Трамадол и пицца

Четверг, 7:15 утра. Офис «Devil May Cry». — Алиса, а ты когда в школе проходила дроби, тебе тоже было трудно? Алиса откусила тост, прожевала и посмотрела на Пэтти. Та сидела напротив, вся в какао — на щеке коричневое пятно, на футболке с единорогом огромная клякса, в волосах засохшая молочная пенка. Она умудрялась пачкаться даже сидя неподвижно. — Нет. Нормально было. — Врешь! — Пэтти ткнула в нее ложкой, с которой капало какао прямо на скатерть. — Не может быть, чтобы дроби были кому-то нормально. Это же дроби! Они существуют, чтобы мучить детей! Их специально придумали злые учителя, чтобы мы не могли спокойно есть пиццу! Данте фыркнул, не отрываясь от плиты. Сегодня он снова жарил яичницу — вошел в раж и теперь считал себя шеф-поваром, который умеет готовить исключительно яичницу. На нем был тот же красный плащ, в котором он спал, — мятый, с пятном от кетчупа на плече. Волосы торчали в разные стороны, но лопаткой он орудовал виртуозно. — Дроби — это чтобы пиццу делить, — сказал он, переворачивая яйцо одним ловким движением. — Если пиццу на восемь частей, а ты съел три — это дробь. Три восьмых пиццы съедено. — Я не хочу делить пиццу! — возмутилась Пэтти. — Я хочу есть ее целиком! Зачем вообще придумали дроби? Пусть пицца будет целая, и все счастливы! — Затем, — Данте поставил перед ней тарелку, — что если ты съешь целую пиццу, у тебя живот лопнет. А три восьмых — самое то. Алиса улыбнулась. Улыбка выходила кривой — губа еще заживала после того раза, но уже не болела, только чесалась. Руки под бинтами тоже чесались — раны затягивались, новая кожа розовела. Внутри было почти спокойно. Почти. С утра ее не отпускало странное чувство. Будто что-то должно случиться. Она не верила в предчувствия. Никогда не верила. Но сегодня внутри все дрожало — мелко, противно, как бывает перед грозой. Она посмотрела в окно. Небо было серым, обычным для Капулетти. Никакой грозы. — Ты чего? — Данте поставил перед ней тарелку и внимательно посмотрел. В его синих глазах мелькнула тревога. — Нормально? — Да, — сказала Алиса. — Все хорошо. Он смотрел еще секунду, потом кивнул. Но в глазах осталась тревога. Он никогда не верил, когда она говорила «все хорошо». Пэтти доела, схватила рюкзак и вылетела на улицу — рюкзак болтался на одном плече, шнурки развязаны, но ей было все равно. Алиса пошла за ней. У двери Данте окликнул: — Алиса. Она обернулась. Он стоял в проеме, красный плащ горел в тусклом утреннем свете. — Если что — звони. — Знаю. Она вышла. Дверь закрылась. Данте стоял у окна и смотрел, как они уходят. Пэтти прыгала, размахивая руками, Алиса шла рядом, чуть сгорбившись, как всегда. Но что-то было не так. Что-то, чему он не мог найти названия. Он достал телефон. Набрал Моррисона. — Моррисон. Присмотри за школой сегодня. Мне не нравится этот день. — Что случилось? — голос Моррисона был сонным. — Не знаю. Просто присмотри. Он положил трубку и уставился в окно. Школа. 8:45. — … а еще мы сегодня на продленке будем делать поделки из листьев! Ты представляешь? Из листьев! Я соберу самые красивые и сделаю тебе открытку! Там будут красные, желтые, оранжевые — я все соберу, даже черные! А еще мы будем клей нюхать, но учительница сказала, что нельзя, но если чуть-чуть, то можно, потому что клей вкусно пахнет, но Данте говорит, что нюхать клей вредно, а что он понимает, он же пиццу каждый день ест, а пиццу есть тоже вредно… Пэтти прыгала впереди, размахивая рюкзаком, и болтала без остановки. Алиса слушала