Моя любимая аномалия

      

***

      

Мысль дня: Ты когда-нибудь замечал, что я улыбаюсь только из-за тебя?

      

***

      Больницы всегда пахли для меня смесью отчаяния, дешевого лимонного антисептика и затаенного страха. Раньше я думала, что этот запах — квинтэссенция самой жизни. Мы рождаемся в больницах, мы умираем в больницах, а в промежутке просто пытаемся не сойти с ума, пока весь этот абсурдный мир вращается вокруг нас, не спрашивая разрешения.              Я стою на крыльце клиники, и ночной морозный воздух бьет по лицу наотмашь. Зима в этом году выдалась кусачей. Мои легкие все еще хранят фантомный привкус дыма и пепла. Школа сгорела. «Солитер» закончился. Лукас... Лукас остался где-то там, в прошлом, которое больше не имеет надо мной власти.              Я смотрю на свои руки. На костяшках ссадины, под ногтями грязь. Я чувствую себя так, словно меня пропустили через мясорубку, потом собрали заново, но забыли приложить инструкцию по эксплуатации. Раньше я бы сказала, что это типичная метафора моего существования. Раньше я бы подумала, что всё это — бессмысленная трата энергии, и единственное, чего я хочу — это лечь в кровать и спать до скончания времен. Сон — это маленькая смерть без обязательств, так ведь?              Но сейчас...              Я поворачиваю голову.              Майкл Холден стоит рядом. Его пальто распахнуто, волосы торчат в разные стороны, словно он только что пережил ураган (что, технически, недалеко от истины), а один шнурок на его идиотских кроссовках развязан. Он смотрит на улицу, освещенную желтушным светом фонарей, и его профиль кажется высеченным из чего-то очень хрупкого, но бесконечно теплого. У него один глаз голубой, а другой — карий. Гетерохромия. Мутация. Аномалия.              Майкл Холден — моя личная аномалия. Сбой в матрице моего беспросветного пессимизма.              — Знаешь, — произносит он, не поворачивая головы, и облачко пара вырывается изо рта, — я только что понял одну вещь.              — Какую? — мой голос звучит хрипло, словно я не разговаривала несколько лет.              Он переводит взгляд на меня. В его глазах нет той маниакальной, безграничной радости, которая так бесила меня при первой встрече. Там только тихая, почти осязаемая нежность.              — Больничные автоматы с кофе — это заговор с целью добить выживших.              Уголки моих губ дергаются. Я фыркаю. Это не смех, скорее, нервный выдох, но для меня это уже грандиозное достижение.              — Я могла бы сказать тебе это еще до того, как ты потратил на него два фунта.              Он делает шаг ко мне, сокращая дистанцию, и осторожно, словно боясь, что я рассыплюсь на миллион осколков, берет меня за руку. Его пальцы длинные, горячие, и они переплетаются с моими так естественно, будто это их законное место.              Почему так происходит?              Нет, я, конечно, понимаю… но почему так резко?              Я про мой внутренний голос, тот самый циничный, одетый во всё черное диктатор… сейчас он молчит. На его месте расцветает что-то другое. Что-то пугающее, хрупкое и невыносимо живое. Теперь так будет всегда, или только с Майклом?              Я смотрю на наши сцепленные руки и чувствую его пульс.              — Пойдем домой, — тихо говорю я.              — Пойдем, — эхом отзывается он.              Мы идем пешком. Родители уехали вместе с Чарли и Ником ещё час назад. До моего дома далеко, но ни один из нас не предлагает вызвать такси. Нам нужна эта дорога. Нам нужно это время, чтобы выветрить из себя остатки пепла и адреналина.              Ночной город тих и пуст. Мы проходим мимо закрытых магазинов, тёмных окон домов, в которых спят нормальные люди, не сжигающие школы и не раскрывающие подпольные организации. Я смотрю на эти дома и думаю о том, сколько за этими стенами скрывается драм, сколько невысказанных слов, сколько боли. Эта мысль давит на меня. Хочется сказать: «Смотри, Майкл, мир — это просто огромный мусорный бак, набитый сломанными судьбами».              Но я молчу. Я смотрю на желтый свет фонарей, отражающийся в лужах. Я чувствую, как холодный ветер путается в моих волосах. Я чувствую тяжесть и тепло руки Майкла в своей руке. И внезапно я понимаю: да, мир полон дерьма. Да, люди ранят друг друга. Да, Чарли прошел через ад, а я чуть не позволила себе исчезнуть. Всё это правда.              