Моя любимая аномалия

      

***

      

Мысль дня: Разве можно быть ещё счастливее?

      

***

      Университет Дарема встретил мой третий курс непрекращающимся, серым, по-британски депрессивным дождем. Капли били по старинным каменным стенам университета, по окнам моей съемной квартиры, по экрану моего ноутбука, когда я тащила его через весь кампус. Раньше такая погода казалась мне идеальным саундтреком для моего внутреннего экзистенциального кризиса. Теперь же она была просто фоном. Декорацией.              Я изменилась. Я знаю это, Чарли знает это, и, что самое главное, это знает Майкл. Черная дыра, которая когда-то заменяла мне сердце, не исчезла полностью — я всё ещё терпеть не могу звонить по телефону, ненавижу некомпетентных людей и считаю утренние подъемы формой изощренной пытки. Но эта дыра сжалась до размеров крошечной царапины. Её кое-кто заполнил.              Я учусь на факультете журналистики. Оказалось, что мой сарказм, помноженный на маниакальную дотошность и умение подмечать то, что другие игнорируют, идеально подходит для написания острых статей. Майкл тоже числится в Дареме. Спортивная психология. Звучит как шутка, учитывая его собственный хаотичный мозг, но на деле он блестящий студент. Вернее, был бы им, если бы появлялся на лекциях чаще, чем раз в месяц.              Последние недели Майкл существовал для меня преимущественно в виде голосовых сообщений, видеозвонков, и редких, но безумно интенсивных выходных, когда он вырывался с тренировочной базы. Он готовился к Олимпиаде 2018. Пхёнчхан, это в Южной Корее. Конькобежный спорт. Дистанция полторы тысячи метров.              Выбить у университета SAC оказалось сложнее, чем уговорить моего брата съесть лишний кусок пиццы в плохой день. Я провела в деканате три часа, используя все свои навыки начинающего журналиста, ссылаясь на «уникальный исследовательский проект о психологии олимпийских семей» и откровенно давя на жалость. В итоге декан, седовласый мистер Хьюстон, сдался, просто чтобы я перестала сверлить его своим фирменным немигающим взглядом.              Но бюрократия была лишь половиной беды. Билеты в Южную Корею и номер в отеле в Канныне (очень смешное название для места проведения соревнований) стоили столько, что мне пришлось бы продать почку (возможно, обе). И тут на сцену вышли они. Мамы.              Моя мама, Джейн Спринг, и миссис Холден каким-то непостижимым образом скооперировались в интернете. Они создали чат с пугающим названием «Олимпийский Десант», куда скидывали ссылки на акции авиакомпаний и дешевые гостиницы. Они оплатили всё. Вдвоем. Когда я пыталась возразить, мама просто сказала: «Виктория, твой парень едет защищать честь страны. Ты едешь защищать его рассудок. Это не обсуждается».              Я помню день, когда Майкл улетал вместе с национальной сборной Великобритании. Мы стояли в терминале Хитроу. Майкл был одет в официальную экипировку Team GB — тёмно-синюю куртку, которая делала его плечи еще шире, а разноцветные глаза — еще ярче. Вокруг суетились тренеры, журналисты, спортсмены. А в паре метров от нас стояли наши мамы. Они держали бумажные стаканчики с кофе и откровенно, совершенно бесстыдно хихикали, глядя на нас.              — Они невыносимы, — пробормотала я, уткнувшись носом в грудь Майкла. Пахло стиральным порошком и его привычным, теплым запахом с нотками древесины.              — Пусть радуются, — он рассмеялся, обнимая меня крепко. — Тори... я буду так сильно скучать… готовься к надоедливым звонкам…              — Я прилечу через неделю, глупый.              — Целая неделя, — вздохнул он отстранившись, взял мое лицо в свои большие, мозолистые ладони и поцеловал меня. Прямо там, посреди толпы, под вспышки чьих-то камер и синхронное умиленное «Оу-у-у» от наших матерей. Я даже не покраснела. Я просто закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом моменте.              И вот, спустя бесконечную неделю, проведенную в мониторинге соцсетей, я здесь.              Аэропорт Инчхон встретил меня стерильной чистотой, иероглифами на указателях и запахом кофе. Я едва успела пройти таможню и выкатить свой скромный чемодан в зону прилета, как меня сбили с ног. Буквально.              — Попалась! — раздался над ухом до боли родной голос.              Майкл подхватил меня на руки, оторвав от земли, и закружил на месте. Моя сумка с ноутбуком сильно ударила меня по бедру, но мне было плевать. Я вцепилась в его плечи, вдыхая его запах. Он был здесь. Настоящий. Живой.              — Поставь меня на землю, ненормальный, ты сломаешь себе спину перед гонкой, — проворчала я, но тут же прижалась к его губам, компенсируя свою ворчливость.              — Я конькобежец, Тори. У меня спина из титана, — ухмыльнулся он, забирая мой чемодан. — Как долетела?              — Три фильма, две панические атаки из-за турбулентности и один сосед, который храпел, как трактор. Отстой.              — Ничего не изменилось, — его глаза счастливо блеснули. — Добро пожаловать в Корею, Спринг.              До гостиницы мы добирались на скоростном поезде до Каннына (ха-ха-ха какое же всё-таки смешное название) — прибрежного города, где располагался Олимпийский парк. Пока за окном мелькали заснеженные горы и футуристические пейзажи, я не могла перестать на него смотреть. Майкл выглядел… пугающе спокойным.              Завтра у него был важнейший старт в жизни. Дистанция полторы тысячи метров. Олимпийские игры. Событие, к которому он шел годами, стирая ноги в кровь, ломая лед и собственные лимиты. А он сидел рядом со мной, играл с моими пальцами и рассказывал о том, что в столовой олимпийской деревни подают потрясающие блинчики с кимчи.              — Майкл, — я нахмурилась, прервав его тираду про еду. — Ты вообще волнуешься?              Он перевел на меня свой гетерохромный взгляд — один глаз голубой, как лед, другой карий, как горячий шоколад.              — Волновался. Полгода назад. Сейчас я просто… готов. Я сделал всё, что мог, Тори. Я оставил на тренировках каждую каплю пота. Завтра мне нужно просто выйти на лед и сделать то, что я умею лучше всего — бежать налево и не падать.              Возможно, его спокойствие это следствие его учебы, я ещё не поняла. Спортивная психология на удивление работает. Он умеет отключать эмоции перед стартом, превращаясь в машину. Зато все его неистраченные эмоции, кажется, по вайфаю передались мне. Я стала клубком оголенных нервов. Меня тошнит. У меня дрожат руки. Я чувствую себя так, словно это мне завтра предстоит надеть обтягивающий лайкровый костюм и выжимать из своего тела шестьдесят километров в час на тонких лезвиях.              Ночь в отеле прошла как в тумане. Мы лежали в обнимку в просторной комнате с видом на Японское море. Майкл уснул мгновенно, его дыхание было ровным и глубоким. Я же до четырех утра пялилась в потолок, прокручивая в голове всё, что знала о его спорте. Я уже давно выучила всё. Я знала, что такое клап-скейты — коньки с отрывающейся пяткой, которые издают характерный щелкающий звук на льду. Я знала разницу между внутренней и внешней дорожкой. Я знала, что полторы тысячи метров — это самая жестокая дистанция в конькобежном спорте. Это не спринт, где всё решает старт, и не стайерский бег, где можно экономить силы. Это длинный спринт. Почти четыре круга чистой, невыносимой агонии, когда молочная кислота сжигает мышцы до состояния пепла, а легкие умоляют о пощаде.              И завтра мой Майкл добровольно погрузится в этот ад…              «Каннын Овал» — крытый конькобежный стадион в городе, потрясал воображение. Это было колоссальное сооружение, похожее на приземлившийся космический корабль. Внутри пахло морозом, свежей краской и концентрированным адреналином. Воздух гудел от голосов тысяч болельщиков. Трибуны пестрели флагами: оранжевым морем голландцев, красными пятнами канадцев, бело-синими волнами корейцев.              Я нахожу свое место на нижнем ярусе, недалеко от технической зоны британской сборной. На мне красный свитер грубой вязки и шарф с британским флагом — дань уважения маме Майкла, которая всучила мне его перед отлетом со словами «Виктория, милая, оденься как девушка спортсмена».              Соревнования начались.              Дистанция полторы тысячи метров бежится парами. Спортсмены стартуют на разных дорожках (внутренней и внешней) и меняются ими на каждом круге на специальной переходной прямой, чтобы уравнять дистанцию. Побеждает тот, кто покажет лучшее время по итогам всех забегов.              Я сижу, вцепившись побелевшими пальцами в пластиковое сиденье, и смотрю, как пары сменяют друг друга. Шуршание лезвий по идеальному льду сливается в гипнотический ритм. Диктор на стадионе объявляет времена. Цифры на огромном табло под крышей меняются.              Фавориты начали выходить ближе к концу. Голландец Кьелд Нёйс — легенда, машина на льду — пробежал свою дистанцию с пугающей легкостью, установив планку невероятно высоко: 1:44,01. Следом за ним кореец Ким Минсок взорвал домашние трибуны, финишировав с результатом 1:44,93.                     