. Слезы брызгают из глаз. — Тсс, — шепчет он, не останавливаясь. — Сейчас пройдет. Она чувствует каждое движение. Каждый толчок. Боль то утихает, то накатывает снова. Тело перестает слушаться — оно просто принимает, просто терпит. Алиса уходит. В теплую комнату. В темноту. Туда, где нет тела, нет боли, нет его. Но краем сознания она все еще здесь. Чувствует его дыхание над ухом, его шепот, его руки. — Ты как сон, — говорит он. — Как будто тебя нет. — Меня нет, — шепчет она. — Тем лучше. Последнее, что она помнит — его губы на своей шее, укус, от которого по телу прошла судорога, и шепот: — Вот так… Вот так, хорошая… Потом ничего. Пробуждение. Время неизвестно. Алиса не знала, сколько прошло времени. Она открыла глаза в темноте. Лежала на чужой кровати, голая, укрытая чужим одеялом. Рядом кто-то дышал — ровно, глубоко, спал. Тело болело. Везде. Ноющая, тупая боль внизу живота — тянущая, чужая, глубокая. Ссадины на запястьях — от чего? Не помнила. Шея саднила — там, где он кусал. Грудь — там, где он сжимал. Бедра — там, где остались синяки от его пальцев. Она провела рукой по животу. Кожа горела. Все горело. Голова раскалывалась. Сухость во рту — язык будто наждачный. Тошнота подступала к горлу. Она медленно села. Голова закружилась так сильно, что пришлось зажмуриться и переждать. Мир качался, плыл, не хотел застывать. В комнате было темно, только свет фонарей пробивался сквозь щель в шторах. Полоски света на полу. На них — ее одежда. Водолазка, джинсы, бинты. Алиса сползла с кровати. Ноги не слушались — подкосились сразу, и она упала на колени. Боль отдалась в ссадинах, внизу живота, во всем теле. Она закусила губу, чтобы не застонать. Губа тоже была разбита? Нет, просто прикусила сильно. На четвереньках доползла до одежды. Пальцы дрожали так сильно, что пуговицы не застегивались. Пришлось дышать, ждать, пробовать снова. Тряска не проходила. Руки будто чужие. Водолазка налезла криво. Бинты — она не помнила, как их заматывать, просто накрутила как попало, виток за витком, кое-как закрывая шрамы. Парень не просыпался. Дышал ровно, иногда всхрапывал. Алиса посмотрела на него. В темноте не видно лица. Просто силуэт. Просто человек, который сделал это с ней. Она не чувствовала ничего. Ни злости, ни ненависти. Только пустоту. Она нашла выход. Дверь не была заперта. Алиса выскользнула в коридор, прикрыла за собой, спустилась по лестнице. Каждый шаг отдавался болью. Каждая ступенька — эхо внизу живота. Она держалась за перила, считала. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Первый этаж. Дверь на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Улица. Время: 4:47. Ночь. Холодно. Тишина. Город спал. Только редкие машины проезжали где-то далеко. Фонари горели желтым, отбрасывали длинные тени. Алиса была одной из них — тенью, которая забыла упасть. Капюшон она не надела. Забыла. Или просто не было сил его поднять. Она пошла, считая шаги. Один. Два. Три. На четвертом сбилась. Попыталась снова. Пять. Шесть. Семь. Где-то на десятом она поняла, что плачет. Беззвучно, не чувствуя слез. Они просто текли по щекам, и ветер делал их холодными. Ледяные дорожки на коже. Она шла домой, считала шаги, плакала и думала о том, что сегодня произошло. Она не помнила почти ничего. Но тело помнило. Оно болело везде. Переулок. Время: 5:12. Алиса не знала, как оказалась здесь. Тот самый переулок. Где она впервые увидела красный плащ. Фонарь горел тускло, мигал. Граффити с клоуном все еще было на стене — «You laugh, you lose». Краска облупилась, но надпись читалась. Клоун ухмылялся, как тогда. Алиса остановилась. И тут же ноги подкосились. Она не упала — просто сползла по стене, села прямо на асфальт, прижалась спиной к холодному кирпичу. Холод пробирал сквозь одежду, но это было даже приятно — отвлекало. Сил не было. Вообще. Ни на что. Она сидела и смотрела в пустоту. Слезы все еще текли — она уже не замечала. Шея болела там, где он кусал. Водолазка сползла, открывая следы. Тело ныло, пульсировало болью. Капюшон так и висел на спине. Она не надела его. — Алиса? Голос был тихий. Не удивленный. Скорее — настороженный. Она подняла глаза. В двух метрах стоял Данте. Красный плащ. Белые волосы. Меч за спиной. В руке — пакет из круглосуточного магазина. Он шел домой. Просто шел мимо. Алиса смотрела на него и молчала. Он смотрел на нее. И видел все. Пустые глаза. Мокрое лицо. Растрепанные волосы. Водолазку, воротник которой был растянут. И шею — всю в темных пятнах. Засосы. Укусы. Следы. Данте замер. Секунду он просто стоял. Потом медленно подошел и опустился на корточки перед ней, оказавшись на одном уровне. — Ты где была? — спросил он. Голос спокойный, но в глазах что-то изменилось. То, что он обычно прятал за скукой и ленью. Алиса молчала. — Алиса. Ты слышишь меня? — Да, — прошептала она. Голос был чужим. Хриплым. Пустым. Данте смотрел на ее шею. На следы. Потом перевел взгляд на лицо, на глаза, на то, как она дрожит — мелко, непрерывно, всем телом. — Кто это