Но правда еще и в том, что снег под нашими ногами хрустит с каким-то успокаивающим ритмом. Правда в том, что Майкл время от времени поглаживает большим пальцем тыльную сторону моей ладони, и от этого простого жеста по моему позвоночнику разливается тепло. Правда в том, что я здесь. Я выжила. И я, кажется, впервые за очень долгое время, хочу узнать, что будет завтра.              Я останавливаюсь посреди тротуара. Майкл по инерции делает еще шаг, но, почувствовав натяжение моей руки, тоже замирает и оборачивается.              — Тори? Что-то болит? — в его разноцветных глазах мгновенно вспыхивает тревога.              Я смотрю на него. Изучаю каждую черточку его лица. Веснушки, которые едва заметны в темноте. Слегка покрасневший от мороза нос. Эту дурацкую, прекрасную копну волос.              — Нет, — говорю я. И вдруг понимаю, что это чистая правда. Впервые за годы у меня внутри ничего не болит. Черная дыра в груди, которая засасывала в себя все мои эмоции, все мои силы, всю мою волю к жизни, вдруг... схлопнулась. Заросла. Затянулась.              Я делаю шаг к нему. Он стоит неподвижно, словно боится спугнуть меня. Я поднимаю свободную руку и касаюсь его щеки. Его кожа холодная от ветра, но под ней бьется жизнь. Моя ладонь ложится на его скулу, и Майкл прикрывает глаза, подаваясь навстречу моему прикосновению, как подсолнух тянется к солнцу.              — Я просто... — я запинаюсь. Слова даются с трудом, они не привыкли покидать мою гортань в таком виде. — Я просто подумала, что это всё — чертовски странно.              — Что именно? — шепчет он, не открывая глаз.              — То, что я рада быть здесь. С тобой. На этой дурацкой холодной улице.              Майкл открывает глаза. В них отражается свет фонаря, и они кажутся мне самыми красивыми звездами в этой безнадежной вселенной. Он мягко накрывает мою руку, лежащую на его щеке, своей ладонью.              — Это не странно, Тори. Это просто... жизнь.              — Жизнь — отстой, — по привычке бросаю я.              — Иногда, — соглашается он, придвигаясь ближе. — Но иногда она подкидывает тебе моменты вроде этого. И тогда она ничего так. Вполне сносная.              Я не могу сдержать легкой, едва заметной улыбки.              — Вполне сносная, — повторяю я.              И мы идем дальше.              Я тихо открываю входную дверь своим ключом, и мы с Майклом проскальзываем внутрь, как пара воров, крадущих собственное спокойствие. Дома тихо. Родители, измотанные событиями дня, звонками из полиции и больницы, видимо уснули.              Первым делом я иду к комнате Чарли. Дверь чуть приоткрыта. Я заглядываю внутрь. Он спит. Его грудь мерно вздымается и опускается. Просто мой младший брат, который заслуживает всего самого лучшего в этом мире. Я прикрываю дверь, чувствуя, как огромный камень окончательно падает вниз.              Майкл ждет меня в коридоре. Он снял пальто и стоит в своем нелепом джемпере, переминаясь с ноги на ногу.              — Пойдем, — киваю я в сторону своей комнаты.              Моя комната — это святилище моего одиночества. Стены, обклеенные постерами, ноутбук на столе, смятая постель. Раньше здесь царила атмосфера склепа, в котором я добровольно хоронила себя заживо. Сейчас, когда Майкл переступает порог, комната внезапно кажется просто... комнатой. Обычной спальней. Магия одиночества разрушена. И я этому рада.              Я включаю настольную лампу. Комната озаряется мягким, теплым светом.              — Боже, я выгляжу как зомби, — бормочу я, мельком взглянув на себя в зеркало над комодом. Растрепанные волосы, размазанная подводка, сажа на скуле.              Майкл подходит сзади. Его отражение появляется в зеркале рядом с моим. Он выше меня, шире в плечах, и его присутствие заполняет пространство.              Он берет с моего туалетного столика влажную салфетку.              — Позволишь? — спрашивает он.              Я киваю, затаив дыхание.              