Я не могу нормально дышать. Мой пульс бьётся где-то в горле. Майкл заявлен в самую последнюю, финальную пару. Его соперник сильный норвежец, но, честно говоря, я даже не запомнила его имени. Всё моё внимание сузилось до одной точки, когда диктор произносит:              «In the final pair, inner lane, representing Great Britain... Michael Holden!»              Стадион взорвался аплодисментами, часть которых принадлежала кучке британских болельщиков, но Майкл наверняка этого не слышит. Он собирается выйти на лёд.              Боже. В своем темно-синем аэродинамическом костюме, облегающем каждую мышцу его тела, в специальных аэро-очках с зеркальными стеклами и обтекаемом шлеме, он выглядит как супергерой из комиксов. От того нелепого, вихрастого подростка с развязанными шнурками, которого я встретила в компьютерном классе школы «Харви Грин», не осталось и следа. Сейчас передо мной стоит мужчина. Элитный атлет. Гладиатор.              Он делает взмахи руками, его движения текучие, как вода, и мощные, как лавина. Затем снимает чехлы с коньков и бросает их тренеру. Подъезжает к старту. Он проводит рукой по бедру — это его личный ритуал, который я знаю наизусть.              — Go to the start, — скомандовал стартер.              Стадион погрузился в абсолютную, звенящую тишину. Восемь тысяч человек перестали дышать одновременно со мной.              Майкл опускается в низкую спринтерскую посадку. Одна рука заложена за спину, другая опирается на лед. Его коньки вгрызлись в синюю линию.              — Ready…              Выстрел пистолета разорвал тишину.              Они срываются с места. Первые три сотни метров — разгон. Я вижу, как мощно работают бедра Майкла, как лезвия его клап-скейтов со стуком возвращаются на пятку. Звук словно пулеметная очередь.              Табло мигнуло. Время разгона — 23,51. Отличное время. Быстрее, чем у Нёйса на старте.              Для меня время остановилось. Всё происходящее превратилось в замедленную съемку. Звук трибун отошел на задний план, превратившись в глухой белый шум. Я вижу только его.              Первый полный круг. Майкл идет по внешней дорожке. Он входит в поворот, наклоняя тело под таким экстремальным углом ко льду, что кажется, законы гравитации для него отменили. Правая рука отмахивает в такт шагам, левая за спиной. Лицо под зеркальными очками — маска абсолютной концентрации. Он проходит переходную прямую, меняясь местами с норвежцем. Они идут вровень.              Второй круг. Семь сотен метров позади. Звенит колокол, оповещающий о последнем круге.              Именно здесь начинается ад. Полторы тысячи метров — это дистанция смерти. Я знаю, что сейчас в его ногах бушует пожар. Молочная кислота заливает мышцы, заставляя их деревенеть. Мозг кричит телу: «Остановись, мы умираем!». Но тело должно продолжать толкаться.              Норвежец на внутренней дорожке начинает сдавать. Его посадка становится чуть выше, движения теряют резкость.              Но Майкл... Майкл не человек. Он словно питается этой болью. На переходной прямой перед последним поворотом происходит то, из-за чего у меня темнеет в глазах. Норвежец ошибается при выходе с малого радиуса, его конёк на долю секунды теряет сцепление со льдом. Майкл, летящий по внешнему кругу, должен пересечь его траекторию. Они оказываются пугающе близко друг к другу. Одно неверное движение — и они оба улетят в маты ограждения на скорости шестьдесят километров в час.              Я вскакиваю на ноги, вцепившись пальцами в собственные волосы.              — Майкл, давай! — кричу я так громко, что срываю голос. В этом крике нет ничего от Виктории Спринг. Это первобытный, животный рев.              И он делает это. На выходе на финишную прямую Майкл включает какую-то скрытую, нечеловеческую передачу. Его бедра работают как поршни. Лицо искажено гримасой колоссального усилия, рот широко открыт, хватая ледяной воздух. Он отрывается от норвежца.              Последние пятьдесят метров. Он не едет, он летит надо льдом. Трибуны ревут так, что вибрирует бетон под ногами.              Майкл выбрасывает вперед правую ногу в коньке, пересекая лазерный луч финишной черты, и распрямляется, тяжело дыша, сбавляя скорость на вираже.              Гонка окончена.              Теперь всё зависит от цифр.              На стадионе повисает мертвая тишина. Такая тишина бывает только за секунду до того, как огласят приговор. Восемь тысяч пар глаз, включая мои, неотрывно смотрят на гигантский черный куб под потолком. Майкл, катящийся по противоположной прямой, тоже поднимает голову, сняв очки. Его грудь тяжело вздымается.              Секунды растягиваются в часы. Я чувствую, как стучит пульс в моих висках. Раз. Два. Три. Кажется, я забыла, как моргать. И затем табло вспыхивает яркими пикселями.       