вполуха. Беспокойство росло, давило на грудь, сжимало горло. У входа они разошлись. Пэтти чмокнула ее в щеку — губы мокрые, теплые — и убежала. — Увидимся после уроков! — крикнула она на бегу. — Я все сдам! Дроби мои! Алиса помахала ей вслед. Потом развернулась и пошла в свое крыло. На первом уроке она сидела за последней партой у окна. Смотрела на серое небо, на редкие облака, на птицу, которая села на подоконник, почистила перья и улетела. Учитель что-то говорил про логарифмы, слова пролетали мимо. Она пыталась сосредоточиться, но не могла. Руки дрожали. Без причины. Она сжала их в кулаки под партой. Старые шрамы заныли под бинтами. На перемене она вышла в коридор. Прислонилась к стене, закрыла глаза. Дышать. Только дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. — Алиса! Она открыла глаза. Линда. Бежала к ней, запыхавшаяся, сбивчиво дыша. — Там… У входа… Какие-то люди спрашивают тебя. Мужчина и женщина. Говорят, что они твои родители. Алиса застыла. Сердце провалилось куда-то вниз, в живот, в пятки. Воздух кончился. Мир поплыл, стены закачались, пол ушел из-под ног. — Алиса? — Линда испуганно смотрела на нее. — Ты чего? Ты белая как мел. Тебе плохо? Алиса не слышала. Она уже шла. Ноги несли сами, помимо воли. Ко входу. К стеклянным дверям. Они стояли на крыльце. Мир остановился. Школьное крыльцо. 9:30. Отчим. Алиса смотрела на него сквозь стекло и не верила глазам. Он стоял, широко расставив ноги, руки в карманах дешевого пиджака, который трещал на его огромном животе. Пиджак был синим, с блестящими пуговицами — наверное, купил специально, чтобы «произвести впечатление». Галстук кривой, рубашка мятая, воротник желтый от пота. Лицо красное, опухшее — вчера явно пил. Маленькие злые глазки щурились, высматривая ее. Щербатый рот кривился в ухмылке. От него несло перегаром даже через стекло. Рядом — мать. Худая, сгорбленная, в старом пальто не по погоде — драповом, коричневом, с облезлым меховым воротником. Пальто было ей велико, висело мешком. Волосы седые, нечесаные, собраны в жидкий пучок. Лицо землистое, с глубокими морщинами — хотя ей всего сорок два. Глаза — в пол. Руки теребили край потрепанной сумки. Она всегда так делала, когда отчим был рядом — сжималась, становилась маленькой, незаметной. Алиса смотрела на них сквозь стекло. И время остановилось. В ушах зашумело. Теплая комната внутри распахнула двери. Звала. Манила. Уйди. Спрячься. Тебя здесь нет. Это не с тобой. Это с кем-то другим. Она почти ушла. Почти. Но вспомнила Пэтти. Вспомнила, как та смотрела на нее сегодня утром — с любовью, с надеждой. Вспомнила Данте: «Если что — звони». Вспомнила брелок с мишкой в кармане. И не ушла. Она толкнула дверь и вышла. Школьное крыльцо. 9:31. Холодный воздух ударил в лицо. Отчим увидел ее. Ухмыльнулся щербатым ртом — во рту не хватало трех зубов, черные дыры зияли. — Ну что, сучка, думала, спрячешься? — голос низкий, хриплый, с перегаром. От него разило так, что Алису чуть не вырвало. — Думала, в Америке тебя не найдут? Думала, я так просто отстану? Он шагнул вперед, схватил ее за плечо. Пальцы — толстые, с черными ногтями, с мозолями — впились в ключицу. Больно. Знакомо до омерзения. — Не трогай меня, — сказала Алиса. Голос дрожал, но она не отступила. Смотрела ему в глаза. Впервые в жизни — смотрела прямо. — Ого! — отчим заржал. Смех был лающим, противным. — Какая смелая стала! Английский выучила на отлично? Шлюхой американской заделалась? Думаешь, раз тут, так тебе все можно? Мать подошла ближе. Заплаканная, с