Lumina aprinsă a casei

      Тьма. Конец где, где начало зрения. Предел у предела не спрашивать. Жёлтое на чёрном, голубое на золотом. Не два – одно. Покой глагол. Мёртвое горячо.       Течёт. Не время – сквозь. Веки, века, стены, пустоты. Нечто, что было ничем, пока его не. Дорожка моста. Преукраска. Как быть живым?       

«He who has a why to live for can bear with almost any how»,

— австрийской психиатр и психолог Виктор Франкл.

(из книги «Man's Search for Meaning»)

      

Лёд покрывает не мёртвых.

Лёд покрывает тех, кто забыл, зачем дышит.

             Ночь.       Ёшкаясь меж стражи, одинокая фигура выводит непримечательного коня со светлой шерстью на задний двор.       Небо беззвёздное.       Избы стоят тёмные, тихие, ни одной лучины горящей в окнах. Лишь редкие снежинки ложатся вальяжно на землю.       Вскочив на коня, человек проверяет подпругу и тянет поводья в сторону. Конь всхрапывает, недовольно мотая головой. Переступая копытами на месте, слушается, хрустит снегом – чувствует неладное. Совершенно ему не нравится этот путь, это направление. В прошлый раз они еле ноги унесли из Чёрного леса, еле выбрались из этого проклятого места, а теперь хозяин сам, добровольно, туда же правит.       — Тише, тише, — говорит Василий, когда конь вновь недовольно фырчит, поглаживая его по гриве. — Дело есть у меня. Ты – мой верный друг, не от одной беды меня спас, без тебя я не справлюсь. Понимаешь? Только ты доставишь меня туда в целостности. А я за это прикажу тебя вычистить всего сразу по прибытии домой. Не ругайся.       Конь слегка фырчит, но идёт послушно, более не возмущаясь.       Глянув ещё раз на мирно спящий дом, он перевёл взгляд вперёд, туда, где простирается Чёрный лес. Ему только сегодня сталось легче; в теле всё ещё плещется слабость, руки холодны даже под шубой, что поверх кафтана. Выходя из дома, он в смоченную в настоях тряпку поместил всяких разных трав, что попались под руку, и повязал себе на лоб.       Все эти дни не отпускало одно видение – жёлтые глаза, что чудились в углах, что темнее обычного. И то ли это последствия обратимости обряда Яги, то ли Кощей всё же что-то сделал с ним – не мог же в самом деле просто так отпустить.       Заречье остаётся за спиной быстро – стоит проехать околицу, миновать последние избы с закрытыми ставнями, выбраться на большой тракт, что ведёт прямо к лесу.       Василий не думает – голова начинает побаливать, стоит вновь начать вспоминать произошедшие события боя. А ещё в груди появляется назойливое чувство неприязни – развернуть коня и поехать обратно, в тёплую избу, к людям, к спокойной жизни. Потому что свежи воспоминания о гнилых болотах, о петляющих тропах, о том, что было.       Мысли сами стервятниками налетают. Слово сдержал, девицу вернул в целостности и сохранности. Свадьба сыграна, да ещё и в день празднования свадьбы Марены и Даждьбога. Все живы, здоровы, при деле, довольны. Что ещё для счастья нужно?       Конь под ним спотыкается на ровном, казалось бы, месте – то ли кочка, то ли ямка, отчего Василий дёргает поводья, обронив ругательства сквозь зубы. Поправляет повязку на лбу, уже покрывшуюся тонким слоем льда.       Перед взором возвышаются скрюченные от гнилой энергии деревья, снег лишь подчёркивает их сухость, темноту. Мёртвый хладный выдох леса врезается в Василия, кусаясь маленькими льдинками. Но меж тем, со спины словно кто-то подталкивает теперь, тянет к лесу. Конь ржёт, топчась на месте, но идёт.       Что ещё? А неизвестно, если на чистоту.       Просто не сидится в избе. Просто пару лет назад всё вокруг чужим стало – и дом, который они с отцом и ратными сами срубили и поставили, и люди, с которыми всю жизнь прожил бок о бок, и собрания эти бессмысленные.       А там – неизведанное, приключения. Да узнать нужно, что это за нечисть ему мерещится. Нужно лишь Ягу повстречать, она-то должна знать.       Чувствуя неладное и то, как вновь начинает болеть голова, Василий пришпоривает коня. Хватит топтаться на месте, лес сам приглашает его к себе.              Проехав немного, вглядываясь во всё вокруг, Василий видит путь, но не различает дороги. Когда же они чудом не скатываются в котлован, он слезает с коня. Сейчас какая-то другая, незнакомая, дорога. Оглянувшись по сторонам, узнаёт лишь отдельные места – замшелый пень, мимо которого он проезжал, кривая, раздвоенная молнией, сосна, за которой топкие болота, справа слышится журчащий ручей, который чудом или проклятьем не замёрз и в котором он умывался. Сейчас же тропа заставляет объезжать буреломы и глубокие овраги, которых не было в прошлый раз, виляя, петляя, уводя в самую темноту из-за густоты крон, где затхлый воздух, высокие сугробы, и в принципе страшно.       — Куда ж нелёгкая нас с тобой ведёт, — выдыхает Василий, оглядываясь на коня, который в ответ лишь фыркает, мотая головой.       Спешившись, чертыхнувшись, он ведёт коня в обход, напрямик через колючие кусты. Ветки хлещут по лицу, оставляя царапины, корни цепляют за ноги, норовя опрокинуть, тьма сгущается вскоре так, что в двух шагах чёрт ногу сломит. Приходится достать огниво, снять давно высохшую повязку со лба, обмотать ею на ощупь найденные палки, высечь искру и зажечь самодельный факел. Не хватает смолы, но надежда, что хватит на выход из леса, теплится в груди.       Желтый неровный свет выхватывает из темноты стволы вековых деревьев, обросших седым мхом, коряги, причудливо изогнутые, похожие на скрюченные мёртвые пальцы. В этот раз, идя здесь, не чувствуется чьего-либо присутствия, словно лес абсолютно мёртв. Тогда, скача к чёрный замок, на каждом шагу казалось, что за ним следят, его ждут, что дикий зверь норовит выскочить и сожрать. Мысли, клубящиеся в голове назойливым роем, что тогда, что сейчас, присутствуют, но это не из-за них. Лес воистину не ждёт его. И, наверное, даже не замечает его, чужого, врага.       Маленькие красные огоньки горят в чаще, не мигая, и следят за каждым движением непрошенных гостей.       Их Василий замечает боковым зрением, но продолжает путь. Лишь ногой немного ведёт, чтобы удостовериться, что взятый из сундука кинжал при нём.       «Волки? Не похоже», — спрашивает сам у себя. — «Эти алым горят, как угли в костре».       Огоньки исчезают так же внезапно, как и появились, но мерзкое липкое ощущение, что за ни следят, не пропадает. И так даже поспокойнее. Кто-то его заприметил. За ним наблюдают с одной стороны, но постоянно перемещаются. Про него узнали.       Конь нервничает всё сильнее, косясь большим влажным глазом, прядя ушами, вздрагивая от каждого шороха, который слышит лишь он. Василий то и дело похлопывает по шее, успокаивая и шепча: «Тихо, тихо, не бойся». И отчего-то выдаёт так, забывшись: «Свои».       Свои?       А кто здесь, в Чёрном треклятом лесу, свой?              Из-за еловых крон и нагромождённых деревьев, трудно определить, как высоко солнце, вышло ли оно вообще или всё так же кружат свинцовые облака. Только серый безнадёжный сумрак, густой, как кисель, как болотная жижа. Сколько он уже плутает так по лесу? Слабость чуть ли не валит с ног, живот ноет от голода.       Конь выдыхается окончательно; дышит тяжко, хрипло, бока ходят ходуном, на губах пена. Василий оглядывается в поисках реки, чтобы напоить своего друга, но даже звука её не чудится. Факел гаснет. Шаг в темноту, и нога увязает в чём-то густом под толщей снега.       Болото.       С помощью палки и коня, Василий медленно выбирается из трясины, отступая. В темноте он бессилен, губить себя и коня не намерен.       — Время отдохнуть, — почёсывая гриву, шепчет князь.       И вдруг – тишина.       Лес, дышащий сыростью, застарелой гнилью, прелыми листья и чем-то ещё древним, тёмным, злым, таившимся здесь задолго до появления людей, резком замолкает, будто обрезало клинком – лёгкий звон, и тишина. Даже конь перестал фыркать и жалобно всхрапывать – замер, насторожив уши, втягивая ноздрями воздух.       Озираясь по сторонам в непроглядной тьме, вытирая со лба хладный пот, князь вдруг сам замирает, всматриваясь вперёд. Там, за поредевшими деревьями, открывается широкая поляна, заросшая высокими, по пояс, кустарниками, видневшимися своими верхушками поверх снега. Но этого просвета не было…       Василий, как заворожённый, делает шаг вперёд, утопая в снегу. Нет, ему не мерещится. Просвет в самом деле есть. И по мере приближения, пусть и утопает уже чуть ли не по саму грудь, он видит, что за кажущейся поляной высится гора – крутая, каменистая, поросшая кое-где чахлым кустарником. А на горе, на самой её вершине, стоит замок. Чёрный, мрачный, угрюмый, с пустыми глазницами окон, с острыми шпилями башен, уходящими прямо в низкое свинцовое небо. Тот самый.       Он добрался.       Василий переводит дух, чувствуя, как отпускает напряжение, накопившееся за эту бесконечную дорогу. Коня тянет за собой за поводья. Пока не выбирается из этого чёрного затхлого леса, кубарем скатываясь под ржание коня рядом с утёса, пока спина больно не ударяется о камень, вырывая из груди воздух. С трудом приоткрыв глаза, еле удерживая веки открытыми, князь осматривается вокруг себя. Сердце пропускает удар, когда коня не наблюдается.       — Друг мой, — шепчет, подрываясь на ноги. Он осторожно приближается к пропасти. Падает на колени, вглядываясь вниз. Его конь, топча снег под собой, стоит на выступе целым и невредимым. — Я придумаю, как спасти тебя! Стой смирно!       В этот момент мост издаёт скрежет, прежде чем опуститься, приглашая внутрь. Василий затаивается в снегу, хотя и понимает, что его красная шуба отчётливо виднеется средь бело дня на белом снегу. Вот, открываются ворота, а за ними – никого. Ни сейчас, ни через одно мгновение, ни через ещё несколько. Абсолютно. Его приглашают, но не встречают. И из леса никто не выходит, даже не прячется за деревьями, ни над кронами никто не летит.       — Прости, — говорит князь коню, пытаясь не сводить взгляда с ворот. — Я должен оставить тебя ненадолго. Заставлю Его вызволить тебя. Ты только дождись меня.       И вскакивает на ноги, на странность забыв про усталость и болезнь. Бежит воровато внутрь. Пока мост не подняли, пока ворота не закрыли, пока не выскочили из-за угла.       Тяжёлые окованные почерневшим железом ворота с лязгом захлопываются за спиной – глухо, неумолимо, отрезая путь назад, к спасительному лесу, к коню, к привычной жизни. Князь вздрогнул, но не обернулся.       Пустой мрачный двор. Как и в прошлый раз, никаких звуков и холоднее, чем снаружи. Василий наспех осматривается вокруг, пытается разглядеть в каждом окне кого-либо, но тьма царит везде одинаковая. Поверяет кинжал в ноге – на месте.       Всего одну седмицу назад здесь они с Кощеем рубились насмерть, он стоял на краю старого колодца, балансируя в поте усталости между жизнью и смертью. И здесь Кощей протянул по неизведанной причине руку, не убив.       Сейчас же ни души. Только ветер завывает где-то на высоких башнях, гуляет по пустым переходам, задувает в бойницы жалобным тоскливым воем.       Василий складывает руки у рта и кричит, что есть мочи:       — Эй! Кощей Бессмертный! — голос слегка хриплый, горло болезненно отзывается. — Выходь, ежели не струсил!       Ни звука в ответ, ни шороха. Ни намёка на жизнь, какова здесь обитает.       Выругавшись под нос, растирая ладони друг о дружку, согреваясь, Василий обходит замок с одной, а потом с другой стороны, не теряя бдительность ни на мгновение. Но ничего. Сплошной камень. Мёртвый, холодный, равнодушный. Там, где должна была быть главная дверь, сейчас лишь её очертания, словно высекали, да не высекли, оставив узоры в монолите. Приготовившись, бьёт, что есть мочи, ногой по нему, но камень даже не дрогнул, звука не издал.       — Да что ж ты… — выдыхает Василий и, не выдерживая, колотит кулаками, отчаянно так, яростно, вкладывая в каждый удар всю злость, всю усталость, всё раздражение. Он ехал сюда, чтобы расспросить Ягу о своей болезни, а та даже не встретилась на его пути. Да ещё конь, бедный, стоит там совершенно один, на небольшом выступе, с которого может свалиться в бездомный ров. И вместо боя, его встретил мёртвый равнодушный замок.       Спустившись со ступеней широкого крыльца спиной вперёд, Василий задирает голову и вглядывается в окна вновь, пытаясь понять, в котором в прошлый раз увидел тень.       — Ты чего ж, ирод, в прятки решил поиграть?.. — шепчет не веря. А потом срывается на крик:       — Эй! Чахнущий змий! Я к тебе через такой лес пёрся, что сам не знаю, как жив остался! А ты сдох там? Не по-людски это, не по-хорошему!       Тишина. Мёртвая, звенящая, безнадёжная.       Сплёвывает под ноги и разворачивается.       — Ну и катись пропадом.       Идёт к воротам, к коню, которого нужно вытащить.       Потом останавливается, как вкопанный.       Нет. Не уйдёт. Не затем пришёл, не для того через дебри пробирался, испытывая свой страх, чтобы сейчас развернуться и уйти несолоно хлебавши.       Он снова поворачивается лицом к дверям, набрав полную грудь воздуха, открывая рот, чтобы заорать самую забористую ругань, и замирает на полуслове.       Из темноты, из самой глубины чёрной створки, из ниоткуда и отовсюду сразу раздаётся голос, спокойный такой, чуть насмешливый, ленивый, до боли и дрожи знакомый:       — Забыл что-то, княже?       Василий вздрагивает всем телом, озираясь с опаской по сторонам, вынимая из штанины кинжал. Никого не видит, но чувствует.       — Где ты? — спрашивает князь хрипло, не узнавая собственного голоса.       — Здесь, — отвечает голос. — И там. И везде, где есть хоть капля тьмы… Через лес заколдованный, тропами запутанными, смог пройти. Любо-пытно…С чем пожаловал?       Василий вздыхает. Медленно, чувствуя, как отпускает некогда сковавший страх. Кинжал слегка опускает, но не выпрямляется, оставаясь в защитной стойке.       — Иль за этим пришёл?       И князь еле успевает среагировать, отпрыгивая в сторону от летящего прямо на него лезвия откуда-то со стороны. Свист, рассёкающий воздух одним мгновением, раздаётся рядом. Остановившись, Василий вглядывается в воткнутый в стену меч. Его меч, который в прошлый раз оставил здесь. А с боку раздаётся тихое хмыканье. Взгляд цепляется сначала за сгущающуюся тень, а следом – за выходящего из неё Кощея. Всё то же одеяние, тот же чёрный простой кафтан в этом мёртвом холоде. Стоит в трёх шагах от Василия, держа в руках свой меч, и смотрит со странным выражением в глазах на него. Пока есть возможность, князь бежит и вынимает из камня свой меч, пряча кинжал обратно в штанину.       — Я расспросить тебя пришёл. А за меч благодарствую.       — Благо оставь себе, оно мне не надобно.       Василий стискивает зубы от того, что, по сути, не придумал как подступиться к тому, что интересует.       — Я сейчас не встретил Яги на пути.       — Тебе и незачем, — отвечает Кощей и ведёт плечом, крутя кистью, из ладони которой сочится чёрная дымка тени, а в следующее мгновение держит чёрный меч с тускло мерцающим лезвием. Оперев остриё в снег, он опирается лениво на своё орудие. Князь смотрит на него, ждёт дальнейших слов, но те не следуют.       — Это как? — прерывает возникшую тишину он.       — Ты уже проходил обряд для прохождения границы между Навью и Явью. За то, что сразился со мной и выстоял, я оградил тебя с боярыней от лесных духов для возвращения домой, души при вас остались, невредимы.       Кощей осматривает князя таким пристальным взглядом, словно последний стоит в чём мать родила. Но Василию чудится, что смотрят и в саму душу, роются там – неприятное ощущение в груди.       — Так зачем следил за мной? — Василий идёт к нему, обхватывая меч второй рукой. Кощей нападает сам, рубя с плеча так легко, словно пёрышко держит, но Василий еле устаивает на ногах, ставя защиту, руку переложив на клинок для этого. Пыхтит, но отталкивает тёмного хозяина здешних мест и тут же нападает.       — Князь по мне соскучился? — усмехнувшись одним уголком губ, сверкнув очами, словно в них зажгли по огоньку, Кощей отвечает на атаку, отбивая. А после пропадает, растворяясь в пространстве.       Василий замирает. Всматривается в округу боковым зрением, ловит звуки ушами, чувствует изменения в мире душой.       — Так всё ж наоборот, — отвечает, не переставая вслушиваться. — Ты – тот, кто соскучился.       Кощей застаёт врасплох, оказываясь сзади, но Василий тут же падает вниз, и прокручивается с вытянутой ногой вокруг своей оси, чтобы сбить нечистого. Последний вновь испаряется, позволяя коснуться его остаточной тёмной дымки. Перекатившись в сторону, Василий вскакивает на ноги, вновь выслеживая появление Кощея.       — Восхвалял меня в нашу прошлую встречу. Я же оказался куда интереснее жениха, выстоял в бою с тобой. Не для того ли ты мне жизнь спас, чтобы я вернулся и вновь сразился с тобой, потому что тебе скучно?       Кощей появляется в десятке шагов, шагнув из появившейся тени с лежащим на плече мечом.       — Скучно? Глупый… Совсем глупый князь Василий из Заречья. Знаешь ли ты, что обычно бывает с теми, кто сам, добровольно, своими ногами приходит в гости к бессмертному чудовищу?       — Да откуда ж! — язвит в ответ Василий. — Я же глупый.       На глаза Кощея опускается тень, отчего лицо кажется ещё бледнее, а меч на плече переворачивается, смотря лезвием вверх, готовый в любой момент отсечь конечность, голову, жизнь.       — Они никогда не возвращаются обратно.       Кощей метает в сторону Василия свой меч.       Отбивая атаку, с ужасом видя, что меч летает и дерётся сам по себе, с той же силой, что и бил нечистый, Василий краем глаза замечает, что Кощей пропал в тени. Сглотнув, отталкивает юркий клинок и сам наносит ему удар.       — Кощей! — кричит князь, оглядываясь по сторонам. Отвечает на атаки чужого меча.       У колодца спустя время вдруг шевелится тень, колышется, как от ветерка огонёк свечи, сгущаясь. Кощей выходит из неё бесшумно, плавно, с ленивой грацией. На князя он идёт медленно, не спеша. Василий невольно сравнивает того с хищником, который точно знает, что жертва никуда не денется, ибо весь двор – его охотничьи угодья.       Поднимает руку, и меч, что уже занёсся для удара в бок, замирает, в следующую секунду воспламеняясь синим пламенем и сгорая фениксом – возрождается в руке Кощея.       — Смерти ищешь, богатырь? — утробно рычит, от чего у Василия нутро холодеет. Либо болезнь вновь берёт своё на морозном воздухе.       — Нет, — отвечает и отмечает, что дышит часто.       — Я не проклинал тебя. Моя тень отгоняла злых духов, пока тебе не сталось лучше, — расслабившись в лице и позе, говорит Кощей. Княжеские очи округляются в удивлении и непонимании, душа же, на странность, истончает теперь не желание уйти, а что-то другое, чего он не может понять в виду своей природы.       Василий открывает рот для слов, но замолкает. Не знает, что сказать.       Хмурится, не скрывая своего подозрения. Всё, что он хотел спросить, рассыпалось. От нечистого последовало не проклятие, не порча, а защита. Зачем? Почему? Он не понимает. И от этого непонимания в груди назревает раздражение.       «Это он так душу мою извести решил, чтобы я был в вечном долгу?».       — Не убил меня во время боя. Так ещё и вот это. Зачем? — выпаливает зло Василий, шумно сопя. — А-а! Ну да. Сам говорил же, что скучно тебе. Решил, что я развею твою тоску, шутом гороховым для тебя буду?!       — Тоску, — повторяет Кощей, словно пробуя слово на вкус. Глаза его сужаются, превращаясь в две жёлтые щёлки. Проверяет заточку лезвия клинка. — Букашка возомнила себя божеством. Смертный, который на сегодняшний век живёт от силы лет пятьдесят, и половину уже отжил?       — А что? — Василий усмехается, хотя внутри всё сжимается в тугой болезненный узел. — Говорил же, что я тебе нравлюсь.       Кощей смотрит на него долго, очень долго, кажется даже целую вечность, что Василий весь съёживается, нервно сглатывая. А потом весь облачается дымкой, навевая животный ужас от неизведанного, начавшего надвигаться со всех сторон.       — Нравится, — отвечает тихо, почти неслышно, уже весь растворившийся во тьме.       А в следующее мгновение Василий чувствует возникновение Кощея сбоку от себя. Последний атакует с такой яростью, с такой дикой нечеловеческой скоростью, что князь едва успевает подставить меч.       Удар; оглушительный звон стали, сноп искр, высеченных из клинков, острая пронзительная боль в запястье, которое принимает на себя всю силу удара. Второй удар; Василий отшатывается, едва не падает, поскользнувшись на льду под тонким слоем снега. От третьего приходится уходить отчаянным перекатом в сторону, потому что блок поставить невозможно – выбьют меч, сломают руку или убьют.       Кощей же наседает, не давая опомниться, вздохнуть, собраться с мыслями. Бьёт быстро, безжалостно, без единой секунды передышки, ни капли не уставая. Василий лишь защищается. И от такого напора кажется, что если замешкается хоть на миг, хоть на секунду потеряет концентрацию, то любой последующий удар может стать последним.       — Ты чего?! — кричит Василий, отбиваясь из последних сил, чувствуя, как немеют руки, как тело потряхивает. Отбив удар, он крепче хватает меч руками и кружится вокруг своей оси, присаживаясь на корточки, одновременно выпрямляя руки. Кощей отскакивает в сторону, прекратив, наконец, ненадолго атаки.       С трудом поднявшись, дыша уже через открытый рот, Василий только чудом не роняет меч, устремлённый остриём в снег. Он устал. Его мутит. Пот ручьём течёт по спине.       Гром гремит прямо над головами, оглушительный, раскатистый, заставший на миг затаить дыхание. Кажется, даже стены замка дрогнули в этот момент. Не ко времени, не к сезону – в декабре, когда положено снегу, а не ливню.       Князь поднимает голову.       И в этот момент с неба, почерневшего в одно мгновение, обрушивается прямо на двор Кощея крупный тяжёлый ледяной, как из ведра, словно на небесах Перун опрокинул огромную бадью.       Василий не заметил эту перемену – всё внимание приковано было к мечу противнику, к его жёлтым глазам, к каждому его движению, да на духовном плане определял местоположение нечистого.       Вода заливает глаза, мешая смотреть, разжижает снег, превращая двор в сплошное месиво, которое замерзает практически сразу же. Капли освежают и обжигают одновременно. Волосы, одежда, тело становятся тяжелее не только от влаги, но и ото льда, в которое то превращается. Но меж тем в противовес этому, становится физически легче, тело перестаёт трясти, дыхание выравнивается. Хочет согнуть руку, чтобы убрать влагу с лица, но та не поддаётся. Тогда применяет большее усилие, и лёд, успевший сковать конечность, даёт трещину, потом ещё одну, пока не рассыпается на крупные мутные осколки, бесшумно вонзаясь в снег под ногами.       Кажется, сама природа спятила.       Ослепительная ветвистая молния раскалывает небо пополам от края до края, и на это короткое мгновение весь двор озаряется белым неестественным светом. Василий успевает различить лицо Кощея – мокрое, бледное, с прилипшими к вискам тёмными прядями, с горящими жёлтыми глазами, в которых не различается ненависть. Вообще ничего, что можно посчитать за злобу. А что-то другое, голодное, живое, почти человеческое.       — Ну же, княже! — кричит нечистый, перекрывая грохот грома и шум ливня. — Неужели уже подыхаешь?       Василий стискивает зубы. Пожалуй, его хватит ещё ненадолго. Взревев дико, по-животному, бросается в отчаянную бешеную атаку.       Они вновь сходятся, но уже под сплошной стеной ливня, что покрывает коркой льда всё вокруг. Молнии бьют где-то совсем рядом, воздух звенит от напряжения, близости смерти, а они всё никак не могут остановиться, не могут прекратить это безумие.       Василий пропускает тяжёлый удар – меч Кощея проходится по плечу, разрезая одежду и кожу, оставляя глубокий жгучий порез. Крик боли вырывается изо рта, но тут же затыкается сомкнутыми зубами. Князь не отступает, отвечает – цепляет Кощея за бок, чувствуя, как лезвие входит в плоть, рассекая её. Последний даже не охает, не морщится, словно не замечает, но нападет с удвоенной мощью.       — Сдавайся! — кричит Кощей, нанося один за другим сокрушительные удары, заставляя соперника, который выдыхается с каждой минутой, отступать.       — Пошёл ты! — рявкает князь и, собрав в кулак последние остатки сил, отскакивает в сторону, проехавшись, еле удержавшись на ногах, по льду, чтобы в следующий миг пойти в безнадёжную атаку.       Он бьёт не думая, не глядя, не рассчитывая, а просто вкладывая в каждый удар всю накопившуюся злость, всю боль, всю усталость, всё то непонятное грызущее чувство внутри, что гнало сюда через проклятый лес, через страх, через невозможное. Меч в его руках свистит, описывая бешенные души, и Кощей вдруг начинает отступать.       