Трамадол и пицца

Понедельник, 7:23 утра. Офис «Devil May Cry». Данте проснулся от того, что кусок пиццы прилип к щеке. Он лежал в кресле — ноги на журнальном столике, голова запрокинута, шея затекла так, что повернуть было больно. Во рту было сухо, в глазах песок, веки слипались. Он не ложился спать по-настоящему уже… Сколько? Два дня? Три? Неважно. Он отлепил пиццу от лица, посмотрел на нее. Сыр застыл, колбаса съежилась, край откусанного куса торчал неровно. Холодная. Как и все в этом городе по утрам. Пэтти уже ушла в школу. Ее рюкзак исчез с вешалки, плед с единорогами аккуратно сложен на диване — уголок к уголку, как она любила. Восемь лет. Маленькая еще, а уже научилась быть тихой по утрам — чтобы не будить его, чтобы не злить. Хотя он никогда не злился. Просто не умел показывать, что ему не все равно. Данте сидел в кресле и смотрел в потолок. Там было пятно. Старое, желтоватое, похожее на карту неизвестной страны. Он никогда не давал ему имени. В отличие от той девчонки. Алиса. Она всплыла в голове сама — не спросила, не постучалась. Просто появилась: бледное лицо, пустые глаза, шея в темных пятнах. И слова: «Он был добрый. Он говорил, что позаботится». Данте закрыл глаза. Он видел много дерьма в этом городе. Демонов, которые жрали людей. Людей, которые были хуже демонов. Трупы, кровь, отчаяние. Но эта девчонка… Она была другой. Она не кричала, не плакала, не просила о помощи. Она просто уходила внутрь себя, в ту самую «теплую комнату», о которой рассказала. И оставляла снаружи пустое тело. Данте встал. Пицца упала на пол. Он не поднял. Подошел к холодильнику, открыл. Внутри — три банки колы, пакет молока с истекшим сроком (понюхал — прокисло), чей-то носок (снова, как он туда попадает?) и коробка с новой пиццей. Он достал кусок, откусил. Безвкусно. Он прожевал и выплюнул в раковину. Кусок теста шлепнулся в металлическую мойку. — Черт, — сказал он вслух. Никто не ответил. Понедельник, 16:45. Офис «Devil May Cry». Данте полировал меч. Просто чтобы занять руки. Лезвие было острым, но он все равно водил точильным камнем, слушал мерный скрежет металла, смотрел на искры и пытался не думать. Не получалось. Пэтти влетела в офис как ураган. Рюкзак слетел с плеча и шмякнулся на пол, из него выкатилась пенал. Куртка повисла на спинке стула — один рукав длиннее, другой короче. Сама она плюхнулась на диван и выпалила, даже не поздоровавшись: — Данте! Я сегодня ту девочку видела! Русскую! Он замер. Точильный камень остановился. — Ну? — спросил он как можно равнодушнее. — Она в столовой стояла! За едой! Очередь была, и она стояла такая бледная, еще бледнее, чем всегда. А потом — бац! — и упала. Прямо на пол. Поднос грохнулся, еда разлетелась, все обернулись, а она лежит. Пэтти говорила быстро, захлебываясь словами, руками показывала, как все было. — И никто не подошел! Никто! Просто стояли и смотрели. Я хотела подбежать, но учительница меня остановила, сказала, что скорая уже едет. А скорая не ехала. Она сама очнулась через минуту. Села, посмотрела по сторонам такими… Пустыми глазами… И ушла. Даже еду не взяла. А поднос так и остался на полу. Данте молчал. Точильный камень лежал на столе неподвижно. — Может, она просто голодная, — сказал он наконец. — Данте! — Пэтти посмотрела на него с возмущением. — Ей шестнадцать, она в обморок упала! Посреди столовой! Люди на нее смотрели, а она даже не моргала! У нее глаза были как… Она запнулась, подбирая слово. — Как у мамы, когда папа ушел, — закончила она тихо. Данте перевел взгляд на окно. За ним горели огни Капулетти. Где-то там, в одной из этих коробок, сидела девочка с пустыми глазами. — Она худая