сделал? Алиса покачала головой. — Не помню. — Совсем? — Он был добрый, — сказала она. — Он говорил, что позаботится. Данте закрыл глаза на секунду. Выдохнул. Когда открыл, в них не было злости. Только усталость. И что-то еще — теплое? — Алиса, — сказал он тихо. — Добрые не оставляют таких следов. Она посмотрела на него. Впервые — не сквозь, а прямо. В его синие глаза, в которых не было жалости. Только что-то другое. Понимание? — Я не знала, — прошептала она. — Я думала… Что они были добрые. Девочки. Они позвали меня. Они сказали, что я отдохну. — Девочки? — Из школы. Они улыбались. Они… Они гладили меня по голове. Данте смотрел на нее долго. Очень долго. — Ты пила что-то? — спросил он. — Принимала что-то, кроме своих таблеток? — Они дали таблетку. Витаминку. И много выпивки. Я не помню. Я почти ничего не помню. Данте кивнул. Будто ожидал этого. — Пэтти видела тебя сегодня? — Нет. — Хорошо. Он помолчал. Потом протянул руку — ту самую, которой убивал демонов, которой держал меч. — Вставай, — сказал он. — Я провожу тебя домой. Алиса смотрела на его руку. Вспоминала, как он уже делал так. В том же переулке. Когда она была на коленях. — Ты снова меня спасаешь, — сказала она. — Нет, — Данте покачал головой. — Я просто иду рядом. Ты сама идешь. Я только рядом. Она взяла его руку. Ладонь была теплой, широкой, надежной. Он помог ей встать. Она покачнулась — он придержал за плечо. И они пошли. Медленно. Алиса еле переставляла ноги, но шла. Данте не торопил, не спрашивал больше ничего. Просто был рядом. Красный плащ горел в темноте. Алиса смотрела на него и думала, что красный — это не только цвет опасности. Это еще цвет жизни. И тепла. — Ты не надела капюшон, — сказал Данте. — Не смогла. — Я заметил. Он помолчал. Потом достал из кармана что-то — оказалось, запасная резинка для волос, смешная, с маленьким плюшевым мишкой. — Пэтти оставила, — сказал он. — Везде их раскидывает. Держи. Алиса взяла резинку. Посмотрела на мишку. Маленькие черные глазки-бусинки смотрели в ответ. — Глупая, — сказала она. — Ага. — Милая. — Тоже да. Она попыталась убрать волосы, чтобы не лезли в лицо. Руки тряслись. Резинка выпала. Данте нагнулся, поднял. Протянул обратно. — Я не могу, — прошептала Алиса. — Руки… — Знаю. Он взял резинку. Осторожно собрал ее волосы — неловко, явно впервые в жизни делая это — и кое-как завязал хвост. Кривой, растрепанный, но волосы больше не падали на лицо. — Готово, — сказал он. — Как умею. Алиса дотронулась до хвоста. Потом до шеи — там, где следы. — Они видны? — спросила она. — Да. — Мне стыдно. — Не надо, — Данте посмотрел на нее. — Стыдно должно быть тем, кто это сделал. Не тебе. Ты просто не смогла отказаться. Это не преступление. Алиса молчала. Они дошли до ее подъезда. Рассвет уже начинался — небо на востоке светлело, становилось серо-голубым. — Справишься? — спросил Данте. — Да. Лестница. Я считаю ступеньки. — Хороший способ. Она стояла на пороге, смотрела на него. Красный плащ, кривой хвост, собранный его руками, следы на шее, которые он видел и не отвернулся. — Данте? — М? — Я… Я не знаю, что делать. Он посмотрел на нее долго. Потом сказал: — Завтра просто живи. Не думай о том, что было сегодня. Просто живи. Ешь, пей, считай шаги. А когда будет легче — приходи к нам. Пэтти будет рада. Она о тебе спрашивала. — Она хорошая, — сказала Алиса. — Да. Лучше меня. — Ты тоже, — прошептала Алиса. — Ты тоже хороший. Данте усмехнулся. — Не говори никому. Репутацию испортишь. Он развернулся и пошел в темноту. Красный плащ исчез за углом. Алиса стояла у подъезда, смотрела вслед, потом открыла дверь и начала подниматься. Один. Два. Три. Четыре. Ступеньки слушались. Счет возвращался. Комната Алисы. 5:34. Она сидела на кровати и смотрела на резинку с мишкой. Маленький плюшевый зверек лежал на ладони. Глупый. Добрый. Красный? Нет, мишка был коричневым, но резинка — красная. Как плащ. На стене висело маленькое зеркало. Алиса встала, подошла, посмотрела на себя. Шея была в темных пятнах. Следы. Она провела по ним пальцем. Кожа саднила, но было не больно. Просто следы. Она стянула водолазку. Посмотрела на грудь — там тоже были следы. Синяки от пальцев. Красные отметины от губ. Повернулась боком — на бедрах темнели отпечатки. Пальцы. Он сжимал сильно. Она смотрела на себя и не узнавала. Это тело — не ее. Это случилось не с ней. С кем-то другим. Но оно болело. Оно помнило. Волосы были собраны в кривой хвост. Она не распускала его. Она посмотрела в глаза своему отражению. Серо-голубые. Уставшие. Красные от слез. Под глазами — тени. — Ты здесь, — сказала она. — Ты жива. Ты считаешь шаги. Отражение молчало. Но впервые за долгое время Алиса не отвернулась. Она просто стояла и смотрела. В руке теперь была резинка с мишкой. Красный цвет. Теплый. За окном начинался рассвет. Серый, бледный, но все же свет. 5:34 утра. Алиса села на кровать, прижала мишку к груди и закрыла глаза. Она не считала шаги, чтобы заснуть. Она просто сидела и слушала тишину. Снаружи. Не внутри.