Lumina aprinsă a casei

      Не спишь. Не бодрствуешь. Между. Звук, которого нет. След, которого не было. Край, где край потерял себя. Переступить – и не заметить. Оглянуться – не узнать. Страх? Что-то другое. Без имени.       Беззвучный, безгорлый, безвыходный. Глагольство. Звучит. Не уши. Позвонки, корень языка. Перемычка тонка души с телом. Сломать и выпасть. Оставить и жить, но не своим. Жить? Вопрос. Ответа. Дышится. Зачем?       

«По сведениям Гидрометцентра СССР, завтра, в последний день уходящего года, в Беларуси ноль, минус пять градусов. В Эстонии, Латвии и Литве от минус пяти до плюс двух. На Украине от минус трёх до плюс трёх, на юго-востоке – осадки, гололёд. В Ленинграде минус один-три, на дорогах гололедица. В Мурманской области от минус трёх до плюс двух. В Москве от одного до четырëх градусов мороза»,

— Nostalgetik.

(из песни «В последний день уходящего года»)

             Густая, почти осязаемая, наступающая после шумного застолья или насыщенного жизнью разговора тишина окутывает замок. Каждый звук в ней кажется лишним, каждый шорох – вторжение, а пустота давит на стены, заполнив собой все уголки, щели, потаённые места.       Кощей входит в главный зал, нарушая царящее мёртвое упокоение. Первый шаг его гулко и тяжело отдаётся под высокими сводами, разлетаясь эхом, заметавшимся между колоннами, словно испуганная птица.       Мыши прячутся по углам. Своим звериным тонким нюхом они чуют еле различимое изменение в своём хозяине, только своим умом не понимают, в какую именно сторону, а потому глазками, что как плоды рябины, наблюдают из своих тайников.       Синие факелы горят ровно, неестественно спокойно, без обычного трепета и редкой копоти, треска, будто и они затаились в ожидании.       Кощей проходит к массивному трону, чёрному, вырезанному из цельного куска обсидиана, и останавливается напротив, словно наткнувшись на невидимую преграду. Каждая частичка его существования проникает во всё вокруг, рассматривая, слушая, внемля.       В тени у одной из массивных колонн кто-то прячется.       Чёткий тёмный силуэт, неподвижный, как статуя. За долю мгновения Кощей определяет, что это не мышь, не слуга, не призрак. Жизнь течёт, если можно сказать так про нечисть. И она смотрит прямо на него, не отрываясь.       — Долго же ты шёл, — звучит насмешливый голос. Старческий такой. Скрипящий, как петли давно забытой людьми дверцы. В нём чувствуется давняя устоявшаяся интонация – та, что не спрашивает разрешения, не просит, не ждёт. Просто констатирует факт.       Из темноты свода выступает Яга Костяная нога собственной персоной.       Высокая статная, с осанкой, которой позавидует любая царевна. Одета в тёмное длинное платье в зелёную клетку в одном месте, красной тканью – в другом, зелёной – в третьем. С искусным серебряным шитьём – узоры вьются по пышному подолу и рукавам, складываясь в замысловатые древние знаки. Посеревший от приготовления пищи и зельеварения передник. На плече, надетая через голову, висит сшитая из множества разносортных лоскутов ткани с десятком разноцветных девичьих кос сумка, в которой найдётся от усыпляющего снадобья до приспособлений для варки ядов, в том числе котелка. Лицо притягательное, но для людей оно с ноткой странности – неживое, с острыми чертами, с глазами-угольками, чёрными и глубокими, как ночное небо. Из-за того, что является стражем между Навью и Явью, пропуская богатырей в покойный мир и не давая нечисти вырваться в живой мир, очи, в отличие от кощеевских, имеют зелёную радужку. Волосы её, огненно-рыжие, убраны под тёмный платок, и лишь несколько серебристых прядей, выбившись, свисают сбоку лица.       