очень, — продолжала Пэтти. — Я когда мимо проходила, видела ее руки. Они тонкие, как веточки, и синие вены прямо под кожей видны. И она вся дрожит. Постоянно. Я замечала — даже когда стоит просто в очереди, у нее руки трясутся. — Ты за ней следишь? — Нет! — Пэтти покраснела до корней волос. — Просто… Просто она в параллельном классе. Мы иногда в коридоре встречаемся. Она всегда вдоль стенки идет, голову в плечи вжимает. На нее смотреть страшно. Данте встал, подошел к холодильнику. Достал колу, открыл, сделал глоток. Вкуса не почувствовал. Шипучая жидкость просто провалилась в горло. — Она не голодная, — сказал он, не оборачиваясь. — Это другое. — А что? — Не знаю. Пэтти молчала. Потом спросила тихо: — Ты сходишь к ней? Проверишь? Данте обернулся. Посмотрел на нее — на эту маленькую восьмилетнюю девочку, которая уже столько видела, но все еще верила, что можно помочь. — Не мое дело, — сказал он. — Она сама по себе. Пэтти опустила глаза. Сжалась на диване, стала еще меньше. — Понятно, — сказала она и ушла в свою комнату. Дверь закрылась тихо, но отчетливо. Данте остался один. Смотрел в окно, пил колу и думал о том, что его голос звучал неубедительно даже для него самого. Ночью он не спал. Сидел на крыльце офиса, курил (хотя не курил обычно), смотрел на окна ее дома. Двадцать три, третий этаж, крайнее окно. Тусклый желтый свет горел всю ночь. Не мигал, не гас. Данте думал о том, что она сказала тогда в переулке. «Он был добрый. Он говорил, что позаботится». Как можно быть таким слепым? Как можно не видеть, что добрые не оставляют следов на шее? А уж тем более добрые не спят с несовершеннолетними. Он вспомнил свои слова: «Здесь еще и живут». А она? Она живет? Или просто существует, считает шаги и ждет, когда таблетки кончатся? В три часа ночи свет в ее окне погас. На минуту. Потом зажегся снова. Данте выдохнул. Сам не заметил, что задерживал дыхание. Свет горел до утра. Данте так и не лег. Среда, 15:20. Где-то в Капулетти. Данте убил демона. Мелкого, слабого, каких-то пару минут возни. Меч вошел в плоть, черная кровь брызнула на асфальт, тело растворилось в дыму, оставив после себя только вонь серы. Рутина. Он вытер лезвие тряпкой, сунул меч за спину и пошел дальше. Надо было забрать заказ у Моррисона, потом заскочить в магазин за пиццей, потом… Мысли вернулись к ней. Он вспомнил, как она сидела на коленях в переулке. Как открыла рот, потому что так было легче. Как смотрела сквозь него, когда он пытался до нее достучаться. Она не просила о помощи. Ни разу. Но может, те, кто сломан сильнее всего, просто разучились просить? Данте тряхнул головой, отгоняя мысли. Нашел заказ, забрал конверт с деньгами, пошел в магазин. Купил три пиццы — две с пепперони, одну с грибами. Домой пришел, когда уже стемнело. Пэтти ждала на диване. Смотрела телевизор, но глаза были не на экране — она пялилась в одну точку и даже не моргала. — Данте, — сказала она, не оборачиваясь. — Она опять упала сегодня. Он замер с пиццей в руках. — На большой перемене. Прямо в коридоре. Я шла мимо и видела. Она шла, шла, а потом ноги подкосились — и она села на пол. Потом легла. Лежала и смотрела в потолок. Глаза открыты, а она не двигалась. Пэтти наконец повернулась. — Учителя вызвали медсестру. Та пришла, померила давление, сказала, что все нормально, просто давление низкое. Какое нормально, Данте? Она белая как мел была! Губы синие! Медсестра сказала, что ей надо больше есть и пить витамины. Витамины! В голосе Пэтти звенели слезы. Она сжимала край пледа так сильно, что пальцы побелели. — Ей не витамины нужны! Ей нужен кто-то, кто просто подойдет и спросит, жива ли она! Данте положил