Майкл разворачивает меня к себе. Он одной рукой бережно поддерживает меня за подбородок, а второй — аккуратно, почти невесомо, стирает сажу с моей щеки. Его движения такие плавные, такие сосредоточенные, будто он реставрирует бесценную картину. Я смотрю на его губы, которые слегка приоткрыты от усердия. Я чувствую запах его парфюма, смешанный с запахом холодного воздуха и чего-то неуловимо мужского, древесного.              Мое сердце начинает биться быстрее. Это не паническая атака и не адреналин от пожара. Это что-то совершенно иное. Густое, горячее, пульсирующее внизу живота и поднимающееся к горлу.              — Вот так, — шепчет Майкл, отбрасывая салфетку. — Теперь ты снова похожа на Тори. Хотя, честно говоря, в образе боевого киборга ты тоже была ничего.              Я не смеюсь над его шуткой. Я просто смотрю в его глаза. Он замечает перемену в моем взгляде. Его улыбка медленно тает, уступая место чему-то более серьезному, глубокому и голодному.              Я устала бояться. Я устала прятаться за стеной равнодушия. Я хочу чувствовать. Я хочу, чтобы мне было не всё равно. Я хочу Майкла Холдена.              Я делаю полшага вперед, сокращая те жалкие дюймы, что нас разделяли. Мои руки сами ложатся ему на грудь. Под тонкой тканью джемпера я чувствую его бешено бьющееся сердце. Он тоже волнуется. Он тоже боится всё испортить. Это осознание делает его таким... человечным.              — Майкл, — произношу я его имя так, словно пробую на вкус новую религию.              — Тори, — его голос срывается на хрип. Его руки ложатся мне на талию. Большие, теплые, надежные.              Я поднимаюсь на носочки и целую его.              Это не наш первый поцелуй, но он ощущается именно так. В нем нет той отчаянной спешки, что была на крыше. В нем нет страха потери. Это поцелуй-утверждение. Поцелуй-обещание. Мои губы касаются его губ, и Майкл издает тихий, рваный вздох, который отзывается дрожью во всем моем теле.              Он отвечает на поцелуй мгновенно. Его руки на моей талии сжимаются крепче, притягивая меня вплотную к себе. Я чувствую жар его тела, твердость его мышц. Мои руки скользят вверх, по его плечам, зарываются в его густые, непослушные волосы. Он наклоняет голову, углубляя поцелуй, и мир вокруг меня перестает существовать.              Если жизнь способна подарить мне этот момент, значит, она стоит того, чтобы жить.              Мы целуемся так, словно пытаемся выпить друг друга до дна. Я чувствую вкус его языка — немного кофе, немного мяты. Его руки гладят мою спину, спускаются к бедрам, заставляя меня прижаться к нему еще сильнее. Я не узнаю саму себя. Куда делась Виктория Спринг, которая считала любые физические контакты проявлением слабости? Эта новая Тори изнывает от желания, от необходимости быть как можно ближе к этому сияющему, прекрасному парню.              Майкл отстраняется на долю секунды, только чтобы перевести дыхание. Его глаза темные, зрачки расширены так сильно, что почти скрывают разноцветные радужки.              — Тори, — шепчет он, прижимаясь лбом к моему лбу. Его дыхание обжигает мои губы. — Я так… Я не хочу всё разрушить… После всего...              Его забота пронзает меня насквозь. Он готов остановиться прямо сейчас, если я скажу хотя бы слово. Но я чувствую его желание (причём физически), своё желание я даже описать не могу.              — Это я всё разрушаю, — улыбаюсь я, — а ты создаёшь…              Я беру край его джемпера и тяну вверх. Майкл послушно поднимает руки, позволяя мне снять с него одежду. Он бросает джемпер куда-то на пол. Под ним оказывается простая белая футболка. Я стягиваю и ее.              Его тело красивое. Не журнально-идеальное, а живое, настоящее. Я вижу шрам на ключице, вижу рельеф мышц, заработанный часами конькобежного спорта, вижу, как напрягается его пресс от моего взгляда. Я провожу кончиками пальцев по его груди, и он вздрагивает, словно от удара током.              Затем его руки тянутся к краю моей кофты. Он снимает с меня одежду так бережно, словно я сделана из тончайшего стекла. Когда я остаюсь только в белье, привычная волна неуверенности в себе пытается поднять голову. «Я слишком худая. Я бледная. У меня синяки». Но потом я вижу, как Майкл смотрит на меня. В его взгляде нет ни капли осуждения или критики. Там только восхищение. Такое искреннее, такое чистое благоговение, что мне хочется расплакаться. Будто для него я — самое красивое существо во вселенной. И в кои-то веки я позволяю себе в это поверить.              