И смотрит она на Кощея в упор, не мигая, и в глазах её, в самой глубине, пляшут черти – весёлые, озорные, опасные.       — Ждала? — спрашивает Кощей, не поворачиваясь.       — А-то, — Яга усмехается, обнажая крепкие белые зубы. — Скучно одной в лесу, в избушке. Ни тебе общества, ни тебе развлечений. Дай, думаю, зайду, проведою. Духом русским пахнет. Знакомым таким… Да только как же он мимо меня-то прокрался, м?       Кощей молчит. Голову чуть поворачивает, кидая на неё свой тяжёлый взгляд.       — Чего тебе, старая? — спрашивает кротко, без эмоций.       — Мне? — с притворным удивлениям восклицает ведьма, прижимая руку к груди. Сама невинность словно. — Мне ничего, Кощеюшка! Прихожу, а тут такое зрелище – сам Кощей Бессмертный с молодцем по двору скачет, как мальчишка. Красота! Я уж две сотни лет такого не видывала.       Яга шагает ближе без страха даже в энергетическом плане. Всё же они почти девятьсот лет бок о бок живут. Обходит Кощея медленным плавным кругом, словно белое облачко на голубом небе проплывает, разглядывает со всех сторон, словно оценивая товар на ярмарке. А последний же не отрывает от неё своего взгляда – всякое может учудить, проверено.       — Две сотни лет, — повторяет она, останавливаясь напротив и в который раз пытается заглянуть внутрь Тьмы. — Я тебя таким не видела, Кощей. Аж глаза горели, как у волка зимой. Что, хороший бой был? Достойный противник?       — Был, — коротко бросает Кощей.       — И кто ж тебя так раззадорил? — Яга прищуривается, на цыпочки даже встаёт, кулаки в бока упирает. Да только сумка перевешивает, отчего приходится встать ровно, чтобы не завалиться на хозяина замка. — Этот князёк, да? Из Заречья, тот самый, что девку, ни кожа, ни мясо, вызволять прибыл? Поэтому-то он смог сразу в Навь попасть, не напоровшись на меня, а?       Кощей не отвечает. Ни одна эмоция на нём не отражается. Только взгляд вскоре отводит.       Яга хмыкает довольно, кивает сама себе, получая подтверждение своим мыслям.       — Интересно-интересно. Это что же начинается такое, что князья, спася всяких Вась прекрасных, возвращаются просто так?! Где ж видано то? Да и он тебе, небось, запомнился? Скажи, я вмиг в летучую мышь превращу, будет у тебя личная игрушка; когда захочешь – расколдуешь, биться будешь.       В своей манере она подходит к трону и плюхается в него без всякого пиетета, закидывая ногу на ногу и откидываясь на спинку. Совершенно бесстрашная женщина, как бы Кощей не смотрел на неё, что бы ни делал. А всё потому что мысли о причинении вреда думы не посещают. Сам не знает, отчего нет желания. Ему не угрожают, лес всё так же стоит, и все слушают его – незачем.       — Рассказывай, — велит Яга тоном, не терпящим возражений. — Колись, касатик, я ж не отстану. Чай не чужие мы с тобой.       Кощей смиряет её взглядом, а после всё его тело «выдыхает». Отвернувшись, он подходит к окну, всматриваясь в разбушевавшуюся метель над лесом.       — Нечего мне тебе рассказывать, Ядвига.       — Ой ли! Я всё видела, Коща! Не думай, что я слепа, хоть и глаз один бел. Так им же я вижу истинный облик существ предо мной! Видела, как он на тебя с мечом попёр без страха! И как потом тебя – глупец ты этакий! – не смог зарубить. А ты смотрел на него не как на врага, а как на равного.       Только стоит Яге договорить, воздух тут же чуть ли не трещать начинает, наколившись. Ведьма успевает лишь почувствовать это, даже не понять, когда Кощей, исчезнув во тьме, появляется рядом, нависнув над троном, на ней, заслонив тем самым свет факелов.       — Ты за этим пришла? — голос его тихий, но тяжелее. — Сплетни собрать?       — За этим, — спокойно отвечает Ядвига, глядя снизу вверх. Хотя, признаться, вот такое её немного нервирует. Не страшит. Каждого такая близость будет нервировать. — А что такого? Скучно мне. В лесу тоска, лягушки квакают однообразно, всё об одном, Леший вообще разговаривать почти разучился – не разобрать, что лопочет. А тут такое интересное – Кощей, который веки вечные ни на кого не смотрел, никого не замечал, вдруг на какого-то заезжего князя глаз положил, как кот мой на сметану, вот зуб даю!       — Ты чего вякаешь, старая, — выплёвывает утробно, словно звук исходит из подземной трубы.       Ядвигу это лишь забавляет, она удобнее устраивается на троне, немного скатившись вниз и сложив руки на груди в замок.       — Ой ли? — передразнивает она. — Ты с ним дрался, как с равным, хотя мог одним пальцем прихлопнуть. Я-то знаю. Своим глазом видала. Ты его лечил. Ты с ним отвар распивал и разговоры водил. Я всё знаю. Мыши мои, не твои, не забывай.       Кощей резко выпрямляется. Неужто кто-то пропустил, когда всем память изменял? Быть такового не может.       Под потолком поднимается вой, шелест множества крыльев тут же вторит ему. Мыши стаей кружат, а после слетаются вниз и вылетают во главные двери.       Кощей за этим не смотрит. Кто-кто, а вот замок – его страж. Его верный слуга. И именно он согнал тварей.       Яга от такого вскакивает на ноги. И настроение у неё вмиг переменилось, сталось злым от такого. Костлявый умеет вывести кого угодно из себя одним действием – у всех свои нити.       — Ты чего творишь! — вопит она, и замок эхом лупит по ушам. — Да прекрати же, окаянный! Ну хочешь, приворожу я этого князя, не буду обращать! Раз всё Василису свою прекрасну или премудру найти не можешь, будет у тебя под боком целый князь!       Замок вновь лупит, но уже поддых, но слабо – Кощей поднимает руку вверх с прямой ладонью, заставляя стены дрожать, прекратить. Где-то за окном падает черепица, щелчок пальцами, и она разлетается в щепки в воздухе. В глазах его жёлтых холодная густая тьма, разрастающаяся веками.       В глазах зелёных мелькает страх, словно давно забытый, всего на миг. Её коснулись, но не ударили.       — Ты правда думаешь, — с интонацией, всем видом показывая, что вынудили говорить, начинает Кощей, и голос его похож на скрежет камня о камень, на лязг мечей, — что мне нужно, чтобы кто-то был привязан ко мне? Чтобы заглядывал в опахало, ловил каждое слово, боялся ослушаться? Чтобы любил по принуждению?       — А что тебе надобно-то?! Для чего все эти похищения?       Кощей молчит. Смотрит лишь прямо на эту ведьму. А последняя ждёт. Тишина в зале становится густой, почти осязаемой.       — То-то, — говорит она, наконец, удовлетворённо кивая. Гладит свой бок, которого коснулась магия. — Ты и сам не знаешь, чего ведуешь, Кощеюшка. А я знаю. Я баба старая, мудрая, всё про всех знаю. И про тебя знаю. Хочешь, чтобы к тебе сами пришли. Сами в глаза посмотрели, в рот заглянули сами. И чтобы развлекали тебя, этакова.       — Много на себя берёшь, Ядвига, — говорит он тихо, а это, на пару с названным именем, показывает, что успокоился на сколько-то.       — Беру, — легко соглашаются. — А кто ещё возьмёт, если не я? Леший в лесу пней боится. Водяной уже триста лет из омута не вылазит, квакает там тихонько. Русалки только и умеют, что песни петь да топиться. Одна я у тебя осталась. Старая, вредная, кто терпит тебя любым, — говорит и вздыхает глубоко, поправляя сползший платок. — Ладно, не хочешь приворот – не надо. Сам мучайся тогда. А я пойду. У меня лягушки некормленые. Заболталась я с тобой.       