Трамадол и пицца

Понедельник, 7:15 утра. Офис «Devil May Cry». — Алиса, а ты когда закончишь школу и вырастешь, кем хочешь стать? Алиса откусила тост, прожевала и посмотрела на Пэтти. Та сидела напротив, вся в какао — сегодня пятно было на носу, на футболке с единорогом красовалась новая клякса, в волосах засохла молочная пенка. За два месяца ничего не изменилось. Пэтти умудрялась пачкаться даже во сне. — Не знаю, — честно сказала Алиса. — Никогда не думала. — Как это? — Пэтти выпучила глаза. — Все думают! Я вот буду ветеринаром! Буду лечить единорогов! — Единорогов не существует, — лениво бросил Данте от плиты. — Существуют! — возмутилась Пэтти. — Просто они прячутся! От таких, как ты, которые их не видят! Данте фыркнул, но ничего не сказал. Перевернул яичницу — за это время он стал настоящим профи, яйца выходили идеальными, без единой подгоревшей точки. На сковородке шипело масло, по кухне плыл запах тостов и кофе. Алиса улыбнулась. Улыбка теперь выходила ровной — губа давно зажила, шрамы под бинтами затянулись, внутри было спокойно. Почти. За несколько месяцев многое изменилось. Она ходила в школу, помогала Пэтти с уроками, даже начала подшучивать над Данте. Он ворчал, но Алиса видела — ему нравится. В этой странной семье все друг друга любили. Просто не умели говорить об этом. — Сегодня контрольная по истории, — сказала Пэтти, жуя тост. — Я все выучила! Про американских президентов! Знаешь, что Вашингтон был первым? — Знаю. — А что у него были деревянные зубы? — Тоже знаю. — А что он… Дверь распахнулась. Вошел Моррисон. Без стука. Без обычной улыбки. Лицо серьезное, даже мрачное. Сигара в зубах не горела — он никогда не курил при Пэтти, но сегодня даже не пытался ее достать. — Данте. Алиса. Нам нужно поговорить. Алиса замерла с тостом в руке. Внутри похолодело. — Пэтти, иди в свою комнату, — сказал Моррисон. — Но я… — Иди. Пэтти надулась, но послушалась. Когда дверь за ней закрылась, Моррисон сел за стол и достал из сумки толстый конверт. Коричневый, с российскими марками и печатями. — Что случилось? — Данте подошел ближе, вытирая руки о плащ. Моррисон выложил бумаги на стол. Судебные извещения. С гербовыми печатями. На русском языке. Алиса смотрела на них, и буквы складывались в страшные слова. — Из России пришло, — сказал он. — Твои родители, Алиса. Они подали иск. Требуют вернуть тебя в Россию. На законных основаниях. Алиса смотрела на бумаги и не верила глазам. Буквы плыли, расплывались, складывались в страшные слова. «Иск о возвращении несовершеннолетней». «Законные права родителей». «Обязать вернуть». Подписи. Печати. Все официально. — Они не отстанут… — прошептала она. Голос дрожал. — Они никогда не отстанут… — Алиса. — Данте сел рядом. Положил руку на плечо. — Смотри на меня. Она подняла глаза. В них была паника. Зрачки расширились, руки задрожали — старая привычка, от которой она почти избавилась, но сейчас вернулась. — Я не могу туда вернуться! — выкрикнула она. — Я не выживу там! Они убьют меня! Или я сама… — Ты не одна поедешь, — перебил Данте. Голос спокойный, твердый. — Я с тобой. Алиса замерла. — Что? — Я сказал — я с тобой. В Россию. На суд. — Но ты… Ты не можешь… У тебя дела… Демоны… — Демоны подождут, — Данте пожал плечами. — А ты — нет. Моррисон кашлянул: — Я уже подключил свои связи. Есть один человек — Марк Томпсон. Лучший адвокат по семейным делам и международным искам. Он согласился взяться за дело. — Марк Томпсон? — переспросил Данте. — Тот самый? — Тот самый, — кивнул Моррисон. — Он выигрывал дела в Европейском суде. Если кто и сможет нас вытащить — то он. — Сколько? — Дорого. Но оно того стоит. Алиса сжимала в руке брелок с мишкой. Маленький плюшевый зверек смотрел на нее черными глазками-бусинками. Теплый. Родной. — Я не хочу туда, — прошептала она. — Там все плохое. Там… — Знаю, — Данте сжал ее плечо. — Но если мы не поедем, они выиграют. А если поедем и докажем — они проиграют. Навсегда. Алиса молчала. Смотрела на мишку. Потом подняла глаза. — Ты правда поедешь со мной? — Правда. — Не бросишь? — Нет. Она кивнула. В глазах все еще был страх, но