1. GBR Holden, Michael — 1:43,43 (OR)

2. NED Nuis, Kjeld — 1:44,01

3. KOR Kim, Min Seok — 1:44,93

             1:43,43.       Олимпийский рекорд.       Первое место.       Золото.       Звуковая волна ударила по ушам с физической силой. Трибуны взорвались. Это был не просто гул, это было землетрясение. Люди вокруг меня прыгают, обнимаются, кричат. Голландцы, корейцы, британцы — все рукоплещут новому олимпийскому чемпиону.              Я стою, парализованная шоком. Мой мозг отказывается обрабатывать информацию. «1:43,43». Эти цифры горят на табло, как божественное откровение.              Он сделал это.              Мальчик, который когда-то ворвался в мою жизнь, чтобы вытащить меня из моей собственной тьмы, только что покорил мир.              Дрожащими, непослушными руками я вытаскиваю телефон из кармана. Камера открылась с задержкой. Я навожу объектив на табло. Фокус не поймался, цифры слегка расплылись от того, что меня трясёт. Щелчок. Я захожу в «И», загружаю это размытое фото в истории, печатаю одно слово: «Лучший» и добавляю красное сердечко. Опубликовать. Всё.              А затем меня прорвало.              Слезы, которые я сдерживала всю эту неделю, хлынули из глаз горячим, неудержимым потоком. Я всхлипнула, закрыла лицо руками, а потом рванула с места.              Я пробиваюсь сквозь толпу болельщиков на нижнем ярусе, извиняясь, расталкивая людей локтями, не обращая внимания на возмущенные окрики. Я бегу вниз по ступеням, к самому краю трибун, туда, где за толстым слоем плексигласа находится техническая скамейка сборной Великобритании.              Внизу, на льду, творится безумие. Тренер сборной обнимает Майкла, кто-то из персонала накидывает ему на плечи куртку, все кричат и смеются. Майкл снял шлем. Его волосы, влажные от пота, торчат в разные стороны, как в наши школьные годы. Он тяжело дышит, на его лице блуждает ошарашенная, совершенно детская улыбка. Он крутит головой, сканируя трибуны. Он ищет.              — Майкл! — кричу я, перевешиваясь через бортик.              В этом шуме он не может меня услышать. Но он чувствует (мне хочется в это верить). Его гетерохромные глаза мгновенно находят меня.              Улыбка исчезла с его лица, уступив место чему-то такому глубокому и пронзительному, что у меня подкосились ноги. Он отстранился от тренера, отмахнулся от подбежавшего репортера с камерой и покатился ко мне.              Он затормозил у самого бортика, подняв сноп ледяной крошки. Бортик был высоким, почти мне по грудь, но для Майкла на коньках он был в самый раз.              Я видела, что по его разгоряченному, счастливому лицу тоже текут слезы.              — Тори, — выдохнул он. В его голосе смешались истощение, неверие и абсолютное, кристально чистое счастье.              Я не стала ничего говорить. Я просто залезла на бортик, плевав на правила безопасности и крики стюардов, и прыгнула.              Майкл поймал меня. Его сильные руки в плотной ткани гоночного костюма обхватили меня за талию. Я повисла на нем, обхватив его шею руками, утыкаясь носом в его мокрое плечо.              Балансируя на своих тонких лезвиях, он закружился на льду, прижимая меня к себе так крепко, будто я была его настоящей золотой медалью.              — Ты сделал это, — рыдала я ему в шею, мои слезы смешивались с его потом. — Боже мой, Майкл, ты сделал это. Ты лучший в мире.              — Тори, — прохрипел он, останавливаясь, но не выпуская меня из рук. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Его голубой и карий глаза сияли ярче софитов над ареной. — Я просто быстро катаюсь на коньках.              Он подался вперед, и его губы накрыли мои. Это был поцелуй со вкусом соли, адреналина, льда и абсолютной победы. Вспышки камер десятков спортивных фотографов осветили нас со всех сторон. Завтра это фото — олимпийский чемпион, целующий девушку в британском шарфе — будет на первых полосах и в тысячах пабликов. Мама распечатает его и повесит в рамку на самое видное место в гостиной.              Церемония награждения прошла как в тумане. Я помню только ослепительный свет софитов, гимн Великобритании, эхом разносящийся под куполом «Каннын Овала», и Майкла на высшей ступени пьедестала. Медаль казалась нереально огромной и тяжелой. Я сделала, наверное, около миллиона фотографий на телефон. В какой-то момент память устройства вежливо намекнула, что я сумасшедшая, но я просто удалила пару лекций по истории медиа, чтобы освободить место. Приоритеты.              Когда мы наконец вырвались из цепких лап журналистов и допингового контроля, адреналин начал медленно отступать, оставляя после себя звенящую пустоту. Мы ехали в такси обратно в отель, и Майкл вел себя… странно. По идее, человек, пробежавший полтора километра на пределе человеческих возможностей, должен был превратиться в желе. Но Майкл нервно дергал ногой, постоянно проверял телефон и теребил край своей куртки.              — Эй, — я коснулась его колена. — Ты в порядке? Выглядишь так, будто тебе сейчас бежать еще одну дистанцию.              — А? Да. Да, всё супер, — он дернулся, пряча телефон в карман, и выдавил улыбку. — Просто… не могу поверить, что это закончилось.              Как только мы переступили порог нашего номера, его батарейка всё-таки села. После душа он рухнул на кровать и уснул так резко, словно кто-то выдернул шнур из розетки.              