пиццу на стол. Медленно. Осторожно. Коробки стукнули о дерево. — Пэтти. — Что Пэтти? — она вскочила. — Ты же видел ее! Ты знаешь, что с ней что-то не так! А мы сидим тут, жрем пиццу и делаем вид, что ничего не происходит! — Я не делаю вид. — Тогда почему ты ничего не делаешь? Данте посмотрел на нее долго. Очень долго. Потом сказал: — Потому что я не знаю, что делать. Я убиваю демонов, Пэтти. Я не умею спасать людей. Пэтти замерла. Потом подошла и обняла его. Он не ожидал — застыл, не зная, куда деть руки. Она была маленькой, теплой, пахла детским шампунем. — Ты умеешь, — прошептала она в его куртку. — Ты просто не пробовал. Ночью он снова сидел на крыльце. Свет в ее окне горел. Все так же тускло, все так же ровно. Данте думал о том, что Пэтти права. Она ребенок, восемь лет всего, но видит больше, чем все взрослые вокруг. Алиса умирает. Медленно, незаметно, но умирает. И никто не протянет руку, потому что в этом городе всем плевать. Кроме Пэтти. И кроме него. — Черт, — сказал он вслух. — Черт, черт, черт. Свет в окне не погас. Пятница, 16:50. Офис «Devil May Cry». Пэтти пришла из школы тихая. Сняла рюкзак, повесила куртку, села на диван. Включила телевизор, выключила. Посмотрела в окно. На руки. На Данте. На стену. Снова на Данте. Он ждал. — Ее сегодня не было, — сказала она наконец. — В смысле? — В школе. Вообще. Я специально ходила мимо ее класса на каждой перемене. Пусто. Парта пустая. Учительница сказала, что она не пришла. Данте молчал. — Я после школы пошла мимо ее дома. — Пэтти говорила тихо, будто боялась. — Шторы задернуты. Света нет. Я стучала — никто не открыл. Долго стучала. Даже сосед выглядывал, спросил, чего мне надо. Я сказала, что подруга, он сказал — «ваша подруга уже три дня не выходит, но нам плевать, платит и ладно». Данте, мне страшно. Вдруг она там… Ну… Она не договорила. Но Данте понял. Он сжал пиццу так, что сыр вылез из-под корочки и шлепнулся на пол. Пальцы оставили вмятины в тесте. — Сиди здесь, — сказал он и пошел к телефону. Моррисон ответил после второго гудка. — Данте? Редко звонишь просто так. Что случилось? — Моррисон. Помнишь ту девчонку, русскую, про которую я спрашивал? — Ту, что в переулке нашел? Помню. — Найди про нее все. Имя — Алиса. Фамилию не знаю. Живет в Капулетти, дом 23, съемная комната. Сколько сможешь. Пауза. Моррисон явно удивился — Данте слышал, как тот поперхнулся дымом. — Обычно ты про демонов просишь, а не про школьниц. Что случилось? — Потом объясню. Найди. — Ладно. Гляну. Дай мне время. Данте положил трубку. Повернулся к Пэтти. Та смотрела на него с надеждой — глаза огромные, в них блестят слезы, которые она сдерживает. — Ты хороший, Данте, — сказала она. Он фыркнул. — Я не хороший. Я просто… — он запнулся, подбирая слова. — Просто пиццу остывшую не люблю. Пэтти улыбнулась. Слабо, но довольно. Суббота, 14:30. Офис «Devil May Cry». Моррисон пришел с папкой. Толстой, плотно набитой бумагами, с торчащими из нее разноцветными закладками. На лице у него было странное выражение — смесь усталости, неловкости и чего-то еще, похожего на сочувствие. — Данте, — сказал он, кладя папку на стол. — Это… Ну, в общем, сам смотри. Я там кое-что еще принес. Он достал из сумки небольшой бумажный пакет — из аптеки, с логотипом, заклеенный скотчем. Поставил на стол рядом с папкой. — Это трамадол. Купил в аптеке на Спринг-стрит, где она обычно брала. Тот же фармацевт, тот же препарат. Сказал, что для знакомой, у которой рецепт кончился. Он не задавал вопросов. Вообще. Деньги взял и отдал. Держи. Может пригодиться. Данте взял пакет. Разорвал скотч, заглянул внутрь. Три блистера, нетронутых, блестящих, с