появилось что-то еще. Надежда. Три дня спустя. Офис «Devil May Cry». Марк Томпсон оказался именно таким, как описывал Моррисон — высокий, седой, с умными глазами и спокойным голосом. Ему было около шестидесяти, но держался он как военный — прямая спина, четкие жесты, уверенный взгляд. Он пришел в офис с толстым портфелем из черной кожи, сел за стол и начал раскладывать бумаги. На столе появились папки, скоросшиватели, цветные стикеры. — Итак, — сказал он на чистом русском (Алиса удивилась — акцент отсутствовал), — ситуация следующая. Истцы — Ваши родители, Алиса, — подали иск о возвращении несовершеннолетней. Они утверждают, что Вы сбежали из дома, что в Америке Вас удерживают силой, что Вы находитесь под влиянием… — Это ложь! — выкрикнула Алиса. — Я знаю, — кивнул Марк, продолжив на английском. — Но суд будет рассматривать все доказательства. Нам нужно предоставить неоспоримые факты, что возвращение в Россию угрожает Вашей жизни и здоровью. — У нас есть опекунство, — сказал Данте. — Есть. Но российский суд может не признать его, если сочтет, что оно оформлено с нарушениями. Нам нужно больше. Медицинские заключения, показания свидетелей, все, что подтверждает насилие. Алиса сжалась. — У нас есть записи из полиции, — сказал Моррисон. — Я нашел через свои каналы. Вызовы по адресу, заявления соседей. — Хорошо. Еще? — Еще… — Моррисон помялся. — Я ищу кое-что. Но пока не нашел. Марк кивнул: — Ищите. Время есть. Суд через месяц. Он посмотрел на Алису. — А Вы, Алиса, готовьтесь. Вам придется говорить. Рассказывать все. Это будет тяжело. Но это необходимо. Алиса кивнула. Мишка в ее руке смотрел на нее черными глазками. — Я справлюсь, — сказала она. Две недели спустя. Моррисон ворвался в офис, размахивая конвертом. На лице — странное выражение. Торжество пополам с ужасом. Он был запыхавшийся, галстук съехал набок, сигара в зубах дымила — видимо, забыл, что при Пэтти нельзя. — Нашел! — выпалил он. — Я нашел! — Что? — Данте встал. Моррисон вытащил из конверта бумаги. Старые, пожелтевшие, с печатями. Края обтрепаны, чернила выцвели, но текст читался. — Медицинское заключение. Из российского диспансера. Пятилетней давности. Алиса смотрела на бумаги и не верила глазам. Она вспомнила этот день пять лет нахад. Ей было одиннадцать. Осень, холодно, на улице дождь. Ее заставили пойти к врачу, потому что отчим сказал, что она «сама виновата, что соблазняет его». Мать стояла рядом и молчала. Врач — пожилая женщина в очках, с седыми волосами, собранными в пучок — осмотрела ее и побледнела. Она сказала матери, что нужно заявить в полицию. Мать сказала, что «она все придумала». Но заключение осталось. Алиса читала его, и строчки плыли перед глазами. «Следы неоднократного проникновения. Разрывы, характерные для систематического насилия. Совпадают с показаниями пациентки о действиях отчима». — Это… Это правда, — прошептала она. — Я помню. Я помню эту женщину. Доктор Соколова. У нее были холодные руки. — Этого достаточно, — сказал Моррисон. — Железобетонно. Алиса заплакала. Данте обнял ее. — Все будет хорошо, — сказал он. — Теперь — точно. День отъезда. Утро. Пэтти узнала, что Алиса и Данте улетают, за час до выхода. Устроила скандал на весь офис. — Я с вами! — кричала она, топая ногами. — Я не останусь одна! Вы не можете меня бросить! — Ты не одна, — Моррисон пытался ее успокоить. — Ты со мной. Будем есть пиццу, смотреть ужастики, я даже разрешу не спать до полуночи. — Не хочу! Хочу с ними! Алиса присела на корточки, взяла Пэтти за руки. Маленькие теплые ладошки дрожали. — Пэтти, послушай. Мы вернемся. Обещаю. Твоя задача — присматривать за офисом. Чтобы Данте не волновался. Пэтти шмыгала носом, но слушала. Слезы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки. — Ты обещаешь? — спросила она дрожащим голосом. — Обещаешь, что вернешься? — Обещаю. — Честно-честно? — Честно-честно. Пэтти всхлипнула и бросилась ей на шею. Алиса обняла ее крепко-крепко. Волосы Пэтти пахли детским шампунем и какао. — Я буду ждать, — прошептала Пэтти. — Только не долго. — Постараемся. Россия. Аэропорт. День первый. Самолет