И направилась к тёмному проёму меж колоннами. На полпути останавливается, резко оборачиваясь. Кощей уже стоит к ней лицом.       — Кощей. Он вернётся, — говорит просто, словно о погоде говорит, глядя лишь белым глазом, прикрыв второй. — Такие, как он, всегда возвращаются. Там, — она небрежно машет рукой куда-то в сторону, за стены замка, за лес, открывая цветастый глаз, — им скучно до смерти. А здесь – у нас – интересно. Интересно, о чём его сказ будет…       Ядвига усмехается криво и шагает в тень, исчезая.       Кощей вновь остаётся один, стоя посреди пустоты этого огромного холодного зала, смотря на то место, где только что стояла Яга, и молчит. Долго, неподвижно, как изваяние.       А потом медленно направился в свои покои, в темноту, в тишину, в привычное одиночество.              Четыре месяца – срок для смертного человека приличный, но при этом скоротечный. За это время можно успеть соскучиться, устать, изменить всю свою жизнь или, наоборот, окончательно убедиться, что она не меняется.       Для Кощея эти четыре месяца – миг. Одно мгновение, одно моргание, один вдох. Он и не заметил, как они пролетели. Придя в свою одрину, уселся в кресло и устремил невидящий взгляд в стену. Изредка вставал, прохаживался по комнате и садился обратно. Мыши порой навещали его, принося стакан воды, но он не притрагивался. Яга заглядывала пару раз, но, видя его состояние, хмыкала понимающе, хлопотала в малой трапезной и исчезала в тенях, не отвлекая разговорами.       Всё идёт как и всегда своим чередом: пустота, тишина, бесконечная грызущая тоска, от которой не спрятаться, не скрыться, не убежать.       В один из дней – серых, безликих, ничем не отличающихся от предыдущих – Кощей проваливается в сон. Случается такое крайне редко – раз в несколько десятилетий, когда усталость от бессмертия, вечности, бесконечного одиночества накапливается до края, переполняет чашу, и организм требует передышки. Он просто закрывает глаза прямо в кресле, расслабляя плечи, уронив голову на грудь – перестал существовать для окружающего мира.       Мыши, почуяв такое, перешёптываются и затихают, сами укладываясь в сон, перестав шуршать, пищать. Замок погружает всё в сон, но не себя – сторожит покой хозяина чутко, настороженно, готовый в любой момент проснуться и отразить угрозу.              Спустя время меж скрюченных деревьев по Чёрному лесу проносится тёмная фигура на верном скакуне.       То справа, то слева раздаются голоса, настойчиво так, гранича с наглостью, когда чуть ли в тарелку не лезут да в рот не заглядывают. И все с красочным описанием распрекрасных дев, румяных, пышногрудых, с маслёными очами и сладкими улыбками – одна краше другой. Девки все на выданье.       И лишь один глас звучит отчётливо, ясно. Батюшка. На ухо хмуро: «Надо выбирать, Василий, ты без одной минуты князь, жениться пора, род продолжать, хозяйство вести». И смотрит после цепким взглядом.       Он сбежал, даже не попрощавшись толком. Просто встал из-за стола посреди шумного пира, когда батюшка не видел, и ушёл. О нём не сразу даже опомнились – шум на башнях ворот поднялся, когда он уже скрылся за чёрными деревьями.       Конь его ждал у крыльца, словно знал, что хозяин захочет сбежать. Василий с месяц назад, когда праздновали Комоедицу, отдал такое распоряжение конюху. Тогда Солнце Красное на небе голубоясном только-только взошло в полной своей красе, а народ честной уже вовсю горок ледяных наделал, башни строил. Блины первые для Кома на пни разнесли – почитание Медвежьего Бога, духа-защитника, который ознаменовывает начало Весны своим пробуждением. Тогда, строя с местной ребятнёй из снега стену, поливая её водой, Василий вдруг замер. Все звуки словно под толщу воды опустились, что собственное дыхание звучало в ушах оглушительно. Солнце обжигающе прикоснулось к его глазам, стоило повернуть голову, где стоял на балконе батюшка и блюдил за ним, за людьми, за праздником. В груди непонятная вибрация возникла.       