трясущимися губами. В глазах — привычный страх и что-то еще, похожее на надежду. — Алиса, доченька… — голос тонкий, писклявый. — Поехали домой. Мы соскучились. Там бабушка болеет… Ты же не бросишь бабушку? Алиса посмотрела на нее. На женщину, которая годами смотрела, как ее насилуют. Которая молчала, когда отчим ломал ей кости. Которая говорила: «Терпи, он успокоится». Которая закрывала дверь в комнату, когда слышала крики. — Ты мне не мать, — сказала Алиса. Мать застыла. Глаза наполнились слезами — настоящими, крупными, покатились по щекам, оставляя мокрые дорожки. — Что ты такое говоришь? Я же… Я же тебя растила… Ночами не спала… В три смены работала… — Ты меня продала, — Алиса смотрела ей в глаза. Впервые в жизни говорила это вслух. — За бутылку и спокойную жизнь. Ты смотрела, как он меня трогал. Ты слышала, как я кричала. И молчала. Ты — не мать. Ты — пустое место. Мать зарыдала в голос — противно, всхлипывая, размазывая слезы по лицу. — Заткнись! — отчим рванул ее за волосы. Алиса закричала. Боль вспышкой пронзила голову, искры из глаз. Он тащил ее по ступенькам — волосы трещали, кожа на голове горела. — Я твой отец! — орал он, пиная дверь ногой. — Имею право! Она сбежала из дома! В полицию надо заявить! — Помогите! — закричала Алиса. — Пожалуйста! Кто-нибудь! Внутри школы. 9:33. Двери распахнулись. Отчим втащил ее в коридор. Ученики шарахались, прижимались к стенам, смотрели круглыми глазами. Кто-то ахнул, кто-то побежал за учителями. — Помогите! — кричала Алиса на английском. — Он не мой отец! Он меня похищает! — Заткнись! — отчим дернул за волосы так, что она вскрикнула. Выбежали учителя. Мисс Грейсон, завуч мистер Харрис, еще двое. — Что здесь происходит? — мистер Харрис шагнул вперед. Отчим заорал на него по-английски — коряво, с жутким акцентом, но злобно: — I am her father! She run away! I take her home! She crazy! She need doctor! Мать поддакивала, шмыгая носом, кивая: — Yes, yes, she sick, we take her home… Учителя мялись. Не знали, что делать. Вмешиваться в семейные дела? В Америке это опасно. Вдруг правда отец? Алису тащили по коридору. Рюкзак оторвался, повис на одной лямке, тетрадки посыпались на пол. Кто-то из учеников нагнулся поднять, но отчим пнул тетрадки ногой. — Не трогать! — рявкнул он. — Все наше! — Пусти! — Алиса билась, царапалась, пиналась. Ногти впивались в его руку, оставляя красные полосы. — Пусти, мразь! Отчим остановился. Развернулся. И ударил. Наотмашь. Со всей силы. Звук был страшный — мокрый, тяжелый. Алиса отлетела к стене, ударилась затылком, сползла на пол. Губа разбилась, кровь хлынула на подбородок, на блузку, на пол — красные капли на сером линолеуме. Вокруг ахнули. Кто-то из девочек закричал. — Заткнись, тварь! — проорал отчим. — Дома поговорим! Там я из тебя всю дурь выбью! Она подняла голову. Посмотрела на него. Кровь заливала рот, капала с подбородка. Глаза заплывали — удар пришелся по скуле, она уже опухала. Но в этот момент что-то внутри перевернулось. Теплая комната захлопнулась. Навсегда. Осталась только злость. Чистая, белая, горячая. — Ты — кусок говна, — сказала она. Тихо. Но отчим услышал. — Что? — Ты — кусок говна, — повторила она громче. Встала на колени, опираясь о стену. Потом на ноги. Шатаясь, но встала. — Ты пил кровь из меня с шести лет. Ты трогал меня своими вонючими руками. Ты ломал мне кости. А она смотрела и молчала. Отчим замахнулся снова. — Бей! — заорала Алиса. — Бей, мразь! Все равно ты ничего не добьешься! Я не вернусь! Я