приземлился в сером, холодном ноябре. Алиса вышла из трапа и замерла. Воздух был другим. Резким, знакомым, страшным. Пахло сыростью и выхлопными газами. Русская речь звучала отовсюду — грубые голоса, обрывки фраз, мат где-то в очереди. Серое небо давило на плечи. — Я не думала, что вернусь сюда, — прошептала она. — Никогда. Данте положил руку ей на плечо. Красный плащ выделялся в серой толпе, на него оглядывались, но ему было все равно. — Я рядом. Все будет хорошо. Они прошли паспортный контроль, взяли такси и поехали в отель. Город проплывал за окном — серые многоэтажки, рекламные щиты на русском, люди в пуховиках, грязь на дорогах, сосульки на крышах. — Вот моя школа, — сказала Алиса, показывая на облезлое трехэтажное здание с вывеской. — Вот двор, где я гуляла. Вот аптека, где я покупала таблетки. Она показывала, и голос ее становился все тише. — Вот здесь я первый раз порезала руку, — она указала на подворотню. — Думала, что умру от потери крови. Но не умерла. Просто стало легче. Данте молчал. Слушал. В отеле было тепло, но Алису все равно трясло. Она стояла у окна и смотрела на город. Огни, машины, люди — все чужое и родное одновременно. — Как ты думаешь, они знают, что мы здесь? — спросила она. — Не важно, — ответил Данте. — Завтра суд. А сегодня — просто отдыхай. — Я не могу отдыхать. Здесь все напоминает… — Знаю. Но ты справишься. Ночью она не спала. Лежала на кровати, смотрела в потолок и считала шаги. Тысяча. Тысяча один. Тысяча два. Данте сидел в кресле, делал вид, что дремлет, но Алиса видела — он присматривает. Как всегда. День первый. Здание суда. 10:00 утра. Здание суда было старым, серым, с облупившейся краской и колоннами в классическом стиле. Высокие двери, мраморные полы, запах сырости и казенщины. Алиса сжималась, когда входила внутрь. Каблуки цокали по плитке, эхо разносилось по коридору. В зале уже сидели отчим и мать. Отчим лыбился щербатым ртом. На нем был тот же дешевый пиджак, что и в прошлый раз, только еще более мятый, с пятном на рукаве. Рубашка серая, несвежая. Мать прятала глаза, теребила край сумки — старой, потертой, с оторванной ручкой. — Явились, — прошипел отчим. — Сейчас посмотрим, что ваш американский суд скажет. Данте промолчал. Только посмотрел на него. Один взгляд — и отчим отвел глаза. Марк Томпсон сидел рядом, спокойный, уверенный. На нем был идеально сидящий костюм, галстук завязан безупречно. Рядом с ним лежала толстая папка с документами, на обложке — наклейка с номером дела. Судья — пожилая женщина в очках, с седыми волосами, собранными в пучок, — вошла и заняла место. У нее было строгое, но справедливое лицо. Мантия сидела мешком, но взгляд был острым. Секретарь встал: — Встать, суд идет! Все поднялись. Алиса почувствовала, как дрожат колени. — Слушание по делу № 234-А/2003 о возвращении несовершеннолетней Волковой Алисы Дмитриевны, — объявила судья. — Слово истцам. Адвокат отчима — местный, дешевый, в мятом пиджаке — встал и начал зачитывать иск. — Ваша честь, несовершеннолетняя Волкова Алиса Дмитриевна самовольно покинула место жительства два года назад. Родители, законные представители, требуют ее возвращения. Ответчики — гражданин из США — Данте, не имеющий законных прав на ребенка, и сама несовершеннолетняя, находящаяся под его влиянием… Он говорил долго, нудно, зачитывая бумажки. Отчим кивал, мать поддакивала. — … девочка нуждается в лечении от наркотической зависимости, в психологической помощи, в возвращении в нормальную среду… Алиса сжимала кулаки под столом. Ногти впивались в ладони. — Слово представителям ответчика, — сказала судья. Марк Томпсон встал. Спокойно, четко, с фактами. — Ваша честь, у нас есть неоспоримые доказательства того, что возвращение несовершеннолетней в Россию угрожает ее жизни и здоровью. Позвольте предоставить документы. Он начал раскладывать бумаги. — Свидетельство об опекунстве, выданное в США, заверенное нотариально и апостилированное. Справки из школы, подтверждающие, что Алиса Волкова успешно учится, имеет хорошие оценки и посещает занятия. Показания свидетелей — учителей, соседей, а