Я накрыла его одеялом, стараясь не шуметь. Полтора часа я сидела в кресле у окна, кушая маффин и наблюдая, как небо над Японским морем начинает наливаться густыми, черничными сумерками. Мой телефон разрывался от уведомлений.              В чате «Олимпийский Десант» творилось сущее безумие. Мама скидывала ссылки на статьи о Майкле, миссис Холден отправляла стикеры с плачущими котиками и фейерверками.       Затем мама написала в личку:       Мама: «Виктория, он поел?!»       Я: «Он спит. Упал замертво».       Мама: «Пусть спит. У вас впереди долгий вечер. ;)»              Этот подмигивающий смайлик от моей матери вызвал у меня легкий холодок по спине. Моя мама не использует смайлики и эмодзи, если не замышляет что-то, что выведет меня из зоны комфорта. Я решила проигнорировать это.              Когда за окном зажглись фонари, Майкл резко сел на кровати, взлохматив свои и без того безумные волосы.              — Я спал? — хрипло спросил он.              — Ты был в коме, — констатировала я, протягивая ему бутылку воды. — Пойдем поедим? Иначе моя мама прилетит сюда на метле и накормит тебя насильно.              Мы вышли на улицу. Каннын вечером был прекрасен — морозный воздух щипал щеки, повсюду светились неоновые вывески, пахло жареным мясом и острыми специями. Вдалеке, в самом центре замерзшего озера Кёнпхо, горел какой-то прикольный, мягкий огонек, привлекая взгляд.              Майкл, видимо, решил, что скромность — это для неудачников. Прямо посреди улицы он достал из кармана куртки свою золотую медаль и повесил ее себе на шею.              — Ты серьезно? — я выгнула бровь, изо всех сил сдерживая смех. — Решил пофлексить перед местными чайками?              — Я заслужил! — гордо заявил он, выпятив грудь. — Я теперь национальное достояние. Я требую уважения.              — Ты выглядишь как очень… странный рэпер.              Майкл рассмеялся, а затем его глаза хитро блеснули. Он снял медаль через голову и, не дав мне опомниться, надел ее на меня.              Тяжелый кусок золота, созданный корейскими дизайнерами, холодом обжег меня сквозь свитер.              — Майкл, сними это, я не…              Но было поздно. По иронии судьбы, именно в этот момент мимо нас проходила большая группа туристов и местных жителей. Увидев девушку в шарфе Team GB с массивной золотой олимпийской медалью на груди, они остановились. Кто-то ахнул. Кто-то начал хлопать в ладоши. Пожилая кореянка даже слегка поклонилась мне, улыбаясь во все тридцать два зуба.              Мое лицо мгновенно вспыхнуло так, что снег вокруг должен был растаять. Я инстинктивно вжала голову в плечи.              — Скажи им, что это не я! — зашипела я на Майкла сквозь зубы.              Но Майкл Холден не был бы Майклом Холденом, если бы упустил такой шанс.              — Да! — громко сказал он по-английски, указывая на меня обеими руками, как ведущий шоу.              Люди захлопали громче. Кто-то достал телефон.              — Я тебя убью, — прошептала я, пытаясь стянуть ленту с шеи, но Майкл перехватил мои руки. Он наклонился, целуя меня в покрасневшую щеку, и прошептал прямо в ухо:              — Умоляю, оставь ее. Тебе безумно идет.              Мой внутренний диктатор, который обычно требовал немедленно спрятаться в темный угол, почему-то замолчал. Я посмотрела на смеющегося Майкла, на то, как свет фонарей отражается в его глазах, и почувствовала такую всепоглощающую волну любви, что мне стало трудно дышать.              — Ладно, — буркнула я.              Мы гуляли по городу, и медаль болталась у меня на груди. Даже в небольшой кафешке, в которой мы, наконец, поели, я не снимала её. Затем, телефон Майкла начал разрываться от звонков. Сначала позвонили его родители — сквозь динамик я слышала визг его младшей сестры и басистый смех отца.              Потом по видео набрали Чарли и Ник. Чарли что-то орал, Ник тоже (боже, они что, пьяные?), Майкл смеялся, а я просто смотрела на экран, чувствуя себя частью чего-то огромного и теплого.              А затем произошло нечто странное. Мой собственный телефон завибрировал в кармане пальто. На экране высветилось: «Мама».              Я нахмурилась и взяла трубку.              — Мам? Вы же только что писали в чат.              — Виктория, дорогая, — голос мамы звучал как-то подозрительно высоко и сладко. Так она разговаривала, когда покупала новые шторы или планировала глобальный ремонт. — Передай трубочку Майклу, пожалуйста.              — Майклу? — я остановилась посреди тротуара. — С каких пор ты звонишь мне, чтобы поговорить с моим парнем? Ты уже усыновила его без моего ведома?              — Не задавай лишних вопросов, просто дай ему телефон.              Я с подозрением протянула мобильный Майклу. Тот мгновенно стал серьезным. Он отошел на пару шагов, прижав трубку к уху.              Я не могла разобрать слов мамы, но слышала ответы Майкла.              — Да, миссис Спринг. Спасибо вам огромное… Да, конечно. Я знаю. Спасибо. Да, покушали, зашли в местную кафешку… К… К-конечно, на сто п-процентов. Господи, спасибо вам большое… Я… я вас тоже.              Он сбросил вызов и вернул мне телефон, выглядя так, словно только что сдал важнейший экзамен в своей жизни.              — О чём вы говорили? — прищурилась я.              — О том, как важно носить шапку в условиях суровой корейской зимы, — не моргнув глазом соврал он. — Слушай, пошли прогуляемся по озеру? Там есть специально расчищенные дорожки, и фонари горят. Посмотрим на тот огонек в центре поближе.              Я посмотрела на озеро. Оно было огромным, скованным льдом, а деревянные настилы и дорожки действительно освещались мягким желтым светом, создавая уютную атмосферу. Людей здесь почти не было — все либо праздновали в барах, либо уехали к олимпийским объектам.              Мы шли по льду, мои ботинки тихо скрипели по присыпанному снегом настилу. Вокруг было так тихо и красиво, что мои внутренние циничные радары забила тревогу.              — Это выглядит слишком кинематографично, — заметила я, кутаясь в шарф.              Майкл хмыкнул, но его смех прозвучал немного сдавленно.              — Тори, ты неисправима. Просто наслаждайся видом.              Мы подошли к центру озера. Тот самый «заманчивый огонек», который мы видели издалека, оказался небольшой световой инсталляцией. Корейцы любят такие вещи — светящиеся фигуры, гирлянды, арт-объекты. Рядом стояла табличка «Лунное озеро».              Но когда мы подошли вплотную, мое дыхание перехватило.              Среди переплетения неоновых трубок и светодиодов, отражаясь на идеально гладком льду озера, горели слова. Английские слова.              «Tori, I love you»              Я замерла. Мой мозг, обычно работающий достаточно быстро, выдал ошибку.              Я сделала шаг ближе, рассматривая надпись. Как? Как он это сделал? В чужой стране? Во время Олимпиады? Неужели это…              — Майкл? — мой голос дрогнул, когда я готовилась развернуться и вывалить на него миллион рациональных вопросов о логистике и стоимости неоновых трубок.              Я услышала глубокий, дрожащий выдох за своей спиной.              Я обернулась. И земля — вернее, толстый корейский лед — ушла у меня из-под ног.              Майкл Холден стоял передо мной на одном колене.              За его спиной догорал совершенно безумный, невероятный закат, окрашивая небо над горами в оттенки персикового, розового и фиолетового. Но я не видела заката. Я видела только его глаза. Разные. Испуганные. Бесконечно любящие.              В его руках была маленькая бархатная коробочка.              — Майкл… — я забыла, как дышать. Я буквально разучилась вдыхать кислород. Мои руки взлетели к лицу.              Он посмотрел на меня снизу вверх и слабо, нервно улыбнулся.              — Тори Спринг, — начал он, и его голос сорвался, из-за чего ему пришлось откашляться. — Знаешь, я всю жизнь думал, что моя жизнь — это только скорость. Что если я буду бежать достаточно быстро и достаточно долго, то в какой-то момент всё наконец обретёт смысл. Я жил ради следующих стартов, следующих секунд… всё остальное казалось… шумом. А потом в компьютерном классе я встретил девочку, которая пила диетический лимонад и смотрела на меня так, будто я полный псих.              По моим щекам покатились слезы, горячие и быстрые.              — Ты и был психом, — прошептала я, всхлипнув.       — Возможно, — он засмеялся, и в его глазах тоже блеснули слезы. — Но эта девочка вытащила меня из моей собственной головы. Она научила меня, что иногда не нужно никуда бежать. Иногда нужно просто сидеть рядом и молчать. Виктория, ты — моя гравитация. Без тебя я бы просто улетел в открытый космос и сгорел там. Ты терпишь мои глупые шутки, ты единственный человек, рядом с которым я не чувствую, что должен постоянно доказывать, что я чего-то стою.       Он открыл коробочку. Внутри, на черном бархате, покоилось кольцо. Не вычурное, не гигантский бриллиант, который я бы возненавидела, а тонкое, элегантное белое золото с аккуратным, чистым камнем. Идеальное. Моё.              — Я знаю, что ты ненавидишь клише, — продолжил Майкл, и его пальцы чуть дрожали. — И я знаю, что мир полон идиотов. Но я хочу быть тем единственным идиотом, с которым ты будешь до конца своих дней. Я очень люблю тебя. Выходи за меня, Тори? Пожалуйста?              Внутри меня словно взорвалась сверхновая. Вся моя былая броня, весь мой цинизм, все мои страхи осыпались пеплом на этот замерзший лед.              — Да, — прошептала я. А потом, поняв, что он мог не расслышать, закивала так энергично, что чуть не свернула шею. — Да. Боже мой, Майкл, да. Конечно, согласна.              Он с шумом выдохнул, словно задержал дыхание несколько минут назад. Его лицо озарилось такой улыбкой, что неоновая вывеска за моей спиной померкла.              Он не стал вставать. Он потянулся к моей руке. Я шагнула к нему, желая оказаться в его объятиях прямо сейчас, наклонилась, чтобы поцеловать его…              БУМ!              Тяжелая, полукилограммовая золотая олимпийская медаль, висящая у меня на шее, по законам физики качнулась вперед и с размаху, с глухим стуком впечаталась Майклу прямо в лоб.              — Ай! — он отшатнулся, схватившись за ушибленное место.              Я замерла, в ужасе прижав руки ко рту.              — О Господи! Майкл! Прости меня, я…              Секунда тишины. А затем мы оба взорвались смехом. Истерическим, счастливым, невероятным смехом, который разнесся над всем озером. Майкл смеялся так сильно, что ему пришлось опереться свободной рукой о лед, чтобы не упасть. Я смеялась сквозь слезы, держась за проклятую медаль.              