Трамадол и пицца

Вторник, 4:47 утра. Офис «Devil May Cry». Алиса, окончательно проснувшись, открыла глаза и не поняла, где находится. Потолок был чужим — не ее, с другими пятнами, другими трещинами. Бежевый, с разводами от старой протечки, в углу паутина. Рядом кто-то дышал. Тепло прижималось к боку. Она повернула голову. Девочка. Пэтти. Спала, положив голову ей на плечо, и во сне улыбалась. Светлые волосы разметались по подушке — липкие, спутанные, с колтунами. Маленькая ладошка сжимала край ее футболки так крепко, будто боялась, что Алиса исчезнет. Алиса замерла. Где она? Что случилось? Почему она не дома? Паника накрыла с головой — горячей волной, от которой перехватило дыхание, а сердце заколотилось где-то в горле. Она рванулась, пытаясь сесть, и тут же поняла, что тело не слушается. Каждая мышца, каждая кость, каждая клетка вопили от боли. Слабость была такой, что кружилась голова — потолок плыл, стены качались. Тошнота подступала к горлу кислым комом. Она увидела дверь и рванула к ней. Ноги подкосились сразу — она сползла с дивана и грохнулась на пол, больно ударившись коленом. Кость встретилась с деревом, и боль вспышкой пронзила ногу. Из глаз брызнули слезы — не от боли, от животного ужаса. — Не трогайте меня! — заорала она, когда чьи-то руки попытались поднять ее. Голос срывался на визг. — Убери руки! Отвали! Не прикасайся! Она отползала по полу, царапая ногтями доски, пока не уперлась спиной в стену. Там и забилась — сжалась в комок, закрыла голову руками, ожидая удара. Данте стоял в двух метрах — спокойный, невозмутимый, с тенью усталости на лице. Под глазами залегли тени, плащ мятый, волосы торчат в разные стороны. Он не спал несколько ночей. — Успокойся, — сказал он. Голос низкий, хриплый со сна. — Ты в отключке была три дня. Если сейчас встанешь — упадешь. Лежи. — Где мои таблетки?! — Алиса не слушала. Она билась в истерике — колотила кулаками по полу, кричала, захлебывалась слезами, слюной, соплями. — Где они? Вы забрали? Верните! Это мое! Я без них сдохну! Пэтти проснулась от криков. Села на диване, маленькая, лохматая, в пижаме с единорогами. Смотрела на Алису испуганными глазами, прижимая к груди подушку. Данте подождал, пока крики стихнут до всхлипов. Потом молча подошел к столу, взял пустые упаковки — семь штук, все смятые, пустые, выдавленные ячейки зияют дырами. Бросил их на пол перед Алисой. Потом достал из кармана новую, начатую, с тремя недостающими таблетками. Показал. — Я купил, — сказал он. — Но давать буду сам. По инструкции. Не две, не три — сколько надо. Алиса смотрела на упаковку, и в глазах ее был голод. Настоящий, звериный голод. Зрачки расширились, ноздри раздувались, она облизнула пересохшие губы. — Ты не понимаешь! — закричала она снова, пытаясь встать и снова падая. — Мне нужно больше! Без двух я не могу! У меня все болит — слышишь? Все! Кости, мышцы, голова! Меня выкручивает! Я умру! Ты хочешь, чтобы я сдохла? — Я не хочу, чтобы ты сдохла, — Данте присел на корточки, оказавшись на одном уровне с ней. В его глазах не было злости — только усталость и что-то теплое, чего она не понимала. — Поэтому даю по одной. Будешь орать — вообще не получишь. Алиса замерла. Смотрела на него с ненавистью, смешанной с чем-то еще. Потом выхватила таблетку, сунула в рот, проглотила сухой — даже не поморщилась. Отвернулась к стене, поджала ноги, замерла. Пэтти тихонько слезла с дивана. Подошла, села рядом на пол. Протянула руку и погладила