Впервые за всю эту бесконечную изматывающую драку отступать, пятиться назад, к стене, закрываясь, уходя от ударов. Но с всё той же грацией, ловкостью, словно устал нападать, потерял интерес.       Василий прижимает его к холодной, мокрой каменной стене, занеся меч для последнего решающего удара. И замирает, как вкопанный.       Потому что Кощей не защищается. Он опускает меч, расслабив руки. Стоит, прижавшись спиной к заледевшему и немного заснеженному камню. Мокрый, покрытый с головы до ног ледяной коркой, растрёпанный, с разбитой в кровь губой, с дикими горящими глазами. И смотрит. Жёлтые глаза горят ярко, как угли в умирающем костре, как два солнца в безлунной ночи.       — Ну? — спрашивает он тихо, почти неслышно за шумом дождя. Так тихо, что князь скорее угадывает, чем слышит. — Что же ты замер?.. Убьёшь меня, княже? Наноси удар.       Василий смотрит не отрываясь. Меч дрожит в поднятых руках, мелко-мелко от перенапряжения, от боли, от непонятного чувства, раздирающего грудь.       Вновь они вот так: Василий подпёр, занеся кулак для удара, да не бьёт.       Ударить – и всё кончится. И эта дикая боль, и эта бешеная злость на язвительность нечистого, и это непонятное липкое невыносимое чувство, тянущее его сюда. Всё кончится. Станет просто, понятно. Пусто.       «Пусто?», — спрашивает сам у себя, да ответа не находит. К чему это он?..       Он не может.       Василий медленно, будто во сне, опускает меч. Делает шаг назад. Потом ещё один и ещё. Меч выпадает из ослабевших онемевших пальцев, с глухим стуком ударяясь об наледь или камень под снегом.       Кощей не двигается. Стоит у стены, прижавшись к ней спиной, и лишь наблюдает. Он в любой момент может уйти в тень, появиться из-за спины, но не видит в этом смысла.       — Не могу, — выдыхает Василий, прежде чем свалиться спиной в снег и издать крайний глубокий выдох. Лёд покрывает его всего, превращая в искусную статую.       Пар изо рта выходит небольшим клубом.       Кощей стоит ещё немного, смотря на князя и не понимая его действий. Но и не пытается понять, он не думает даже. Подняв руку, щёлкает пальцами. И все капли вмиг замирают, повисая в воздухе. Вытянув руку, крутит кистью против часовой стрелки, и вода устремляется в высь, откуда изливалась, прямо в свинцовые тучи. Когда же последняя не коснувшаяся чего-либо капля воссоединяется со своими сёстрами, Кощей делает шаг в сторону князя.       Звук падения крупной капли на снег привлекает внимание. Остановившись, переводит взгляд вниз. На свой бок. Чёрная, вязкая, как смола, кровь уже пропитала рубаху под кафтаном, отчего капля сорвалась с края ткани.       Кощей щёлкает пальцами. И где-то с крыши, наводя шума, поднимая клубы снега, роняя несколько сосулек на землю, слетает старя мышь.       — Что. Хозяин. Надо?       — Князя в купальню, переодеть, спать уложить. И подготовьте мне новые одеяния.       — Будет исполнено, — пищит в ответ мышь и свистит, зазывая своих сородичей, жестами указывая на Василия.       Проходя мимо князя, Кощей проводит над ним горящей синим пламенем рукой. Корка льда тут же тает, стекая в землю, но с ней растапливается и снег вокруг человека вплоть до пожухлой травы. Князь Василий сух. Прислонив руку к себе, Кощей сжигает разодранные ткани – они ему более ни к чему, ведь сила, заточённая в нитях, ослабла с порезом, и штопанье не восстановит её, потому лучше поглотить остатки.              Василий сладко потягивается, и все мышцы, все косточки ласковым котом отзываются в теле. Присев в постели и протерев лицо руками, убрав упавшие на него пряди золотистых волос, поворачивает голову к окну и открывает очи. Смотрит… Смотрит долго. Сначала заспанным взглядом, потом с лёгким недоумением, а потом понимает. Там, где окно, сейчас – стена. Каменная, с гобеленом. Да и совсем рядом, так как кровать стоит боком у стены, когда же в его родных покоях – ещё добротное количество шагов можно сделать до окна.       Не дома. А где?       Вскочив с постели, рухнув на пол, ибо ноги запутались в покрывале, Василий подходит к здешнему окну и смотрит на улицу. Первым на глаза попадается конь, спокойно стоящий рядом со стойлом и поедающий сено. Вторым – летучие мыши, которые чешут ему бока, гриву. Третьим – Чёрный лес, простирающийся на горизонте. Зимнее солнце смотрит с другой стороны, хладным светом освещая всё живое и мёртвое.       Кощеевское царство.       Оглянув себя, князь тупит взгляд на тёмные одежды с видными только при переливании света на ткани символами. Сердце пропускает удар, а тело холодеет, словно окунули в прорубь, – страх за свою жизнь. Руны… Не разобрать с наскока – начало ли тут, конец ли, оберег или приворот на погибель. Прищурившись, он проводит пальцами по застывшим чёрным знакам, пытаясь вычленить хоть один знакомый. И вот, находит! Но не помнит, что значит. Тщетно… Он плохо в них разбирается, хотя и разговаривает с изготавливающими одежды мастерицами, те хвалят его за память образа рун, за лёгкое обучений написания тех, но не за значение и умение сложения рун друг с другом для определённых действий – защиты, оберега и прочего. Наскоро подняв и оттянув сначала рубаху, а потом и портки, то тут, то там рассматривает своё тело. На спокойствие, не наблюдает и не нащупывает болезненных отметин. Так же прикрывает глаза, чтобы с помощью медленных глубоких вдохов проверить своё душевное состояние. Ничего. Всё в порядке. И даже лучше. А значит, руны на одежде пока безобидны.       На затылке и шее неожиданно возникает странное ощущение, словно кто-то одновременно легонько дунул, провёл кончиками пальцев снизу вверх и ущипнул. Василий понимает, что это реакция, а потому тут же поворачивается к двери, которая меньше, чем на перст, бесшумно открывается и замирает.       Сглотнув и как можно тихо прочистив горло, князь говорит:       — Кто там?       В ответ молчат, но дверь с тихим хрустом продолжает открываться. Василий осматривает наскоро углы, прижавшись спиной к окну. Всё по обыкновению, если здесь можно так выразиться. В дверном проёме никого не оказывается, лишь темноту.       