Он подхватывает меня на руки — легко, без усилий, — и делает пару шагов к кровати. Моя спина касается прохладных простыней. Майкл нависает надо мной, опираясь на руки по обе стороны от моей головы.              Мы избавляемся от остатков одежды. В комнате царит полумрак, освещаемый лишь тусклым пятном настольной лампы. Это создает атмосферу интимности, тайны, которая принадлежит только нам двоим.              Когда наши тела соприкасаются полностью, кожа к коже, я издаю непроизвольный стон. Контраст между моей прохладной кожей и его пылающим теплом сводит меня с ума. Майкл осыпает поцелуями мое лицо: лоб, скулы, нос, подбородок. Его губы спускаются на шею, находя пульсирующую венку. Я запрокидываю голову, давая ему больше доступа, и мои пальцы впиваются в его плечи.              — Ты такая красивая, — выдыхает он мне в ключицу.              — Майкл… — шепчу я, нахмурившись, пытаясь сохранить хотя бы каплю своей фирменной язвительности, но голос дрожит от желания.              — Что?! Это правда, Тори… — я пытаюсь возразить, но не могу ничего быстро придумать и молчу с открытым ртом как дура.              Он тихо смеется — звук, от которого вибрирует его грудь, прижатая к моей.              — Даже не думай... — продолжает Холден, заранее парируя мою лекцию о своём теле, — я буду говорить тебе какая ты красивая каждый день…              И накрывает мои губы своими. На этот раз поцелуй глубокий, влажный, требовательный. Я отвечаю ему со всей страстью, на которую способна. Мое тело словно просыпается от долгой спячки. Каждое прикосновение Майкла — это разряд электричества, заставляющий мои нервные окончания петь.              Его рука скользит вниз по моему животу, вызывая табун мурашек, и опускается ниже. Я выгибаюсь навстречу его прикосновению, судорожно выдыхая ему в губы. Майкл не торопится. Он исследует меня, изучает мои реакции, находит точки, от которых я теряю остатки рассудка. Он такой внимательный, такой сосредоточенный на мне, что это почти пугает. Никто никогда не обращал на меня столько внимания. Никто никогда не пытался понять, как я устроена, не морально, тем более не физически.              Когда я чувствую, что больше не могу терпеть это сладкое напряжение, когда мое дыхание превращается в серию коротких всхлипов, я тяну его на себя.              — Майкл, пожалуйста... — мой голос звучит незнакомо, умоляюще.              Он приподнимается, глядя на меня. В его гетерохромных глазах плещется океан нежности. Он не отводит их. Ни на секунду. И я не отвожу. Обычно зрительный контакт для меня — это пытка. Но сейчас это мост.              Он опускает бедра, устраиваясь между моих ног. Я чувствую его жар, его готовность.              — Тори... — шепчет он, и его голос хриплый, ломающийся от сдерживаемого напряжения. В этом одном слове звучит вопрос, просьба и бесконечная забота.              Я не говорю да. Слова кажутся сейчас слишком маленькими, слишком незначительными. Вместо этого я делаю то, чего сама от себя не ожидала (эффект Майкла Холдена, теперь мне так это называть?). Я впервые в жизни не закрываюсь. Не отстраняюсь. Я поднимаю ноги и обхватываю его бедра, притягивая его ближе к себе. Мои руки зарываются в его густые, непослушные волосы.              — Пожалуйста, — выдыхаю я.              И он входит в меня.              Это происходит медленно. Мучительно, невероятно медленно. Он погружается в меня дюйм за дюймом, и я чувствую легкую вспышку дискомфорта, которая тут же тонет во всепоглощающем чувстве наполненности. Я судорожно втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы. Майкл мгновенно замирает. Мышцы на его руках напрягаются так, что под кожей перекатываются желваки — ему стоит огромных усилий не двигаться.              Он смотрит прямо мне в глаза, и в его взгляде столько тревоги за меня, что мое сердце делает кульбит.              — Больно? — едва слышно спрашивает он.              Я качаю головой, чувствуя, как по щеке скатывается первая слеза.              — Нет, — шепчу я, глядя в его невероятные глаза. Мои ногти впиваются в его плечи. — Не останавливайся, если можешь…              Он издает низкий, горловой стон и начинает двигаться.              