лучше сдохну, чем вернусь к тебе! Удар. Снова. Она упала, но поднялась. Кровь заливала лицо, но она не чувствовала боли. — Ты — ничтожество! — кричала она, захлебываясь кровью и слезами. — Алкоголик! Насильник! Ты сдохнешь в канаве, и никто не придет на твои похороны! Даже она! — она ткнула пальцем в мать. — Даже она тебя ненавидит, просто боится признаться! Мать зарыдала в голос, закрыла лицо руками, сползла по стене. — Алиса, не надо… Пожалуйста… Он же твой отец… — Он тебе муж, а мне не отец! — Алиса повернулась к ней. — Ты — тряпка! Ты продала меня за бутылку и спокойную жизнь! Я ненавижу тебя! Ты хуже него! Потому что он — зверь, а ты — человек, который смотрел и молчал! Отчим пнул ее. Алиса упала на четвереньки, но голову держала поднятой. — Ты — говно под моими ногами! — продолжала она, выплевывая слова вместе с кровью. — Ты думал, я буду на коленях ползать? Думал, я заплачу и пойду за тобой? Нет! Она плюнула кровью ему под ноги. — Пошел ты в жопу, мразь! Чтоб ты сдох! Чтоб тебя черви съели! Чтоб ты горел в аду, и я приду посмотреть! Она материлась по-русски — грязно, сочно, как научилась в детстве, слушая его пьяные разговоры. Слова, которые годами держала в себе, вырывались наружу, и с каждым словом становилось легче. — Ты — выродок! Ты — ублюдок! Ты — чмо пьяное! Ты — никто! Ты — пустое место! Ты — дерьмо собачье! Отчим замер. Смотрел на нее с удивлением. Такой он ее не знал. — Ты… Да ты чокнулась… — А ты думал, я буду молчать? — Алиса встала, пошатываясь. — Ты думал, я так и останусь той маленькой девочкой, которую можно бить? Нет! Я — другая! Я сильная! И ты мне больше не страшен! В этот момент дверь школы разлетелась вдребезги. Вход в школу. 9:45. Стекло брызнуло во все стороны — осколки посыпались на пол, засверкали в свете ламп. В проеме стоял Данте. Красный плащ развевался, хотя ветра не было. Меч за спиной — он даже не достал его, но сам факт пугал. Глаза — холодные, как лед, как арктический океан. В них не было злости. Только спокойная, смертельная решимость. Рядом маячил Моррисон — запыхавшийся, с сигарой в зубах, но довольный. — Я позвонил ему сразу, — сказал он, отдуваясь. — Как узнал, что тут какие-то русские заявились. Бежал за ним от самого офиса, еле поспел. Данте шагнул вперед. Отчим замер. Мать вжалась в стену, закрыла голову руками. Данте подошел к Алисе. Посмотрел на нее — на разбитую губу, на кровь, заливающую подбородок, на синяк на скуле, который уже распухал и синел. На порванную блузку, на сбитые колени, на руки в бинтах, которые тоже пропитались кровью. На то, как она дрожит, но стоит. Потом перевел взгляд на отчима. — Ты, — сказал он. Одно слово. И в этом слове было все — вся ярость, все презрение, вся мощь. Отчим попытался наехать: — Ты кто такой? Это моя дочь! Я имею право! Я ее отец! — голос срывался на визг. Данте не слушал. Смотрел на Алису: — Он тебя тронул? Алиса кивнула. Слезы текли по щекам, мешаясь с кровью. Но она улыбалась. Сквозь разбитую губу, сквозь боль, сквозь все. — Тронул, — прошептала она. Данте повернулся к отчиму. Подошел. Взял за грудки одной рукой — и поднял над полом. Отчим заорал, задрыгал ногами. Глаза вылезли из орбит, лицо побагровело. — Ты. Ее. Тронул. — Пусти! — завизжал отчим. — Я в полицию заявлю! Ты не имеешь права! Я гражданин России! У меня дипломатический иммунитет! — нес чушь от страха. Данте швырнул его об стену. Отчим ударился, сполз, мешком. Застонал. Потом подошел к матери. Та сжалась, закрыла лицо руками, заскулила. — А ты смотрела