ровными рядами белых таблеток. Он повертел в руках, читая инструкцию на обратной стороне. — Трамадол, — сказал Моррисон. — Синтетический опиоид. Обезболивающее. Для тех, кому больно. Очень больно. Данте кивнул, отложил пакет и открыл папку. — Я покопал глубже, — Моррисон уселся в кресло, закурил (Пэтти не было, она ушла к себе, но пепельницу он все равно поставил на подоконник). — Связался с одним человечком в России, который помогает с такими запросами. Официальные источники, Данте. Полиция, больницы, соцслужбы. Все чисто, все подтверждено. Он начал пересказывать, пока Данте листал бумаги. Шуршали страницы, пахло типографской краской и табаком. — Имя — Алиса Дмитриевна Волкова. Шестнадцать лет. Иммиграция из России полгода назад. Въехала по туристической визе. Виза кончилась, она осталась. Мать — Елена Волкова, сорок два года. Работает продавщицей в маленьком городе, Нижний Тагил. Зарплата маленькая, живут бедно. Отчим — Сергей Волков, пятьдесят один год. Безработный. Алкоголик. Данте поднял голову. — Алкоголик? — Не просто алкоголик. — Моррисон помолчал, выпустил дым в приоткрытое окно. — Есть записи из полиции. Три вызова по адресу за последние два года. Драки. Шум. И одно заявление от соседей о том, что из квартиры часто слышны крики ребенка. Дело закрыли — не доказано. Мать заявления не писала. Ни разу. Данте смотрел на фотографию Алисы в папке. Школьная, лет двенадцать, с косичками. Уже тогда в глазах не было жизни — только пустота и страх, застывший где-то глубоко. — Соседи говорят, что она всегда покрывала мужа. Боялась остаться одна. Боялась, что он уйдет и она никому не будет нужна. А он бил ее и девочку. Регулярно. — А отец? — Отец биологический — Дмитрий Волков. Ушел из семьи, когда Алисе было шесть. Наркозависимый. Сейчас — без вести пропавший. То есть… — То есть она с шести лет была с этим… — Данте не договорил. Кулаки сжались сами собой. Моррисон кивнул. Потушил сигарету. — Дальше. Медицинские записи. В России она состояла на учете у психиатра. Посттравматическое стрессовое расстройство. Хроническая депрессия. Самоповреждения — начались в одиннадцать лет. И — обрати внимание — назначение трамадола от официального врача. Ей было двенадцать. Данте перевернул страницу. Там были копии рецептов, выписки из карты. Четкие даты, подписи, печати. Все официально. — В США она попыталась встать на учет в день приезда, но без документов, без страховки, без опекуна — это невозможно. Ей отказали в трех клиниках. Письменно. С формулировкой «отсутствие законных оснований». Осталась одна — с таблетками, которые покупала где могла. По старым рецептам. У фармацевтов, которым плевать. Моррисон вздохнул. Провел рукой по лицу. — Доза, судя по всему, росла. В последние месяцы она принимала в два раза больше, чем в России. Организм привыкает. Требует больше. Это как снежный ком — чем больше пьешь, тем больше надо, чтобы просто не чувствовать боль. Он указал на пакет с трамадолом. — Если ей отказали в пятницу, а это последнее, что у нее было… Считай. Четыре дня без дозы. Для человека с такой зависимостью — это… — Что? — Данте смотрел на него в упор. Глаза холодные, но внутри все кипело. — Ломка, Данте. Настоящая. Не просто плохое самочувствие. Это боль. Дикая боль. Тошнота, рвота, понос, судороги, галлюцинации. Тело ломает так, что хочется умереть. Кости крутит, мышцы сводит, кажется, что по тебе катками проехались. Многие не выдерживают. Срываются, ищут дозу где угодно. Или… — Или? — Или просто сдаются. Перестают бороться. Лежат и ждут, пока сердце остановится. Организм не выдерживает такой нагрузки. Особенно если она и так ела мало и пила