также восьмилетней Пэтти Лоуэлл, которая живет с ней. Медицинские заключения из США, подтверждающие, что на момент попадания к опекуну Алиса находилась в состоянии крайнего истощения, как физического, так и психического, имела следы побоев и наркотическую зависимость. Судья слушала внимательно, делала пометки в блокноте. Очки поблескивали в свете ламп. — Кроме того, — продолжал Марк, — у нас есть записи из полиции. Вызовы по российскому адресу, заявления соседей о криках и драках. Всего зафиксировано семь вызовов за два года проживания в России. Ни одно заявление не привело к возбуждению дела. Отчим нервничал, ерзал на стуле. Мать смотрела в пол. — И это еще не все, — сказал Марк. — У нас есть главное доказательство. Он достал пожелтевшую бумагу. Поднял ее, показывая судье. — Медицинское заключение гинеколога из российского диспансера, датированное пятью годами назад. В зале стало тихо. Слышно было, как тикают настенные часы. — В заключении черным по белому написано: «Следы неоднократного проникновения, разрывы, характерные для систематического насилия. Совпадают с показаниями пациентки о действиях отчима». Отчим вскочил: — Это ложь! Она все придумала! Врач ошибся! — Тишина в зале! — ударила молотком судья. Адвокат отчима попытался что-то сказать, но судья остановила его жестом. — Я хочу услышать несовершеннолетнюю, — сказала она. — Волкова Алиса, подойдите к трибуне. Алиса встала. Ноги не слушались. Данте сжал ее руку под столом — и отпустил. Она подошла к трибуне. Дерево было холодным, шершавым. В зале стояла тишина. — Расскажите, — сказала судья. — Все, что считаете нужным. Алиса посмотрела на судью. Потом на отчима. Потом на мать. — Я хочу, чтобы Вы знали, Ваша честь, — начала она. Голос дрожал, но с каждым словом становился тверже. — Этот человек насиловал меня с шести лет. Моя мать смотрела и молчала. Я сбежала в Америку, потому что думала, что умру здесь. Там я нашла людей, которые меня приняли. Которые не бьют, не насилуют, не заставляют просить таблетки, чтобы забыть боль. Я не вернусь. Никогда. Даже если Вы решите иначе. Я лучше умру. Она замолчала. В зале стояла тишина. Судья сняла очки, потерла переносицу. Отчим заорал: — Она врет! Она психованная! Ее там промыли мозги! — Если Вы не замолчите, истец, я удалю Вас из зала, — сказала судья. Мать тихо плакала, закрыв лицо руками. Ее плечи тряслись. Судья посмотрела на документы, на Алису, на отчима. — Учитывая объем предоставленных материалов, — сказала она, — суд объявляет перерыв на три дня для ознакомления с доказательствами. Следующее заседание состоится в пятницу, 10:00 утра. Стороны обязаны явиться. Молоток стукнул. — Заседание откладывается. Дни со второго по четвертый. Отель. Ожидание. Три дня тянулись бесконечно. Алиса почти не выходила из номера. Сидела у окна, смотрела на город, считала шаги. Данте приносил еду — она ела через силу, потому что он смотрел с тревогой. Марк Томпсон работал — изучал документы, готовил речь, звонил куда-то по телефону. — Судья изучает материалы, — объяснял он. — Это хороший знак. Если бы она хотела отмахнуться, могла бы принять решение сразу. То, что она взяла паузу — значит, она вникает. На третий день Алиса не выдержала. — Я хочу пройтись, — сказала она. — По городу? — Данте поднял бровь. — Да. — Я с тобой. Они шли по серым улицам. Алиса показывала — вот здесь был магазин, где она воровала еду, когда отчим пропивал все деньги. Вот здесь она ночевала в подъезде, когда боялась идти домой. Вот здесь… Она остановилась у облезлой двери. — Здесь мы жили. Данте посмотрел на дом. Обычная девятиэтажка, обшарпанная, с граффити на стенах. — Хочешь зайти? — Нет. Никогда. Она развернулась и пошла обратно. Пятница. Здание суда. 10:00 утра. Зал был тот же. Люди те же. Но атмосфера изменилась. Отчим выглядел нервным — дергался, оглядывался, крутил пуговицу пиджака. Мать сидела тихо, сжавшись в комок. Адвокат отчима листал бумаги с озабоченным лицом. Судья вошла. Все встали. — Садитесь, — сказала она. — Оглашается решение. Алиса замерла. Данте взял ее за руку. Судья надела очки, развернула