Алису по спине — осторожно, будто та была стеклянной. — Ничего, — прошептала она. — Я с тобой. Мы все с тобой. Только не кричи больше, ладно? Я испугалась. Алиса не ответила. Но и не отодвинулась. День 1. Среда. Тишина и буря. Она молчала весь день. Лежала на диване лицом к стене, поджав ноги к груди, и не реагировала ни на что. Данте приносил еду — она не трогала. Пэтти пыталась заговорить — молчание. Только дыхание — хриплое, неровное — и мелкая дрожь, которая не прекращалась ни на минуту. К вечеру Пэтти не выдержала. Принесла банку супа — куриный, с лапшой. Поставила на плиту, чуть не обожглась, но справилась. Разлила по тарелкам. Села рядом с ложкой. — Надо есть, — сказала она серьезно, как маленькая старушка. Голос твердый, хотя глаза все еще испуганные. — Ты худая очень. Я когда тебя несла, ты легкая была, как котенок. Я такой суп люблю, с курицей. Бабушка раньше варила. Попробуй, ну? Пожалуйста. Алиса медленно повернула голову. Посмотрела на нее — на эту восьмилетнюю девочку с серьезными глазами, которая разогревала для нее суп. На ее руки — маленькие, в царапинах, с обкусанными ногтями. На пижаму с единорогами. Взяла ложку. Ела через силу — каждый глоток давался с трудом, тошнило, суп казался безвкусным, но она глотала. Потому что ребенок смотрел с надеждой. Потому что нельзя было не есть. Пэтти улыбнулась и принялась за свой суп, довольно причмокивая. Вечером пришел Данте с одной таблеткой. Алиса посмотрела на нее, потом на него. Глаза опухшие, красные, под ними фиолетовые круги. — Две, — сказала она. Голос севший, хриплый. — Нет. — Две, или я уйду. — Уходи. Она попыталась встать. Ноги подкосились сразу — она упала обратно на диван, и из груди вырвался звук — не то рыдание, не то вой. Она зарыдала — громко, навзрыд, по-детски, размазывая слезы по лицу, по шее, по рукам. Данте стоял, сжимая упаковку в кармане. Челюсти сведены, желваки ходят. Он ненавидел это. Ненавидел видеть ее такой. Но знал — если даст слабину, она погибнет. Когда рыдания стихли до всхлипов, он протянул таблетку и воду. — Одна, — сказал он. — Сейчас. Или никакой. Она взяла. Проглотила, запив водой. Вода потекла по подбородку, смешалась со слезами. Отвернулась. Ночью она не спала. Дрожала, смотрела в стену, считала про себя шаги, чтобы не сойти с ума. Тысяча. Тысяча один. Тысяча два. Иногда тело выгибала судорога — ноги сводило, мышцы каменели, из горла вырывался сдавленный стон. Пэтти пришла с пледом и легла рядом, обняв ее сзади, как обнимают плюшевого мишку. Прижалась носом к спине, засопела. — Ты как хочешь, — прошептала она в темноту, уже засыпая, — а я тебя не брошу. Алиса застыла. Она не знала, что делать с этим теплом. Она никогда не знала. День 2. Четверг. Агрессия и первая попытка побега. Утром Пэтти ушла в школу. Собиралась долго — искала второй носок, нашла под диваном, поругалась с Данте из-за того, что он съел ее йогурт. Перед уходом строго-настрого наказала: — Не дай ей умереть, ладно? Я вернусь быстро. Ты смотри за ней. Если что — звони Моррисону или мне. Я в телефоне на быстром наборе. Данте кивнул. Пэтти по-детски чмокнула его в щеку, нацепила рюкзак и убежала. Они остались вдвоем. Алиса сидела на диване, смотрела в стену. Данте сидел в кресле, делал вид, что читает журнал про оружие. На самом деле следил за каждым ее движением. После обеда — время таблетки. Данте достал одну маленькую белую пилюлю, положил на стол. Алиса посмотрела на нее. Потом на него. И