Это было так глупо. Так нелепо. Так… по-нашему. Идеальная голливудская сцена, разрушенная куском золота и моей неуклюжестью. Я не хотела бы, чтобы это произошло как-то иначе.              — Олимпийский чемпион повержен собственной наградой, — выдавил он, поднимаясь наконец на ноги и потирая краснеющий лоб.              — Это покушение, — согласилась я, шмыгая носом.              Он взял мою левую руку. Его пальцы были горячими даже на морозе. Он медленно, торжественно надел кольцо на мой безымянный палец. Оно скользнуло так плавно, словно всегда там было. Как влитое.              Майкл обхватил мое лицо ладонями, и поцеловал меня. Медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй все обещания, которые мы только что дали друг другу. Мой желудок сделал кульбит, а сердце, кажется, навсегда сменило ритм.              Обратно в отель мы шли, держась за руки. Я не могла перестать смотреть на свою кисть. Кольцо поблескивало в свете уличных фонарей, и эта крошечная деталь меняла всё. Я — Тори Спринг, мизантроп, пессимистка, любительница спать до обеда. И я выхожу замуж за солнце.              У самого входа в наш отель Майкл вдруг остановился.              — Подожди, — он вытащил свой телефон. — Дай руку.              — Зачем? — я послушно протянула левую кисть.              Он сфотографировал мои пальцы с кольцом на фоне своей куртки Team GB. Пока мы поднимались в лифте, я видела, как он быстро печатает что-то в телефоне.              В ту же секунду мой телефон в кармане пиликнул уведомлением из «И»:              *Michael_Holden отметил вас в публикации*              Я открыла приложение. На экране была фотография моей руки. Кольцо сверкало. А под фотографией была короткая подпись:              «Главное золото за сегодня. Она сказала да».              Я подняла глаза на Майкла. Он смотрел на меня, прислонившись к стене лифта, с той самой умиротворенной, безграничной нежностью, от которой я буквально таяла.              Дверь нашего номера тихо щелкнула, отрезая нас от остального мира, от олимпийской суеты, от мигающих телефонов и корейской зимы. Внутри было тепло, пахло свежим бельем и немного озоном.              Я стояла посреди комнаты, всё ещё в пальто, и смотрела на свою левую руку. В полумраке, освещаемом только светом уличных фонарей сквозь неплотно задернутые шторы, кольцо казалось чем-то нереальным. Магическим артефактом, который случайно выпал из другой вселенной прямо мне на палец.              Майкл подошел сзади. Его большая, горячая рука мягко легла мне на талию, а подбородок опустился на мое плечо. Я почувствовала, как он улыбается мне в шею.              — Давай снимем с тебя это орудие убийства, — тихо, с хрипотцой в голосе произнес он.              Его пальцы бережно приподняли тяжелую ленту олимпийской медали, стягивая её через мою голову. Он равнодушно бросил свое выстраданное, бесценное золото куда-то на кресло, словно это была пустая пластиковая бутылка.              Майкл развернул меня к себе. Он помог мне снять пальто, отбросил в сторону мой шарф, а затем его руки вернулись к моему лицу. Большими пальцами он медленно, словно изучая заново, очертил мои скулы.              Я подняла на него глаза. Вся та сумасшедшая энергия, которая бурлила в нем на катке и во время нашей прогулки, улетучилась. Осталась только кристально чистая, глубокая, почти осязаемая нежность. Он смотрел на меня так, будто я была соткана из света.              Я потянулась к нему, привстала на носочки и мягко поцеловала его чуть выше брови — прямо туда, где намечалось легкое покраснение от удара медалью.              — Сильно болит? — шепотом спросила я.              — Нисколечко, Тори.              Мои руки скользнули под его олимпийскую толстовку. Я почувствовала жар его тела, рельеф мышц, уставших после невероятной гонки. Мои пальцы ласково прошлись по его спине, и Майкл издал тихий, рваный вздох.              — Я хочу тебя… — прошептала я в его губы.              Он улыбнулся и одним плавным движением стянул с себя одежду, оставаясь по пояс голым, а затем его руки потянулись к краю моего свитера.              Мы избавлялись от одежды медленно, словно совершали какой-то священный ритуал. Он опустился передо мной на колени, стягивая с моих ног ботинки, затем теплые носки. Его ладони скользнули вверх по моим икрам, поглаживая кожу под джинсами, и от этого простого, интимного жеста по моему позвоночнику побежали мурашки. Я запустила пальцы в его непослушные волосы, мягко массируя кожу головы.              Затем он поднялся, чтобы избавиться от своей одежды. Он потянулся к поясу тренировочных штанов, стягивая их вниз, и вдруг едва заметно поморщился, крепко сцепив зубы. Одно мимолетное движение, легкая дрожь в бедрах, но от меня оно не укрылось.              Забитые мышцы. Он выжал из своего тела всё без остатка ради золотой медали, летел по льду на пределе человеческих возможностей, а теперь пытается делать вид, что он сделан из титана.              Я перехватила его руки, останавливая.              — Майкл — сказала я, мягко, но настойчиво толкая его ладонями в обнаженную грудь, заставляя сесть на край кровати, а затем и вовсе лечь на спину.              — Тори? — он удивленно моргнул, глядя на меня снизу вверх, пока его лопатки коснулись смятых простыней.              — Просто лежи, — я стянула свою футболку, отбрасывая их куда-то в темноту комнаты, и быстро избавилась от джинсов и белья. — У тебя мышцы сейчас буквально кричат о помощи. А мне, знаешь ли, нужен здоровый муж…              Он тихо рассмеялся — глубокий бархатный звук отдался вибрацией в его груди, — но послушно откинулся на подушки. В его взгляде, скользящем по моему телу, читалось такое чистое, не замутненное ничем восхищение, будто я сама была олимпийским божеством.              — Какая же ты у меня красивая, — выдохнул он.              — А ты — чемпион, — улыбнулась я, чувствуя, как внутри разливается тягучий, сладкий жар.              Забравшись на кровать, я устроилась сверху, осторожно оседлав его бедра. Кожа к коже. Моя прохлада против его обжигающего, лихорадочного жара. Я сама накрыла его губы своими, вовлекая его в глубокий, влажный поцелуй. Майкл ответил мгновенно, издав тихий стон. Его свободная рука скользнула по моему животу вниз, к внутренней стороне бедра. Его пальцы безошибочно нашли меня — влажную, горячую, изнывающую от нежности и желания. Одно легкое касание к самому чувствительному месту, и я выгнулась дугой.              Он поймал мою левую руку, переплетая свои пальцы с моими. Его большой палец медленно, с какой-то благоговейной нежностью провел по гладкому металлу обручального кольца.              Майкл опустил взгляд на наши сплетенные руки, а затем снова посмотрел мне в глаза. Уголки его губ дрогнули в самой теплой улыбке, которую я когда либо видела.              — Знаешь, я только сейчас понял, как чертовски красиво это звучит, — прошептал он, и его голос опустился до хриплого, вибрирующего баритона. — Моя невеста… Виктория Холден?              Последнее слово ударило по мне сильнее, чем любой разряд тока. Внизу живота сладко и тяжело потянуло, мышцы непроизвольно сжались. В моей груди расцвело что-то настолько огромное и светлое, что слезы снова защипали глаза.              Я приподнялась, направляя его, и медленно опустилась вниз, принимая его в себя. Дюйм за дюймом, контролируя каждое движение, чтобы не причинить ему ни малейшего дискомфорта. Чувство невероятной, ошеломляющей полноты накрыло меня с головой. Майкл шумно, со свистом выдохнул, когда я полностью заполнила себя им, и замерла, давая нам обоим привыкнуть. Его большие, сильные ладони тут же легли мне на талию, большие пальцы ласково поглаживали кожу.              Он смотрел на меня снизу вверх в тусклом свете торшера. Его глаза потемнели от желания.              Я начала двигаться. Медленно, задавая тягучий, интимный ритм. Майклу не нужно было ничего делать — только лежать, отдыхать, чувствовать меня и сжимать мои бедра своими горячими ладонями. Я видела каждую эмоцию на его лице: как искажаются его черты от нарастающего удовольствия, как он прикусывает нижнюю губу, как глубоко и часто дышит. Быть сверху, видеть, как мой жених полностью отдает себя в мои руки, доверяя мне свою слабость и свою страсть, было ошеломляюще. В этом не было ни капли моей привычной неуверенности. Была только абсолютная, безоговорочная любовь.              Я скольжу по нему, опираясь ладонями о его рельефную грудь, мои волосы падают нам на лица, создавая наш собственный скрытый от всего мира кокон. С каждым моим движением напряжение растёт, закручивается в тугую, горячую спираль. Наши тела сталкиваются с тихим, влажным звуком.              Через несколько минут Майкл не выдержал и выгнулся навстречу моему ритму, издав низкий, гортанный стон, который окончательно свел меня с ума, я застонала, запрокинув голову, не пытаясь сдерживать звуки. Я буквально растворилась в этих ощущениях, в том, как он дышит, как наши бедра сплетаются в идеальной гармонии.              Когда оргазм накрыл меня, это было похоже на теплый, сияющий взрыв. Ослепительная волна наслаждения прокатилась от кончиков пальцев до самого сердца. Я вскрикнула его имя, падая ему на грудь, судорожно сжимаясь внутри. Майкл обхватил меня за спину, крепко, до хруста прижимая к себе, и, содрогнувшись всем телом, излился, с протяжным хриплым выдохом мне в шею.              Обессиленная, я лежала на нем, слушая, как бешено колотится его сердце под моим ухом. Комната медленно перестала вращаться. Воздух был пропитан запахом секса, пота и нашего абсолютного счастья.              Через пару минут я осторожно, стараясь не тревожить его уставшие ноги, скатилась на матрас рядом с ним. Майкл тут же, не открывая глаз, притянул меня к себе. Он укрыл нас обоих одеялом, спасая от прохлады остывающей комнаты.              Наши тела бережно переплелись, кожа льнула к коже. Я положила голову ему на плечо, моя левая рука с кольцом легла ему на грудь. Глаза закрывались сами собой — эмоциональное и физическое истощение этого сумасшедшего дня наконец-то взяло свое.              Прежде чем провалиться в глубокий, спокойный сон, я почувствовала, как Майкл сонно ткнулся носом в мои волосы и оставил там невесомый поцелуй.              — Спокойной ночи, любовь моя, — едва слышно пробормотал он в темноту.              Я улыбнулась, прижимаясь к нему еще теснее, поглаживая его влажную талию.              — Спокойной ночи, любимый.