мало. Моррисон посмотрел на Данте. В его взгляде было что-то, чего Данте никогда раньше не видел. — Ты понимаешь, что она сейчас там одна? Без таблеток, без помощи, без ничего? Ей шестнадцать лет. Она еще ребенок. Данте встал. Лицо спокойное, но внутри все закипало. — Спасибо, Моррисон. — Данте, — окликнул тот. — Ты чего задумал? — Ничего. Просто схожу проверю. Он взял пакет с трамадолом, сунул в карман плаща. Надел плащ, поправил меч за спиной. У двери остановился. — Моррисон. Если меня не будет через пару часов… Ну, ты знаешь, что делать. — Знаю. — Моррисон кивнул. — Удачи. Данте вышел, не оборачиваясь. Суббота, 17:45. Дом 23. Данте стоял перед дверью ее комнаты. Коридор пах сыростью и кошками — въевшийся запах дешевого жилья, где годами не делали ремонт. Лампочка на лестнице мигала, то загораясь, то потухая, создавая эффект стробоскопа. Из-за соседних дверей доносилась музыка — чей-то тяжелый рок, звуки телевизора, смех. Здесь, перед ее дверью — тишина. Дверь была старой, облупившейся, с номером квартиры, прикрученной криво. Вокруг косяка — щели, из которых тянуло холодом. Он постучал. Костяшками. Громко. Ничего. Постучал сильнее, кулаком. Тишина. — Алиса, — сказал он. — Это Данте. Ты там? Ни звука. Он нажал на ручку. Заперто. Ручка дернулась, но не поддалась. Данте вздохнул, отступил на шаг, размахнулся и выбил дверь плечом. Раз — и хлипкий замок сломался, дверь распахнулась, грохнув о стену. Запах ударил в нос — такой силы, что он замер на пороге, закашлялся. Кислый, горький, приторный одновременно. Запах немытого тела — тот самый, который появляется, когда человек перестает следить за собой. Застоявшегося пота. Рвоты, судя по запаху. И еще чего-то химического, сладковатого — может быть, сами таблетки, разлагающиеся в организме и выходящие наружу через кожу. Воздух был спертым, тяжелым, им было трудно дышать. Казалось, его можно резать ножом. Шторы задернуты — две дешевые тряпки, когда-то бывшие бежевыми, а теперь серые от пыли. Тусклый свет просачивался сквозь щели, рисовал длинные бледные полосы на полу. В этих полосах танцевала пыль — миллионы частиц, кружащихся в воздухе. Комната была маленькой, убогой. Кровать — узкая, продавленная, с серым бельем. Тумбочка — старая, с облупившимся лаком. Стул, на котором висела какая-то одежда. Маленькое зеркало на стене — треснутое, с отколотым углом. На полу — пустые бутылки из-под воды, смятые упаковки от таблеток, какие-то бумажки, огрызок яблока, засохший до состояния мумии. В углу — гора грязной одежды, из которой торчал носок. Алиса лежала на кровати. Скрючившись, в позе эмбриона. Колени поджаты к груди так сильно, что касались подбородка. Руки сжимали подушку — пальцы впились в ткань, костяшки побелели. Она не двигалась. Данте подошел. Осторожно, стараясь не шуметь. Половицы скрипели под ногами. Сел на край кровати. Пружины жалобно застонали. Алиса не реагировала. Она дрожала. Мелко, непрерывно, всем телом. Дрожь была такой сильной, что кровать вибрировала, и этот звук — дребезжание пружин, скрип деревянной рамы — смешивался с тихим, ритмичным стуком зубов. Так-так-так-так. Как сломанный метроном. Как пулеметная очередь в замедленной съемке. Глаза были открыты. Смотрели в стену. Но не так, как раньше. Раньше она уходила в себя, в «теплую комнату» — но там, за пустотой, чувствовалось присутствие. Сейчас — ничего. Абсолютная пустота. Зрачки были неестественно расширены — черные, огромные, почти не оставляющие места для серо-голубой радужки. Они не реагировали на свет, не двигались, не моргали. Казалось, что это даже не глаза, а два черных провала в никуда. Кожа — белая, с сероватым, землистым