что-то в ней перемкнуло. — Нет, — сказала она. Голос твердый, хоть и дрожит. — Две. Или никакой. — Тогда никакой, — Данте убрал упаковку в карман плаща. Она ждала, что он передумает. Он не передумал. Час. Два. Она смотрела на карман, где лежала упаковка, и внутри все горело. Когда Данте отвернулся к холодильнику за колой, она бесшумно сползла с дивана. Кралась на четвереньках — колени болят, но терпимо. Подобралась к креслу, запустила руку в карман плаща, нащупала упаковку… Ее запястье перехватили чужие пальцы. — Не выйдет, — сказал Данте, даже не оборачиваясь. Он просто стоял у холодильника и пил колу, но чувствовал все. Алиса заорала. Брыкалась, царапалась, пыталась вырваться. Она била его по руке, пиналась, плевалась. — Пусти! Ты не имеешь права! Ты кто мне? Никто! Чужой мужик! Я тебя не знаю! Ты не мой отец! Ты никто! Данте развернулся, посмотрел ей в глаза. Спокойно. Тяжело. — Знаю, — сказал он. — Но ты в моем доме. Мои правила. Хочешь уйти — уходи. Но без таблеток. Алиса замерла. Посмотрела на дверь. Потом на него. Потом на дверь. Она ушла. Выскочила на улицу босиком, в старой футболке и спортивных штанах. Ноги сразу замерзли на холодном асфальте. Бежала, пока не кончились силы. Споткнулась, упала, разодрала колено. Встала, побежала дальше. Села на асфальт у какого-то забора. Забор был железный, ржавый, с плакатом «Продается». Рядом мусорка, воняло тухлым. Плакала. Считала шаги, чтобы успокоиться. Сбилась. Начинала заново. Снова сбилась. Просидела полчаса. Замерзла так, что зубы стучали. Потом встала и пошла обратно. Данте сидел в том же кресле, читал тот же журнал. Даже не взглянул на нее, когда она вошла. На столике стояла вода и одна таблетка. Алиса молча взяла, проглотила, легла на диван. Колено саднило, но она не обрабатывала. — Спасибо, — прошептала она в стену. Он не ответил. Но уголок губ дрогнул. День 3. Пятница. Ярость и битая посуда. Утром она проснулась с диким желанием убивать. Беспричинная, животная ярость клокотала внутри. Она ненавидела Данте за его спокойствие. Ненавидела Пэтти за ее доброту. Ненавидела себя за то, что вернулась. Встала — и сразу захотелось разбить что-нибудь. Когда Данте поставил перед ней завтрак — яичницу с тостами, нормальную еду, а не банки, — она схватила тарелку и швырнула об стену. Тарелка разлетелась с хрустом, яйцо стекло по стене. — Ты тюремщик! — заорала она. — Я ненавижу тебя! Лучше бы я сдохла в своей комнате, чем здесь! Лучше бы меня тот парень убил в клубе! Лучше бы я никогда не родилась! Потом чашку. Потом еще одну. Потом кружку с остатками кофе Данте. Осколки разлетелись по полу, кофе залил ковер. Данте спокойно наблюдал из кресла. Сидел, сложив руки на груди, и смотрел. — Будешь бить посуду — будешь убирать, — сказал он. — Пошел ты! Она схватила со стола журнал и разорвала его пополам. Потом еще один. Потом набросилась на подушку, колотя ее кулаками и крича что-то нечленораздельное — просто звуки, вой, рык. Когда силы кончились, она стояла посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрела на разгром. Осколки хрустели под босыми ногами, но она не чувствовала боли. Данте поднялся, взял веник и совок, поставил перед ней. — Убирай. Алиса смотрела на него с ненавистью. Но встала на колени и начала собирать осколки, проигнорировав инвентарь для уборки. Пальцы дрожали, стекло резало. Порезалась — сильно, глубоко, кровь хлынула на пол. Она застыла, глядя на красные капли. Данте тут же оказался