Выходит, что секс – очень странная штука, хотя, может быть, дело в опыте. Я поняла, что в нём нет глянцевой голливудской идеальности, нет отточенных движений. Он получается одновременно бесконечно нежным и до боли отчаянным. Майкл двигается внутри меня с такой осторожностью, словно боится разбить меня вдребезги, но в то же время его руки сжимают меня так крепко, будто он пытается прирасти ко мне кожей.              С каждым его толчком напряжение внизу моего живота скручивается во всё более тугую спираль. Я выгибаюсь ему навстречу, не в силах сдерживать стоны. Звуки, которые срываются с моих губ, пугают меня своей незнакомостью — они высокие, нуждающиеся, полные неприкрытой жажды. Я не узнаю себя.              Слезы снова текут по моим щекам. Я плачу от того, как сильно всё это чувствую. Годами я жила в режиме экономии энергии, глуша эмоции, чтобы не сойти с ума. А сейчас эта плотина рухнула. Я чувствую всё. И это не разрушает меня. Это делает меня живой.              Майкл наклоняется, стирая поцелуями слезы с моих щек. Наши тела скользят друг по другу, покрытые испариной. Ритм ускоряется. Отчаянность берет верх над нежностью. Мы сталкиваемся бедрами, наши дыхания сливаются в один хриплый, ломаный звук.              Напряжение достигает предела. Мир за пределами этой кровати исчезает окончательно. Мне кажется, я парю где-то под потолком, и единственное, что удерживает меня на земле — это вес тела Майкла и его руки на моей талии.              Его дыхание сбивается. Он делает несколько резких, глубоких толчков.              — Тори, — выдыхает он, напрягаясь всем телом, словно натянутая тетива лука.              И это становится спусковым крючком. Волна ослепительного, обжигающего света поднимается откуда-то из самых недр моего существа и накрывает меня с головой. Мое тело содрогается в серии мощных, неконтролируемых спазмов. Я впервые в жизни испытываю это. Это настолько интенсивно, настолько ошеломляюще, что перед глазами вспыхивают белые искры.              Я запрокидываю голову и вскрикиваю, и на моих губах только одно слово. Одно имя, которое теперь, похоже, выжжено в моей подкорке.              — Майкл!              Секундой позже он вскрикивает в ответ, с силой прижимаясь ко мне, и его тело дрожит в такт моему. Он тяжело, со свистом выдыхает, роняя голову мне на грудь.              Мы замираем.              В комнате стоит оглушительная тишина, нарушаемая только нашим сумасшедшим, прерывистым дыханием и бешеным стуком двух сердец. Я лежу с закрытыми глазами. Тяжесть Майкла, вдавливающего меня в матрас, приятна. Она заземляет. Мои пальцы лениво, почти бессознательно перебирают его влажные от пота волосы.              Постепенно дыхание выравнивается. Майкл чуть шевелится, приподнимаясь на локтях, чтобы посмотреть на меня. Его лицо красное, по лбу катятся капли пота, волосы окончательно превратились в воронье гнездо. Но в этот момент, в тусклом свете моей дурацкой настольной лампы, он кажется мне самым красивым человеком из всех, кто когда-либо ходил по этой обречённой планете.              В его глазах плещется такое бездонное умиротворение и такая чистая, ничем не замутненная любовь, что я чувствую, как у меня перехватывает горло.              — Я люблю тебя… — слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить. Я замираю, будто сама себе стала чужой, не веря, что это действительно прозвучало вслух.Майкл тоже теряет дар речи. Он щурится, всматриваясь в меня, словно пытаясь понять, не ослышался ли.              — Ты всё испортила, — говорит он.              Воздух мгновенно исчезает. Сердце — или то, что от него осталось — обрывается и падает куда-то вниз. Я снова на крыше школы. Снова в огне. Снова одна.              — Я хотел сказать это первым, Тори, — шепчет он с наигранным возмущением. — Эх… теперь у меня моральное преимущество…              И вдруг — улыбается. Широко, тепло, по-настоящему. Его лицо становится совсем близко, и он мягко касается кончиком носа моего. Едва ощутимо трётся из стороны в сторону.              — Что ж… придётся вернуть тебе его обратно.              