оттенком. Такая бледность бывает у людей, которые долго не видели солнца и почти не едят. Влажная от пота, липкая на ощупь. На лбу выступили крупные капли — они стекали по вискам, терялись в волосах. Губы — сухие, потрескавшиеся, в некоторых местах запекшаяся кровь — она кусала их, не замечая. Нижняя губа прокусанс в двух местах. — Алиса, — тихо сказал Данте. Никакой реакции. — Алиса! Громче. Она не моргнула. Не шевельнулась. Только дрожь, только стук зубов, только тихий, хриплый звук, вырывающийся из горла с каждым выдохом — не то стон, не то всхлип. Звук, который издают животные, когда им очень больно. Данте коснулся ее плеча. Кожа была холодной, липкой, покрытой холодным потом. Сквозь тонкую ткань чувствовалось, как напряжены мышцы — каменные, твердые, перекрученные судорогой. Они не расслаблялись ни на секунду. Каждое волокно было натянуто до предела. Она не отреагировала на прикосновение. Совсем. Он убрал руку. Посмотрел на тумбочку. Пустые упаковки — пять, шесть, семь. Все из-под трамадола. Пустые, смятые, выдавленные ячейки зияют пустотой. Рядом — бутылка с водой, пустая, горлышком вниз. Еще одна, на полу — тоже пустая. Третья, под кроватью — пустая. Сколько дней она без воды? Без еды? Без всего? Данте перевел взгляд на Алису. Вдох. Выдох. Хриплый, неровный. Иногда дыхание останавливалось на несколько секунд — и он замирал, вслушивался, ждал, когда она снова вдохнет. Сердце колотилось где-то в горле. Она дышала. Пока да. Он достал из кармана пакет с трамадолом. Разорвал упаковку, вынул один блистер. На обратной стороне — инструкция, напечатанная мелким шрифтом. Он снова пробежал глазами, щурясь в темноте: «Разовая доза — 50-100 мг. Не более 400 мг в сутки. Принимать с осторожностью при нарушении функции печени и почек…» — Черт, — выдохнул он. — Тут ни хрена не понятно. Он посмотрел на Алису. Потом на таблетки. Потом снова на Алису. Выдавил одну таблетку из блистера. Маленькая, белая, безвкусная на вид. Пятьдесят миллиграммов? Сто? Он не знал. Но знал, что без этого она умрет. — Ладно, — сказал он. — Прости. Он сел ближе, приподнял ее голову. Она была тяжелой — не весом, а безжизненностью, как у куклы. Голова запрокинулась, волосы рассыпались по его руке. Глаза смотрели в потолок, не моргая. — Алиса. Нужно проглотить. Слышишь? Это поможет. Никакой реакции. Он попытался разжать ей челюсть. Пальцами, осторожно. Зубы были стиснуты — не специально, просто тело свело судорогой. Челюсти сжаты так, что желваки ходили под кожей. Он надавил сильнее, нащупал ямку за зубами, нажал — челюсть поддалась, рот приоткрылся, раздался тихий хруст суставов. — Вот так, — сказал он, засовывая таблетку ей под язык. — Теперь глотай. Она не глотала. Таблетка лежала на языке, а она даже не шевелилась. Язык был сухим, шершавым, с белым налетом. — Черт, черт, черт. Данте оглянулся. На тумбочке — пустая бутылка. Воды нет. Он встал, нашел в углу еще одну — непочатую, запечатанную. Сорвал крышку зубами, сплюнул. Вернулся к кровати. Снова приподнял ее голову. — Алиса. Пей. Нужно запить. Она не реагировала. Тогда он сделал то, чего никогда не делал — набрал в рот воды, прижался губами к ее губам и влил воду. Часть потекла по подбородку, по шее, намочила воротник футболки. Часть попала в рот. Он отстранился. Держал ее голову, ждал. Смотрел, как под кожей шеи движется кадык. Секунда. Две. Три. Горло дернулось. Она сглотнула. Данте выдохнул. Так, будто сам не дышал все это время. Опустил голову на подушку. Посмотрел на нее. Она дрожала, смотрела в потолок, дышала. Таблетка была внутри. Он достал еще одну. Повторил все заново. Вторая таблетка. Третья. Инструкция… Он