рядом. Забрал осколки, поднял ее, усадил на диван. Молча достал аптечку, обработал порез — шипело, жгло, но она терпела. Замотал бинтом. Руки у него были большие, в шрамах, но такие осторожные. Алиса смотрела на его руки. На то, как он перевязывает чужого человека, который только что громил его дом. — Почему ты не злишься? — прошептала она. — Я злюсь, — ответил он, не поднимая глаз. Пальцы ловко завязывали бинт. — Просто не показываю. Бесполезно. Ты не виновата. Это ломка. Она снова заплакала. Он сидел рядом и ждал. День 4. Суббота. Мольбы и унижение. Ночь была кошмарной. Алису трясло так, что зубной стук будил Пэтти. Пэтти не жаловалась — гладила ее по голове, по спине, пела какие-то детские песенки, пока Алиса не засыпала на минуту, чтобы снова проснуться от судорог. Под утро ее вырвало. Желчью, потому что есть не могла. Пэтти принесла воды, держала за плечи, пока ее трясло над унитазом. — Ничего, — шептала Пэтти. — Это пройдет. Данте говорил, пройдет. Ты только держись. К утру она была пустой. Абсолютно пустой. Когда Данте принес таблетку, она посмотрела на него мутными глазами, сползла с дивана на пол. Встала на колени. — Пожалуйста, — сказала она. Голос был тихим, сломленным, чужим. — Дай две. Я сделаю все, что хочешь. Все, что скажешь. Буду мыть посуду. Убирать. Молчать. Все. Только дай две. Я не вывожу. Пожалуйста… Данте сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. В глазах мелькнуло что-то — боль? Жалость? — Нет. Она поползла к нему на коленях по полу, схватила за штанину. — Ну пожалуйста! Я на коленях! Видишь? Я прошу! Я умоляю! Я умру без этого! Ты хочешь, чтобы я умерла у тебя на руках? Хочешь, чтобы Пэтти нашла меня холодной? Он отвернулся. Ему было физически больно на это смотреть. Но он знал: если даст две, завтра она попросит три. Послезавтра — четыре. А потом будет поздно. — Встань, — сказал он глухо. — Не унижайся. Это не поможет. Я не дам тебе убить себя. Она взорвалась. Вскочила, набросилась на него с кулаками, колотила по груди, по плечам, по лицу, крича матом. Она была слабой, удары — как детские, но она била со всей злостью, какая была. Он перехватил ее руки, прижал к себе, не давая вырваться. Она билась, кричала, потом затихла. Просто повисла на нем, уткнувшись лицом в его плечо, и тряслась. — Отпусти… — прошептала она. Он отпустил. Она взяла одну таблетку. Проглотила. Легла на диван. В тот день она больше не разговаривала. Как и на следующий. День 6. Понедельник. Тишина и Пэтти. Алиса молчала весь день. Не ела, не пила, не реагировала. Только лежала и смотрела в стену. Иногда по щеке текла слеза, но она не вытирала. Пэтти пришла со школы, бросила рюкзак, села рядом. Рассказывала: — Сегодня на математике Мистер Кларк вызвал меня к доске, а я перепутала дроби. Ну эти, числитель-знаменатель. И он такой: «Пэтти, ты уверена?» А я нет, не уверена. Весь класс ржал. Но мне не обидно, они добрые. Алиса не реагировала. — А еще мы во дворе нашли котенка. Маленький, рыжий, с белыми лапками. Я хотела взять, но Моррисон как-то сказал, что у Данте аллергия. Наверное, врет, но звучало тогда убедительно. Поэтому котенка забрала девочка из пятого класса, сказала, что назовет Пушистиком. Тишина. — А Моррисон принес шоколадку. Мы с ним поделили на троих. Тебе оставили кусочек, он на столе. Пэтти не сдавалась. Гладила Алису по руке, по голове, говорила без остановки, лишь бы заполнить тишину. — Ты как хочешь, а я с тобой поговорю. Даже