Странное чувство завладело Василием тогда. Прошло оно быстро, но думы не отпускало даже при сжигании наузов – отслуживших своё оберегов и тряпья с наговорами, придавая огню всё плохое и отжившее. Тогда, когда солнце опустилось за горизонт, он взял коня и убежал в степь. Часто бегал туда и опосля, чтобы просто посидеть, подумать, просто побыть наедине с Родом. В крайний раз такой, сидя уже поверх зеленеющейся травы не жалея кафтана, он обернулся, глянул туда, где небо серым, где возвышался Чёрный лес. Мысли его молчали, но в глубине души тоненьким колоском пробилось одно чувство – потянуло. И потянуло туда, куда глядели очи. Куда глядели два василька, пробившихся сквозь белое покрывало зимы.       И вот сейчас, когда его вновь всего сковало иглами, когда рука задрожала мелко, он встал из-за стола и убежал.       В голове бьётся одна мысли: «Скорее, скорее! Пока не передумал, пока не вернули», – хотя уже давно миновал границу Нави, покинув мир Яви на какое-то время. Лес окружает его удивительной тишиной. Не той враждебной, давящей, мёртвой и пустой, а спокойной, приветливой, словно признав за своего. Даже живность местная звуки издаёт. Деревья тоже просыпаются после Мороза. И даже в момент отдыха, напаивая коня водой из реки, Василий замечает тощего после зимних месяцев серого волка. Тот отвечает ему взглядом, но опускает морду в воду. Князь, не желая испытывать судьбу на прочность, хоть и меч за спиной, наполняет флягу воды и седлает коня, поскорее удаляясь от этого места.       Теперь же, немного переведя дух, он ведёт коня спокойно, разглядывает округу.       Тропа сама стелется под копытами мягким мхом, ветви словно расступаются аккуратно, не хлеща по лицу, не цепляясь за одежду. Да лужи с топями обходят стороной, словно сам Леший ведёт его, указывает путь.       Но это объясняет лишь одно. И он это понял, осознал, принял. Замок знает. Замок чувствует. Замок приглашает его. К утру, когда небо на востоке начинает сереть, обозначая скорый рассвет, князь выбирается на своём коне на знакомый склон. Ворота, тяжёлые дубовые, распахнуты настежь. Подтверждение, что его ждут.       Спешившись, Василий хлопает коня по взмокшей шее, и тянет за повод за собой, проходя по мосту. Миновав овраг, оглядевшись и прислушавшись к природе, он шагает внутрь.       Во дворе всё как и в прошлые разы.       Конь дёргает головой, вырывая поводья из хватки, и сам идёт в стойло. Василий, опешивший от такого, лишь провожает его взглядом, а после идёт к дверям.       В замке темно. Не просто сумрачно или слабо освещено, а по-настоящему темно, как в первый приезд сюда. Факелы не горят. Мыши не шуршат по углам. Тишина стоит мёртвая, плотная.       Василий идёт на ощупь, выставив меч и шаря ногой перед собой, прежде чем ступить. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать, отдаваясь глухими ударами в висках.       — Эй, — шепчет, боясь нарушить эту гробовую тишину и навлечь на себя беду. — Кощей? Ты здесь?       Ни звука в ответ. Ни шороха, ни вздоха, ни движения.       Князь минует главный зал, прикидывая в голове карту замка. Идёт по коридорам осторожно. Страх то и дело, стоит слегка расслабиться, накрывает своим покрывалом с головой, заглушая все органы чувств, и даже внутреннее, что приходится остановиться, выровнять дыхание с сердцебиением и только после продолжить путь.       