надеялся, что не ошибся. Пятьдесят миллиграммов? Сто? Он не знал. Но три таблетки — это, кажется, сто пятьдесят. Не смертельно. Должно помочь. Должно притупить боль. Он сидел рядом, держал ее за руку и ждал. Пульс был — слабый, нитевидный, но был. Она дышала. Она жила. Дрожь не прекращалась. Но, кажется, стала чуть слабее. Или показалось. Внезапно ее тело выгнулось. Сильная судорога прошла по мышцам — ноги дернулись так, что слетело одеяло, руки конвульсивно сжали подушку, разрывая ткань ногтями. Из горла вырвался сдавленный крик — короткий, глухой, полный боли, не похожий на человеческий. Она застыла в этой дуге на несколько секунд, а потом обмякла, снова скрутилась в позу эмбриона. Дрожь усилилась. — Твою мать, — выдохнул Данте. — Что еще? Он поднял одеяло, укрыл ее снова. Она дышала. Пока дышала. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Он просто сидел, держал ее за руку, считал пульс, слушал дыхание. Когда дрожь стала чуть слабее, он решил, что пора. Суббота, 18:30. Офис «Devil May Cry». Данте вошел, толкнув дверь плечом. Алиса все еще была у него на руках. Он закутал ее в одеяло, которое нашел в комнате — тонкое, старое, в каких-то пятнах, но лучше, чем ничего. Она была легкой. Пугающе легкой. Сквозь одеяло чувствовались острые кости плеч, позвоночник, ребра — каждый бугорок, каждая впадина. Пэтти вскочила с дивана. Телевизор работал, но она не смотрела — сидела и ждала, сжавшись в комок. — О боже! Данте! Что с ней? — Ломка. Он подошел к дивану, осторожно опустил Алису. Она даже не изменила позу — так и осталась скрюченной, поджав колени к груди. Дрожь не прекращалась. Зубы стучали. Тихий стон вырывался из горла с каждым выдохом. Пэтти подбежала, присела рядом на корточки. Посмотрела на Алису, на ее лицо, на расширенные зрачки, на влажную от пота кожу, на губы в запекшейся крови. Маленькая ладошка потянулась, но остановилась в сантиметре от щеки. — Она видит нас? — прошептала Пэтти. Ей было восемь лет, и она впервые видела такое близко. — Нет. — А слышит? — Тоже нет. Пэтти взяла Алису за руку. Та была холодной, безжизненной. Не ответила на пожатие. Только дрожала, только мелко вздрагивала всем телом. — Данте, она умрет? — голос Пэтти дрожал. Глаза наполнились слезами. Данте смотрел на Алису. На ее бледное лицо, на синяки под глазами — черно-фиолетовые, как после удара. На следы на шее — они уже начали заживать, желтовато-зеленые, но все еще видны. На то, как ее тело выгибает очередная судорога. На то, как она хватает ртом воздух, будто рыба, выброшенная на берег. — Не знаю, Пэтти, — сказал он тихо. — Я дал ей три таблетки. По инструкции. Должно помочь. Если успел. Пэтти посмотрела на него с надеждой. Слезы уже текли по щекам, но она не всхлипывала — держалась. — Ты спасешь ее? — Я попробую. Он сел на пол, спиной к дивану. Прислонился затылком к мягкой обивке и закрыл глаза. Плащ распахнулся, меч уперся в пол. Пэтти села с другой стороны. Взяла холодную руку Алисы в свои маленькие ладошки и начала тихо гладить. Большим пальцем — по тыльной стороне ладони, по пальцам, по запястью. — Все будет хорошо, — шептала она. — Ты теперь с нами. Мы тебя не бросим. Я знаю, тебе больно. Но ты держись. Пожалуйста, держись. Ты сильная, я знаю. Ты просто забыла об этом. Алиса не реагировала. В комнате было тихо. Только ее прерывистое, хриплое дыхание. Только стук зубов. Только тихий, непрерывный стон. И дрожь, которая не прекращалась. Данте сидел с закрытыми глазами и думал. О том, что он наделал. Притащил в дом умирающую девчонку, о которой ничего не знает. Которая не просила помощи. Которая, возможно, не хочет, чтобы ее спасали. Которая, возможно, уже