Он медленно набирает воздух, будто готовится сказать нечто важнее самого дыхания.              — Я люблю тебя, Тори… так сильно… до боли, до дрожи, до тихого безумия, до каждой мысли перед сном и первого вдоха утром… до того, что ты — в каждом моём «сейчас» и «потом» … ты даже не представляешь, насколько…              Моё сердце делает невозможный кувырок — болезненно, сладко, живо. И прежде, чем я успеваю что-либо сказать, Майкл целует меня.              Мир снова начинает дышать.              Я нахожу его затылок пальцами, вплетаюсь в него, притягиваю ближе, будто боюсь, что он исчезнет, если ослаблю хватку хоть на секунду.              — Боже… Майкл… — выдыхаю я, всё ещё пытаясь вернуться в реальность, — ты точно настоящий?..              Я касаюсь его щёк, осторожно, почти неверяще, словно проверяю свой собственный вопрос.              И в этот момент понимаю — опять плачу.              — Ты плачешь? — тихо спрашивает он, проводя большим пальцем по моей скуле, стирая влажную дорожку. В его голосе снова звучит тревога.              Я издаю короткий смешок, который звучит немного истерично, и шмыгаю носом.              — Нет, — вру я, глядя прямо на него, не могу же я сказать, что плачу от счастья. — Это просто... аллергия. На гетерохромию.              Майкл широко улыбается. Та самая улыбка. Та, от которой его глаза превращаются в полумесяцы, а на щеках появляются едва заметные ямочки.              — Хорошо, — шепчет он, мягко целуя меня в нос. — Я рад, что твои симптомы включают в себя стоны и выкрикивание моего имени.              Я чувствую, как мои щеки заливает румянец, и легонько бью его кулаком по плечу. А затем смеюсь, так громко, что приходится закрывать рот рукой. Господи, ну и идиотка.              Он тоже хихикает — тихо, бархатно, так, что вибрация отдается в моей груди. А затем его лицо становится серьезным. Он ложится рядом, притягивая меня к себе. Моя голова оказывается у него на плече, моя рука ложится на его грудь, прямо туда, где ровно бьется сердце. Он укрывает нас обоих одеялом, создавая наш собственный маленький кокон безопасности.              Я лежу в его объятиях.              Я всегда считала любовь слабостью. Клише из дешевых романов, которое придумали, чтобы продавать шоколад на День святого Валентина и оправдывать людскую глупость. Люди любят, а потом предают. Люди любят, а потом уходят. Люди любят, а потом выгорают дотла.              Но сейчас, слушая ровный стук сердца Майкла, чувствуя запах его кожи, я понимаю, что ошибалась. Любовь — это не слабость. Это самое сильное, самое непобедимое, что есть в этом паршивом мире. Это единственная броня, которая имеет смысл. Это тот самый якорь, который не дает тебе сорваться в бездну, когда школа горит, а люди вокруг сходят с ума.              Мой пессимизм не исчезнет по мановению волшебной палочки. Я знаю это. Я по-прежнему буду ненавидеть просыпаться по утрам. Я по-прежнему буду считать большинство людей идиотами. У меня будут дни, когда черная дыра внутри попытается снова расшириться и поглотить меня, когда мне захочется спрятаться под кроватью и не выходить.              Но теперь у меня есть кое-что еще. У меня есть причина бороться с этой дырой.              Я приподнимаю голову и смотрю на Майкла.              — Майкл?       — Мм?       Его голос тихий, сонный, словно он уже наполовину в другом мире, но всё ещё держится за меня.              — Мне кажется… — я едва заметно улыбаюсь, — ранним утром, пока все спят, тебе придётся уйти… а то нас могут убить.              В моих словах больше игры, чем страха, но где-то глубоко внутри всё равно прячется тёплое волнение.              — Правда? — он лениво приоткрывает глаза. — А я думал, я понравился твоему отцу…              — Понравился, — тихо хмыкаю я, проводя пальцами по его руке, — но не настолько…              Он тихо смеётся — мягко, почти шёпотом. На ощупь находит телефон на тумбочке и ставит будильник.              Я тянусь к нему и целую его в губы. Коротко, но со всем смыслом, который только могу вложить в это касание.              Он издает звук, средний между смешком и всхлипом, и обнимает меня так крепко, что у меня перехватывает дыхание, пряча лицо в изгибе моей шеи.              Я обнимаю его в ответ, закрывая глаза.