если ты молчишь. Мама говорила, что когда человек молчит, ему все равно нужно, чтобы кто-то говорил. Чтобы не забывал, что он не один. Вечером, когда Пэтти уже собиралась уходить спать, Алиса вдруг протянула руку и взяла ее за пальцы. Сжала. Пальцы были холодные, но хватка — крепкая. — Спасибо, — прошептала она. Пэтти улыбнулась во весь рот, до ушей: — Всегда пожалуйста! День 7. Вторник. Вторая попытка побега — дальше. Физически Алисе стало чуть лучше. Достаточно, чтобы встать и идти, не падая. Слабость осталась, но ноги держали. Днем, когда Данте вышел поговорить с Моррисоном на крыльцо (она слышала их голоса, но не вслушивалась), она выскользнула за дверь и побежала. Она знала дорогу. Сотни раз ходила этим маршрутом, считая шаги. Семнадцать до угла. Двенадцать до перекрестка. Три поворота. Подъезд. Лестница. Ее комната. Дверь была открыта — замок так и не починили после того, как Данте выбил. Внутри было холодно, грязно, пахло сыростью и запустением. Ее вещи валялись там же, где она их оставила — на полу, на стуле, на кровати. Алиса села на кровать. Обвела взглядом стены. Пятно Австралия на потолке смотрело на нее. Она дала ему имя много месяцев назад. Глупо. И вдруг она поняла: здесь она умрет. Если останется — просто ляжет и не встанет. Никто не придет. Никто не хватится. Соседям плевать. Хозяину плевать. Она будет лежать, пока соседи не почувствуют запах, и тогда кто-то вызовет полицию, и ее увезут в холодном мешке. Сидела долго. Минуты? Часы? Смотрела на пятно, на грязный пол, на пустые упаковки от таблеток. Потом встала и пошла обратно. Данте встретил ее у дверей офиса. Стоял, скрестив руки, и смотрел с непроницаемым лицом. Рядом маячил Моррисон — хмурый, с сигарой в зубах. — Нагулялась? — Заткнись, — сказала Алиса и прошла внутрь. Моррисон присвистнул: — А она с характером. Данте улыбнулся. Сам не заметил. День 8. Среда. Срыв на Пэтти и раскаяние. Пэтти принесла домашнее задание. Села рядом, раскрыла тетрадку. — Помоги, а? Я дроби не понимаю. Данте говорит, что дроби — это когда пиццу режут, но я все равно путаюсь. Вот смотри: одна вторая плюс одна третья — это сколько? Я думала, две пятых, но Мистер Кларк сказал, что нет. Алиса смотрела на тетрадку. Простые примеры, которые она решала в пятом классе. Так давно, что казалось — в прошлой жизни. В другой. — Давай, — сказала она. Они сидели, решали, и впервые за много дней Алиса почувствовала себя почти нормально. Почти человеком. Даже улыбнулась пару раз, когда Пэтти смешно ошиблась. Вечером накатило. Ни с того ни с сего. Просто раздражение, которое росло и росло, пока не взорвалось. Она не могла контролировать это — эмоции хлынули через край. — Отстань от меня! — заорала она на Пэтти. Голос сорвался на визг. — Зачем ты все время лезешь? Что тебе надо от меня? Думаешь, если будешь доброй, я стану нормальной? Не стану! Я сломанная! Меня починить нельзя! Ты не понимаешь? Пэтти замерла. Глаза наполнились слезами — большими, прозрачными, которые вот-вот упадут. Она молча встала и ушла в свою комнату. Дверь тихо закрылась. Слишком тихо. Алиса осталась одна. И до нее дошло. Она встала, подошла к двери, постучала. Тишина. Постучала сильнее. — Пэтти… Пожалуйста, прости. Я не хотела. Ты ни при чем. Прости меня, пожалуйста. Дверь приоткрылась. Пэтти смотрела на нее заплаканными глазами, шмыгала носом, вытирала слезы кулаком. — Ты правда не хотела? — Правда. Я дура. Я не умею себя контролировать. Это ломка, оно