давно решила, что ее жизнь ничего не стоит. О том, что Пэтти права — иногда люди просто не могут попросить. Иногда они слишком сломаны для этого. О том, что его мать погибла, когда он был маленьким. И он ничего не мог сделать. И брат ушел во тьму. И он ничего не мог сделать. А сейчас он сидит в дешевом офисе, слушает хриплое дыхание шестнадцатилетней девчонки, чувствует, как маленькая восьмилетняя рука Пэтти сжимает его ладонь, и думает о том, что, может быть, в этот раз получится. Хотя бы раз. Хотя бы с кем-то. Он открыл глаза. Посмотрел на Алису. Очередная судорога прошла по ее телу. Она выгнулась, закричала — коротко, глухо, и снова обмякла. Пэтти гладила ее руку, что-то шептала, и по ее щекам текли слезы. — Держись, — сказал Данте вслух. — Слышишь? Держись. Алиса не ответила. Но дрожь, кажется, стала чуть слабее. Или просто показалось. Суббота, 23:47. Офис «Devil May Cry». Алиса не спала. Не приходила в себя. Просто лежала, дрожала, стонала и смотрела в одну точку. Иногда ее тело сводили судороги — она выгибалась, хватала ртом воздух, издавала горлом страшные звуки, похожие на вой раненого зверя. Потом отпускало. До следующего раза. Данте сидел рядом на полу. Через каждые четыре часа — как в инструкции, он проверил по часам — он давал ей еще таблетку. Приподнимал голову, разжимал зубы, клал на язык, поил водой из бутылки, придерживая подбородок, чтобы вода не выливалась. Она глотала не всегда — иногда приходилось ждать, массировать горло, уговаривать, снова поить. Она не слышала. Но глотала. Пэтти уснула рядом, положив голову ей на плечо. Восемь лет — организм берет свое, даже когда сердце разрывается от жалости. Данте не стал ее будить. Пусть спит. Она сделала все, что могла. Плед с единорогами сполз на пол — он накрыл им Пэтти поверх одеяла Алисы. Он сидел в кресле и смотрел на них. Две девчонки. Одна — свет, вторая — тьма. Одна — надежда, вторая — отчаяние. Они лежали рядом, и это было странно. Неправильно. И правильно одновременно. Данте достал пиццу. Откусил. Холодная. Как всегда. Но в этот раз он даже не заметил. Воскресенье, 4:32 утра. Офис «Devil May Cry». Алиса открыла глаза. Она не помнила, где находится. Потолок был чужим — не ее, с другими пятнами, другими трещинами. Бежевый, с разводами от старой протечки. Рядом кто-то дышал. Она повернула голову. Шея затекла, каждый позвонок отозвался болью. Девочка. Пэтти. Лет восемь. Спала, положив голову ей на плечо. Во сне нахмурилась, будто видела плохой сон. Светлые волосы разметались по подушке, одна прядь попала в рот. Алиса попыталась пошевелиться. Тело не слушалось. Оно болело везде — каждая мышца, каждая кость, каждая клетка. Боль была тупой, ноющей, разлитой по всему телу. Но дрожь утихла. Совсем. И стон прекратился. Только слабость, только боль, только пустота. Она моргнула. Во рту было сухо, но чувствовался чужой вкус — вода, которую вливали, и лекарство, горькое, оседающее на языке. В кресле сидел Данте. Спал, запрокинув голову, с куском пиццы на груди — кусок поднимался и опускался в такт дыханию. Плащ валялся на полу, меч прислонен к стене. На столе рядом — знакомая упаковка. Трамадол. Начатый блистер, в ней не хватало таблеток. Алиса смотрела на него долго. Потом перевела взгляд на Пэтти. На ее светлые волосы, разметавшиеся по подушке. На руку, которая все еще сжимала ее ладонь. Маленькая теплая ладошка. Живая. — Зачем? — прошептала Алиса. Голос был хриплым, чужим, едва слышным. Никто не ответил. Но впервые за долгое время в теплой комнате появился свет. Маленький. Тусклый. Но свет. Алиса закрыла глаза и провалилась в сон — первый настоящий сон за много дней.