Сжав челюсть и кулаки, раздражаясь от таких забав, босыми ногами протопывает к двери. Очертания нечистого еле проглядываются, но Василию хватает и этого мига, чтобы запомнить и накинуться на Кощея в попытке схватить его руками. Тьма тут же рассеивается, открывая вид на каменную сплошную стену прямо перед ним. Князь еле успевает прижать подбородок к груди и немного развернуться боком, чтобы не разбиться. Падает на пол, ударяясь задом.       — Гад, — шипит, потирая ушибленное плечо, не спеша пока подниматься. Поднимает обиженный с превышающей долей злобы взгляд на опирающегося спиной рядом с дверью нечистого. Руки сложены на груди, взгляд пустой.       Молчал. Смотрел долго. Когда же Василий фыркает, так и не дождавшись ответа, медленно, будто нехотя, отстраняется от стены, подходит и опускается рядом, вытягивая одну ногу, а вторую оставляя согнутой в колене, символической преградой.       — Зачем вернулся, княже?       — Я сказал уже, — буркает тут же Василий, перебивая.       — Ты мог спросить у местных лекарей о своём самочувствии, знахарок, но не приходить сюда просто так, — говорит тихо, глядя куда-то вверх, в черноту потолка. — Я тысячу лет живу, люди приходят разные. Раз ты вернулся по собственной воле, то я понять хочу твои помыслы.       Василий вдруг смотрит на Кощея иначе, молчит. Потом смотрит на свои ладони. Смотрит вперёд. Усаживается удобнее, тоже подпирая стену спиной, и думает. Пытается выискать слова в своей голове, но ничего не находит.       — Не знаю, — отвечает хрипло. — Не могу объяснить. Просто… не сиделось. Казалось, лучше приехать к тому, кто проклял, — говорит и тут же осекается, прочищая горло. — Как я думал. И расспросить. Чем спрашивать непричастных. Вот так как-то…       Кощей переводит на него взгляд, вновь разглядывая, но уже – как думает князь – не залезая в душу.       — Знаю, — вдруг говорит, и Василий тут же поднимает на него свои очи, хмуря брови. На лице, как на бересте, красноречиво выцарапано: «И ты ещё спрашивал?!».       Кощей лишь отворачивает голову, прикрывая глаза. Сидит так расслабленно, словно не скинул в заснувший вулкан подожжённый весь лес на земле.       Василий хочет возмутиться, встряхнуть за грудки нечистого, но лишь сжимает персты в кулак, направляя всю злобу в него, отчего рука начинает трястись.       Вдарить бы. Кому-то. Но сдерживается, постепенно, начиная с мизинца, разжимая персты, словно речной песок высыпает небольшой струйкой. Выдыхает, успокаиваясь.       Князь откидывает голову назад. Думает: «Это так странно сидеть с нечистью, которой от меня что-то нужно или которая считает меня за очередную куклу, с закрытыми глазами».       А Кощею впервые за своё житие спокойно с кем-то просто так сидеть и молчать.              Василий чуть ли вновь не засыпает, когда чувствует опасность рядом. Распахнув глаза, резко вскакивает на колени и разворачивается лицом к источнику такой энергетики. Руку правую за спину. Да только меча нет, а перед ним Кощей просто поднимается.       — Пора, — говорит спокойно Кощей и начинает отдаляться. Цоканье его каблуков эхом отражается от стен.       — Куда?..       Но Кощей не отвечает. Просто уходит. И так уверенно, будто знает наверняка, что этот упрямый князь последует за ним. Василий поднимается. Кидает быстрый взгляд на одрину, где его уложили спать, а потом идёт следом, догоняя. Не потому что хочет или согласен – просто сил спорить маловато, а сидеть одному совершенно не хочется. Держится на расстоянии, хотя и не сможет без меча защититься.       Кощей пропадает за очередным поворотом. Просто взял и пропал. А следом Василий отпрыгивает, как ошпаренный, когда граница коридора вдруг загорается синим светом и начинает движение. И это выглядит странно: стены, поделившись на равные части, ползут то вверх, то вниз, то в бока, заменяясь на другие. Василию даже думается, что и он тоже перемещается. Когда же всё затихает, князь оглядывается. Позади него теперь стена, как и перед лицом, куда ушёл Кощей. Решает идти направо. Смерть свою он уже сыскал, это лишь вопрос времени. «Что там было? Женатым буду?», — думает, разминая плечи.              По бесконечным коридорам он плутает уже долго. Но кажется, что здесь мгновение может длиться вечность, что здешнее время не подвластно человеческим порядкам, либо же так сказывается другая атмосфера и привычная жизнь под солнцем.       Завернув за угол, Василий дёргается в испуге – в нескольких шагах потолок усыпан маленькими красными огоньками. В блёкло синем свете маленькие тельца еле заметно различаются во тьме, суетливо перебирающие лапками и усиками. Завидев Василия, они замирают, но вскоре начинают шевелиться, шушукаться, поднимая тихий гомон, шуршать и наступать.       — Говорите, где ваш хозяин, — грозно требует князь, вздёргивая нос.       Мыши лишь громче перешёптываются, переглядываются своими бусинками-глазищами. Вперёд всех выступает крупная и с обгрызенным ухом и тоненько пищит:       — Так хо-очешь?       Таким вопросом Василий впадает в ступор.       «Чавой?.. Сильно ли я хочу увидеть Кощея?».       — Вообще-то… надобно мне! Я сказал: где он.       — А пойма-ай! — хихикает противно мышь, и вся стая, как по команде, бросается в рассыпную по коридору, что только хвосты мелькают.       Василий бранится, протирая лицо руками. Босые пяты уже подмёрзли ходить по здешним коридорам, но… иного не остаётся. Приходится бежать за ними.       И стоит только догнать одну, как та ускользает в тень, а взамен неё вылезает другая, порхая крылья, улетая вперёд.       — Быстрее, князь! — пищит, насмехаясь, она.       — Будь у меня меч, я бы порубил тебя тут же! — отвечает ей Василий, чуть ли не ловя за хвост.       Вскоре ему вообще кажется, что мыши водят его кругами, ныряя в узкие щели в стенах, выскакивая из-за углов неожиданно, дразня тонкими голосками, пища, хихикая, стоя рожицы. Это злит Василия, вытягивая силы, от чего живот урчит уже слышимо, но он упорно бежит дальше, не сворачивая, пока вдруг не понимает, переведя взгляд чуть в сторону с мыши, что длинный узкий коридор кончается тупиком. Успевает вовремя остановиться, потому как не может, как мышка, вспорхнуть и устремиться в потолочную тьму. Уперев руки в колени, Василий пытается отдышаться. Подняв голову, смотрит на обрамлённую почерневшим железом увесистую дубовую дверь, из-под которой сочится тусклый тёплый свет.       