само вылезает. Но ты… Ты хорошая. Ты самая хорошая, что у меня было. Ты не заслуживаешь, чтобы на тебя орали. Пэтти вышла и обняла ее. Крепко, по-детски, уткнувшись носом в живот. Алиса была выше. — Я знаю, что ты не хотела, — пробубнила Пэтти в ее футболку. — Ты просто злая, потому что тебе больно. Я понимаю. Мама тоже иногда злилась, когда ей было больно. Алиса застыла. Потом медленно, неуверенно обняла в ответ. Впервые за много лет. День 9. Четверг. Разговор с Данте. Они сидели на крыльце. Ночь, прохладно, звезд не видно из-за городской засветки. Данте курил — редкость, обычно он не курил при Пэтти. Алиса сидела рядом, закутавшись в плед с единорогами. — Я ненавижу тебя, — сказала она вдруг. — Знаю. — За то, что ты прав. За то, что не даешь мне убить себя. За то, что терпишь мои истерики. — Знаю. — Но я… Я не знаю, как жить по-другому. Я всю жизнь так. Таблетки, боль, тишина. Теплая комната внутри, куда я уходила, когда было слишком больно. А тут… Ты, Пэтти. Вы не даете мне упасть. Это бесит. Но еще и страшно. Я не знаю, кто я без боли. — Привыкай, — Данте затянулся, выпустил дым в темноту. — Будешь узнавать. Алиса помолчала. Смотрела, как дым тает в воздухе. — А ты? Ты говорил, тебя предавали. Кто? Данте затянулся. Выдохнул. Молчал долго. — Брат, — сказал он наконец. Голос стал ниже, тяжелее. — Когда-нибудь расскажу. Не сейчас. Еще не время. Она кивнула. Не стала давить. Они сидели молча, глядя на огни Капулетти. Красные, желтые, белые. Где-то далеко выла сирена. И это молчание было теплым. День 10. Пятница. Первая улыбка. Пэтти показывала Алисе мемы в телефоне. Дурацкие картинки с котами, надписи на английском, которые Алиса понимала через слово, но Пэтти переводила. — Смотри, смотри, это же Данте, когда просыпается! На картинке был взъерошенный рыжий кот с куском пиццы в лапах и безумными глазами. Алиса посмотрела. Потом на Данте, который дремал в кресле с куском пиццы на груди, слегка похрапывая. И вдруг засмеялась. Коротко, удивленно, будто сама не ожидала. Звук вышел странный — хриплый, непривычный, но настоящий. Пэтти заорала на весь офис: — Она смеется! Данте, она смеется! Данте открыл один глаз, лениво посмотрел на них. Усмехнулся уголком губ. — Бывает, — сказал он и снова закрыл глаз. Алиса прикрыла рот рукой, но смех все равно вырывался — тихий, удивленный. Пэтти хохотала в голос, показывая пальцем на Данте и на кота. Впервые за долгое время в офисе было по-настоящему тепло. День 11. Суббота. Дозировка. Утром Данте принес одну таблетку. Алиса посмотрела на нее. Потом на него. Взяла. Проглотила. Запила водой. Он удивился: — Без скандала? — Я устала скандалить, — сказала она. Голос спокойный, ровный. — И… И ты прав. Я знаю. Просто… Больно было. Очень. Но теперь меньше. Я чувствую. Он сел рядом. На диван, рядом с ней. Редкость. — Будет больно. Еще долго. Но меньше. Обещаю. — Откуда ты знаешь? — Потому что я каждый день просыпаюсь и живу. Хотя тоже иногда не хочется. Она смотрела на него долго. На этого странного человека в красном плаще, который убивает демонов, таскает в дом сломанных девчонок и терпит их истерики. На его шрамы на руках, на усталые глаза. — Ты странный, — сказала она. — Мне говорили. Суббота, вечер. Офис «Devil May Cry» Алиса сидела на диване. Пэтти прижималась к боку, показывая что-то в телефоне. Алиса комментировала, улыбалась, даже пару раз засмеялась — тихо, но Пэтти каждый раз радовалась, будто выиграла в лотерею. Данте