бумаги. — Изучив все предоставленные документы, — начала она, — в том числе медицинские заключения из США и РФ, показания свидетелей, записи полиции, а также учитывая показания несовершеннолетней, данные в открытом судебном заседании… Она сделала паузу. В зале было тихо. — Суд признает доказанным факт систематического насилия в отношении несовершеннолетней Волковой Алисы Дмитриевны со стороны гражданина Волкова Сергея Ивановича. Отчим дернулся, открыл рот, но судья подняла руку. — В удовлетворении иска о возвращении несовершеннолетней в Россию отказать. Права опекунства гражданина США Данте признаются действительными на территории РФ в рамках международного соглашения о правовой помощи. Алиса выдохнула. Воздух, который она не замечала, что задерживала, вырвался наружу. — Дополнительно, — продолжала судья, — материалы дела передаются в следственный комитет для возбуждения уголовного дела в отношении гражданина Волкова Сергея Ивановича по статьям 131, 132, 134 УК РФ. Мера пресечения до решения следствия — подписка о невыезде. Отчим заорал. Вскочил, опрокинул стул. — Это неправда! Они купили суд! Американцы подкупили! — Вывести его! — скомандовала судья. Приставы схватили отчима под руки. Он брыкался, матерился, плевался. Мать упала в обморок — кто-то вызывал скорую. Алиса смотрела на все это и не верила. Все кончилось. Она повернулась к Данте. Глаза мокрые, но в них — свет. — Мы выиграли? — прошептала она. — Мы выиграли, — сказал Данте. Марк Томпсон улыбнулся: — Поздравляю, Алиса. Ты свободна. Отель. Ночь. Алиса сидела на кровати и смотрела в окно. За стеклом горели огни чужого города, но теперь он казался не таким страшным. Просто город. Просто место, где когда-то было больно. Данте принес чай. Поставил на тумбочку, сел рядом. — Все кончилось, — сказала она. — Да. — Он сядет? — Сядет. Надолго. Алиса молчала. Потом сказала: — Я думала, если выиграю суд, станет легче. А мне… Мне его жаль. Нет, не его. Себя. Ту маленькую девочку, которая не могла защититься. Данте посмотрел на нее. — Та девочка теперь выросла. И защитилась. Сама. Алиса улыбнулась. Слабо, но улыбнулась. — Поехали домой, — сказала она. — Завтра. Она взяла брелок с мишкой, сжала в ладони. Маленький плюшевый зверек смотрел на нее черными глазками. — Пэтти, наверное, уже заждалась. — Моррисон сказал, она каждый день спрашивает, когда мы вернемся. — Соскучилась. — По тебе — да. Алиса засмеялась. Впервые за долгое время — по-настоящему. Офис «Devil May Cry». Пару дня спустя. Дверь распахнулась. Пэтти бросилась на шею Алисе с такой силой, что они обе чуть не упали. — Ты вернулась! Ты вернулась! — кричала Пэтти, обнимая ее. — Я так скучала! Моррисон кормил меня только пиццей, я уже не могу на нее смотреть! — Она сама просила, — оправдывался Моррисон. — Я предлагал готовить, но она сказала, что пицца — это единственная нормальная еда. — Не просила! Ты просто ленился готовить! — Пицца — это святое, — вставил Данте. Все засмеялись. Алиса смотрела на них — на эту странную семью. Охотник на демонов с вечно ленивым взглядом, восьмилетняя девочка, которая верит в единорогов, и старый друг, который всегда рядом. И поняла — наконец-то она дома. — Я привезла тебе подарок, — сказала Алиса Пэтти. — Правда? Какой? Алиса достала из рюкзака маленькую матрешку — яркую, расписную, с красными розами на желтом фоне. — Это русская игрушка. Открываешь, а там еще одна. И еще. Пэтти завизжала от восторга. Тут же открыла матрешку, потом другую, потом третью. — Там еще одна! — кричала она. — И еще! Это магия! — Это Россия, — улыбнулась Алиса. Данте подошел к ней. — Как ты? — спросил он тихо. — Нормально, — ответила Алиса. — Впервые в жизни — нормально. Она посмотрела на свои руки. Бинтов больше не было. Шрамы остались, но теперь они были просто шрамами. Не картой боли, а картой пути. В теплой комнате внутри нее горел свет. Яркий. Теплый. Настоящий. Пэтти подбежала, обняла ее за ноги. — Ты теперь всегда будешь здесь? — спросила она. — Всегда, — ответила Алиса. — Обещаешь? — Обещаю. Данте усмехнулся и пошел к холодильнику за пиццей. Жизнь продолжалась.