Мыши не наблюдаются, растворившись во тьме, словно их и не было никогда.       Ещё раз кинув взгляд на дверь, князь медлит мгновение, а после толкает дверь. Может, Кощей всё же за ней находится.       Взгляду открылась небольшая уютная комната, сплошь заставленная стеллажами с книгами разных мастей: тонкие, толстенные, с простой обложкой или с цепями, медью, обложкой из кожи или меха, с выцветшими нечитабельными корешками. По состоянию те явно стары. Лежат книги так же и на столе, полу. Настоящая библиотека, какой Василий в жизни не видывал. В углу, в железном держателе, горит одинокий факел, бросающий неровные тени на стены и корешки фолиантов. У противоположной стены, в глубоком продавленном кресле, обитом тёмным бархатом, восседает Кощей и смотрит прямо на вошедшего с разинутым ртом и округлыми очами Василия. Взгляд его спокоен, как всегда равнодушен. Он явно не удивлён появлению гостя, сложно ожидая его. Князь от такой неожиданности, забывшись, пугается, кладя руку на сердце и глубоко выдыхая. Быстро возвращает привычно серьёзное лицо.       — Заблудился? — спрашивает Кощей без тени интереса, скорее утверждая, чем спрашивая.       — Мыши твои завели, — язвит Василий, оглядывая комнату. — Я с ними по-человечески, а они – хи-хи да бежать.       — Знаю, княже, — размеренно отвечает нечистый, укладывая на колени руку, которой до этого подпирал голову, касаясь двумя пальцами виска, а большим – подбородка. — Мыши у меня умные. Слушаются. Ежели привели куда-то – так надо было.       Василий прислоняется к дверному косяку плечом. Заходить внутри – опасно. Пусть Кощей и не делает ничего ужасного, да без меча в руках. Князь вглядывается в чужие очи, в которых пляшут отсветы факела.       — Ты сказал, что пора, — припоминает Василий. — Пора что?       Кощей поднимает руку и крутит кистью в неопределённом ответе. А после поднялся – плавно, как облако пара. И идёт прямо к Василию, который напрягается всем телом, встаёт ровно, готовый отбиваться, но не убегать. Зловещая аура давит, крутит, но он терпит, держится. Останавливается Кощей в шаге, небольшом таком. Смотрит снизу вверх так, словно это Василий ниже ростом, а не наоборот, и вполне ниже, а не на расстояние от макушки до бровей.       — Ежели пришёл в себя, то проваливай обратно, в своё Заречье, к своим людям. Пробудешь дольше, заворожу, с жабой сведу, Яге на похлёбку отправлю.       — Да только попробуй, — хамит Василий в ответ, уже заготавливая кулак для удара. — Ягу видал, я мигом с ней разделаюсь. Да с тобой справлюсь!       Кощей на такое безэмоционально поднимает уголок губ, словно просто мышцу напрягая в щеке.       Звук урчащего живота разрезает возникшую тишину. Василий краснеет ушами и щеками, но не изменяется в лице.       — То, что тебе жить надоело, я уже понял, — говорит Кощей, складывая руки на груди. — Следуй за мной.       Кощей обходит Василия и встаёт спиной к библиотеке. Воспламенив обе руки, поднимает их и водит из стороны в сторону. Василий вновь наблюдает, как стены перемещаются местами. Только теперь впереди образуется не проём, а тьма, словно угол распрямили. Схватив Василия за шиворот, толкает прямиком в эту темноту.       Князь еле успевает выставить перед собой защиту из рук, весь сжимаясь. Ему же, по сути, не оставили выбора, кроме как полететь прямиком в неизвестность.       — Можешь открыть глаза, — звучит рядом через пару мгновений.       Носа Василия касается настойчивый дразнящий аромат еды. Запах горячего, сытного, наваристого, с какими-то незнакомыми дурманящими травами не желает отступать. Желудок отзывается тут же – громко, требовательно урчит, напоминая, что всю неделю питался бульонами, а к Кощею рванул лишь с буханкой хлеба из амаранта. Распахнув глаза, понимает, что та тень послужила «дверью» в другое место. Василий кидает взгляд за спину, всматривается в каменную стену, даже касается её, но не понимает, как такое возможно.       — Садись, — говорит Кощей, вырывая из бессловесных дум.       Князь осматривается. Маленькая трапезная, та самая, где они пили чай в прошлый раз.       Кощей сидит за массивным дубовым столом, подперев щеку кулаком, и смотрит задумчиво на серое небо за окном. Снежные тучи вновь господствуют, грозясь рассыпаться снежинками с минуты на минуту. На столе дымится глубокая глиняная миска, от которой как раз и исходит тот самый сводящий с ума аромат. А ещё пахнет хлебом, свежей зеленью и чем-то лесным, отчего слюна наполняет рот мгновенно. Рядом стоят две грубые керамические кружки и пузатый кувшин с дымящимся отваром.       Василий подходит и садится на то же место, где сидел ранее.       — Ешь. Ядвига принесла, пока ты бродил по замку, — на эти слова Василий хочет возмутиться, но лишь успевает открыть рот, прежде чем Кощей продолжает, а потому не решает перебивать – не зачем. — Грибы, коренья, травы разные.       — Отравлено?       Кощей смиряет его взглядом, медля с ответом.       — Прознав, что ты здесь, она притащилась сюда с этим. Всё же впервые кто-то захаживает в гости ко мне без намерений убить. Но не могу быть уверенным, что нет ворожбы.       Василий поджимает губы и медленно выдыхает, смотря на зеленоватую похлёбку с торчащими кореньями и какой-то округлой тонкой веточкой с терпким ароматом.       — Беломор, упаси от гибели, — шепчет Василий, прежде чем погрузить ложку в рот и прежде чем всё вокруг начнёт трястись.       Схватившись за стол, он с ужасом замечает, что всё неподвижно. Абсолютно. Но для него – нет. Тело тянет то в одну сторону, то в другую, словно земля под замком решила разверзнуться, поглотить в себя, что даже пики на угловатой крыше самой высокой башни не будет видно – сравняется с землёй.       