сидел в кресле, жевал пиццу и наблюдал за ними. Краем глаза, но внимательно. Пэтти поймала его взгляд и показала язык. Он показал в ответ кусок пиццы. Вошел Моррисон. Не постучавшись — у него был ключ. Замер на пороге. Посмотрел на эту картину — девочки на диване, Данте с пиццей, плед с единорогами на полу, пустые тарелки на столе. — У вас тут семейный уют, я посмотрю, — сказал он, усмехаясь. — Прямо картинка с обложки. "Счастливая семья года". — Заткнись, — сказал Данте беззлобно. Кивнул на стул. — Садись. Моррисон сел, достал толстую папку. Положил на стол. Открыл. — Ладно, к делу. Я тут покопался. Нашел кое-что интересное. Он посмотрел на Алису. Та напряглась, Пэтти инстинктивно прижалась ближе. — Алиса, ты вообще знаешь, что в Америке есть программа для несовершеннолетних без опекунов? Вроде как можно получить статус, документы, даже грин-карту, если есть кто-то, кто готов взять опекунство. Алиса смотрела на него, не понимая. — Опекунство? — переспросила она. — Ну да. Иностранный законный представитель. Кто-то, кто будет отвечать за тебя по документам. Подписывать бумаги в школе, водить к врачу, все такое. Алиса перевела взгляд на Данте. Тот жевал пиццу, делая вид, что его это не касается. Но уши — уши покраснели. — Я… Не понимаю, — сказала Алиса. — Кто захочет… Моррисон перебил: — Данте, например. Если согласится. Тишина. Даже Пэтти замерла с открытым ртом. Данте доел пиццу. Вытер руки о штаны. Посмотрел на Алису. Спокойно, ровно. — Ты как? — спросил он. — Хочешь остаться? По-настоящему? Алиса смотрела на него. Потом на Пэтти, которая сжимала ее руку так, будто от этого зависела ее жизнь. — Я… — голос дрогнул. — Я не знаю, как… Я не умею… Я все испорчу. Я опять сорвусь, украду таблетки, разобью посуду, наору на Пэтти. — Знаю, — сказал Данте. — И что? — Ты будешь меня терпеть? Все это? — А ты думала, я зачем тебя сюда притащил сюда? — он усмехнулся. — Развлекаться, пока тебя ломает? Пэтти не выдержала: — Ну соглашайся! Это же Данте! Он злой только снаружи, а внутри он как плюшевый мишка! Только с мечом! Алиса смотрела на них. Трое совершенно разных людей. Чужих людей полгода назад, считающимися соседями. Теперь эти соседи — почти семья. — Я… — она сглотнула ком в горле. — Я попробую. Если ты правда… Если ты правда хочешь. Данте кивнул: — Тогда решено. Моррисон, занимайся бумагами. Моррисон кивнул, достал ручку: — Надо будет подписать кучу всего. И тебе, и Данте. И в школу официально оформить. Вы же в одной школе, кстати? — он посмотрел на Пэтти. — В одной! — Пэтти подпрыгнула. — Мы вместе будем ходить! Я покажу ей все заново! Никто не обидит! Алиса смотрела на нее. На ее сияющее лицо. И вдруг поняла, что улыбается. — Спасибо, — прошептала она. — Всем. Данте откусил пиццу: — Не за что. Ты сама справляешься. Мы просто рядом. Ночь. Там же. Алиса лежала на диване. Пэтти спала рядом, положив голову ей на плечо, посапывая во сне. Во сне улыбалась — наверное, снилось что-то хорошее. Данте в кресле притворялся спящим, но Алиса видела — он наблюдает. Присматривает. Вполглаза, но всегда наготове. Она смотрела в потолок. Думала о том, что почти половину месяца назад она хотела умереть. А сегодня — улыбалась. Ела. Разговаривала. Помогала Пэтти с уроками. И кто-то хотел стать ее опекуном. Законным. Настоящим. В теплой комнате внутри нее больше не было темно. Там горел свет. Пока маленький. Но горел. Она закрыла глаза и заснула. Без кошмаров. Впервые за много лет.