и молчала, — сказал он тихо. — Ты не мать. Ты — пустое место. Убирайся, пока я добрый. Мать, всхлипывая, подползла к отчиму. Попыталась поднять его. — Я вернусь! — прохрипел отчим, сплевывая кровь. — Я в полицию пойду! У меня права! Я ее отец! — Иди, — сказал Данте. — Я скажу, что ты избивал ребенка десять лет. У тебя есть записи в полиции в России. Я найду их. И ты сгниешь в тюрьме. А если не сгниешь — я приду и добью. Отчим побелел. Понял, что все знают. Что не шутят. Они уползли. Мать тащила его под руку, он хромал, матерился, но уходил. Данте подошел к Алисе. Поднял ее на руки. Она была легкой, как тогда, в переулке. Сквозь одежду чувствовались острые кости, дрожь, слабость. — Прости, — прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо. — Я не позвонила. Я думала, справлюсь сама. — Ты справилась, — сказал Данте. — Ты дала им отпор. Я увидел. Она разрыдалась — навзрыд, по-детски, выпуская все, что копилось годами. Он держал ее и ждал. Офис «Devil May Cry». Вечер. Алиса сидела на диване. Пэтти сидела рядом и мазала ей разбитую губу зеленкой. Ватка была огромной, зеленка текла по подбородку, но Пэтти была сосредоточена и серьезна, как маленький доктор. — Будет больно, но ты терпи, — приговаривала она. — Ты сильная. Ты у нас вообще самая сильная. Вот сейчас еще чуть-чуть, и все заживет. Я знаю, у меня была ссадина на коленке, когда я упала с велосипеда, так я зеленкой мазала, и через неделю все прошло. Правда, зеленое было долго, но зато не больно. Алиса морщилась, но улыбалась. Данте сидел в кресле, пил колу и смотрел на них. Плащ висел на спинке стула — он снял его, чтобы не мешал, и остался в одной черной майке. На руках виднелись старые шрамы — боевые, не чета ее. — Я думала, если увижу их — сломаюсь, — сказала Алиса. Голос был хриплым, разбитая губа мешала говорить. — А я не сломалась. Я орала на них. Я материлась. Я не знала, что так могу. — Ты много чего можешь, — сказал Данте. — Просто раньше не знала. Пэтти закончила с зеленкой и чмокнула Алису в щеку — прямо в зеленое пятно. — Ты моя героиня! Настоящая! Даже круче, чем Данте! — Эй! — возмутился Данте. — А что «эй»? — Пэтти показала ему язык. — Она сегодня демонов победила. Самых настоящих. Без меча. А ты со своим мечом просто так. Ты его для красоты носишь. — Я ношу меч для красоты? — Данте притворно нахмурился. — Да я без меча вообще не выхожу. — А она вышла и победила! — Пэтти ткнула в Алису пальцем. — Так что ты молчи. Алиса рассмеялась. Губа заболела, но смех не остановить. — Спасибо, — сказала она. — Не за что, — ответил Данте. Ночь. 23:47. Офис «Devil May Cry». Алиса лежала на диване и смотрела в потолок. Пэтти спала рядом, уткнувшись носом ей в плечо, посапывая во сне. Во сне улыбалась — наверное, снилось что-то хорошее. Может, про дроби. Руки ныли под бинтами. Губа болела. Скула распухла, но лед приложили — и стало легче. Алиса думала о сегодняшнем дне. О том, как стояла перед отчимом. О том, как кричала на мать. О том, как впервые в жизни дала отпор. Она вспомнила его лицо — когда она орала на него, когда материлась, когда плевала кровью. Он испугался. Впервые в жизни он ее испугался. И мать испугалась. Та девочка, которая боялась, умерла сегодня. Родилась новая. Которая умеет защищаться. Которая не промолчит. Которая не уйдет в теплую комнату, а будет драться. Она посмотрела на брелок с мишкой, который висел на рюкзаке. Мишка улыбался черными глазками-бусинками. В теплой комнате внутри нее теперь не просто свет. Там пожар.