Загорающийся пленительно завораживающим сине-чёрным пламенем Кощей смотрит пустым взглядом. Когда же Василия начинает тошнить, а перед очами его – всё плыть, то ударяет кулаком по столу. И в тот же миг всё вокруг, стоит моргнуть, выравнивается.       — Что… — пытаясь отдышаться, словно не дышал всё это время, начинает Василий. — Что это было?..       — Смерть твоя. Белого Бога в мёртвом мире о помощи попросил. Дела Чернобога, — хмуро отвечает Кощей, пододвигая к князю кружку с отваром. — Выпей.       — А я… — кашель одолевает его, складывая в три погибели. На руки брызжет кровь, а голова начинает шуметь, словно ударил кто по колоколу рядом – без звука, но последствия нагрянули. Послушно пьёт отвар, чувствуя, как нутро успокаивается, и даже немного в жар бросает. Умиротворение накрывает с головой. И даже становится страшно: не умер ли часом?       — Твоя душа никак не отпускала тело, вот и мотало тебя остывшей золой на стыке ветров разных направлений. Ешь давай. По сказам, для смертных это самое то.       — А для бессмертных? — от страха набив рот едой, что с трудом проглатывает, желая поскорее освободить рот, говорит Василий и пьёт понравившийся на привкус отвар.       Кощей молчит, смотря прямо. Василий мимикой и небольшим наклоном головы на бок показывает, что ждёт ответа, но когда не получает реакции, отпускает ситуацию, не повторяет вопрос, молча ест. Данная стряпня Яги Костяной ноги ему нравится больше, чем та, которой она его кормила во время причащения, чтобы сделать для мира Нави своим.       Тепло потихоньку разливается по некогда разбитому измученному телу, расслабляя мышцы, заставляя остатки боли, которые были привычными на протяжении нескольких лет, что уже и забылись, отступать.       Пустой взгляд напротив, который словно изучает редкого невиданного зверя, что случайно забрёл в здешние владения, напрягает, но не вызывает опасений.       Когда же Василий доедает и выдыхает в локоть, переводя дух, Кощей заговаривает, но так неожиданно, что немного пугает:       — Отравился?       — Мм… Нет. Вкусно. Даже очень. Давно так вкусно не ел… Или там всё же было что-то подмешано? Поэтому не ел и смотрел так пристально?       — Отнюдь. Я ем в столетие. Духам не полагается привычная людям пища.       Василий отводит взгляд, раздумывая над сказанным.       «Сила есть. Усталость не наблюдается спустя день борьбы. Пища не требуется», — делает выводы насчёт нечистого.       Взгляд васильковых очей переводится на Кощея, принимая череду изучающего взгляда. Смотрят они внимательно, вглядываясь в это бледное бесстрастное лицо. Да вот только нет у него умения всмотреться. Не понимает, что подметить. Обычно, ощущает исходящие чувства людей в движениях, словах, взглядах, а тут – ничего, бездушный камень.       Выдохнувшись, пока отложив этот вопрос, но не сдавшись, Василий вытирает рот салфеткой и ставит локти на стол, чтобы подпереть голову.       — Бла… — начинает и осекается, вспоминая слова о благодати. — В общем, было сытно.       — Повторяюсь, княже. Собирайся и проваливай в Заречье, нечего тебе здесь делать. Я приказал тропы распутать, чары снял в лесу. Поедешь напрямик, как по тракту.              Во двор князя выводит вредная – по его мнению – мышь Обгрызка, как он её прозвал про себя.       Белое тусклое солнце уже над самой головой, еле-еле пробиваясь своим кругом через облака. Ветер, бушевавший вчера, стих окончательно, затаившись где-то высоко, лаская верхушки деревьев. Замок стоит тихий, мрачный, величественный, но уже не казавшийся таким враждебным, как в первый раз. Или просто Василий привыкает к здешним местам. Кому скажи, сочтут больным… Не может же здравому человеку, с хорошей жизнью в Яви и дальнейшим переходом в Правь, к Богам, к предкам своим, нравиться в Нави, ведь так?       Василий подходит к коню, что тут же тычет мордой в плечо, будто проверяя, жив ли хозяин, и хлопает по тёплой лоснящейся холке.       — Живой я, живой, — бормочет шёпотом князь, принимаясь проверять подпругу и поправлять стремя. — Прости, что бросил тебя одного. Я так рад, что ты остался со мной…       Закончив со сбруей, поворачивает голову к открытым дверям замка, где почуялась тёмная энергия. Там, из тени, выходит Кощей и прислоняется плечом к холодной каменной стене, наблюдая. Безучастно, отстранённо, но при этом внимательно, не пропуская ни одного движения. Встречается с чужими очами. Кивает, чуть склоняясь, а следом садится на коня.       — Может, увидимся ещё когда-нибудь, — говорит немного неуверенно князь, краснея под шапкой ушами. — За кружкой хмеля.       — Увидимся, — соглашается Кощей, одним шагом оказываясь рядом благодаря своему колдовству. Изменился ты, княже. Сомневаешься. Понимать начинаешь, почему сюда потянуло. Не злись, а внемли, в себя заглядывай. В Нави всё наружу выходит, вся гниль показывает себя. Кривда бродит вокруг тебя. Врёшь всем, притворство в сердце твоём. И за девицей ведь не от сердца поехал, а по образу, по лжи, что создал из себя.       Конь от нечистой энергетики, что с каждым словом усиливается, начинает топтаться на месте, боится. Василий дёргает поводья в попытке утихомирить. Слова Кощея ему не нравятся, злят, но отчего-то не находит, что сказать. Смотрит в эти жёлтые очи и чувствует, как внутри всё переворачивается, как его слегка мутит, как нечто глубоко рушится, собираясь вновь. Кощей видит его насквозь, не просто так вглядывался вчера. Это… неприятно и странно.       — Пошёл, родной, — кличет коня Василий, тяня поводья, направляя друга к воротам, который тут же рванул с места. Смотрит из-за плеча на нечистого, не зная, что тот может ещё сделать. Лишь проскакав мост, он смотрит только вперёд, умело управляя конём, минуя ветви Чёрного леса.       «Нутро и вправду как-то странно сейчас ощущается», — отмечает, запустив руку под шубу, касаясь ладонью груди поверх чёрных одеяний с рунами.              Прижавшись спиной к холодному камню, погружённый в темноту распахнутых ворот Кощей наблюдает, как маленькая кукла всадника скрывается за деревьями, пока, мелькая меж стволов, полностью не пропадает. А после тёмный колдун тонет в тени, вернувшись так в замок.       Ворота с грохотом грома средь бело дня смыкаются, намертво замирая сплошной стеной.