Вот, руки нащупывают лестницу. Он не знает, где может быть Бессмертный, а потому просто идёт, опираясь не только на перила или стены, а и на своё чутьё. Пролёт за пролётом, поворот второй, третий. Завернув в очередной раз за угол, останавливается. Василий очи протирает, не веря зрению. Но и чувство внутри говорит о том же. Прямо по коридору приоткрытая дверь, и узкая полоска тусклого синего света падает на каменный пол.       Пройдя ближе, он затаивает дыхание. Мало ли что там. А может быть ловушка или ещё что хуже. Просунув пальцы внутрь, взявшись за край, князь осторожно открывает дверь. Взор его, из-за чего не замечает, что петли не скрипят, словно жиром смазанные, цепляет следующая картина: тускло горящий синим пламенем с чёрной сердцевиной один единственный факел, а в кресле у дальней стены сидит Кощей.       Голова безвольно опущена на грудь, сложенные в замок руки лежат на коленях, а бледное лицо с синеватым отливом из-за факела рядом расслаблено, спокойно. И словно не дышит или так редко, так медленно, что невозможно заметить со стороны.       Бессмертный владыка тёмного леса спит.       Василий замер на пороге, не веря своим глазам.       «Кощей. Бессмертный. Непобедимый простому люду. Древнее зло, Тьма, хозяин этого места. Сын Чернобога. Спит. Как обычный уставший после плодотворного дня человек. Беззащитный. Уязвимый…», — роем кружатся мысли в голове.       Князь делает шаг навстречу. Лёгкий стук каблука о пол отзывается во всём теле иглами страха. Но последовавшая после тишина успокаивает. И тогда он делает ещё один шаг. А потом ещё. И ещё. Покуда не оказывается совсем рядом с креслом, глядя на спящего врага сверху вниз.       Меч в руке мелко дрогнул из-за ослабевших на мгновение пальцев.       Он медленно, очень медленно, с замирающим сердцем поднимает клинок, держа рукоять двумя руками, и приставляет острое холодное лезвие к горлу Кощея. Василия посещает мысли о том, бьётся ли у бессмертных так же, как у простых смертных, сердце, и ежели да, то зачем. Но он не знает…       Стоит так, замерев, не отводя взгляда. Всего один удар. Одно короткое резкое движение – и всё кончится. Герой сказаний умрёт. Сказ станет былиной. Никто не узнает. Никто не придёт мстить. Мыши умрут или разбегутся, замок опустеет.       — Сможешь вернуться домой, — звучит вроде бы и собственная мысль, но такая чужая, словно на ухо, — к спокойной жизни, к людям, к обычной судьбе.       Но руки не слушаются. Персты, сжимающиеся рукоять, словно окаменели, отказываются повиноваться.       — Красивая смерть, — безэмоционально раздаётся из бледных уст. Тихий хриплый ото сна, но абсолютно спокойный и без тени страха голос. — Во сне. Почти милосердно. Так решил меня добить, княже?       Василий вздрагивает всем телом, когда Кощей открывает свои пустые жёлтые очи, в которых тут же зажигаются огоньки – ярко, люто, страшно, как два солнца в безлунную ночь, придавая взгляду осмысленность, тяжесть, фокусируя на прокравшемся убийце. Меча не отпускает.       Кощей и сам не шевелится пока. Смотрит на него, скользит взглядом по лезвию, приставленному к горлу, и молчит. Внутри же проверяет, разговаривает с замком, который пропустил князя, не оповестив своего хозяина: почему магия молчала, почему мыши не разбудили, почему оно, чудо в человеческом обличье, стоит сейчас здесь, с мечом у горла, и не убивает. Но ответов не получает. Никто их не знает, чтобы даже просто он мог услышать их, уловить ощущениями.       Он поднимает руку – медленно, плавно, словно змея перед броском, – и касается орудия кончиками бледных пальцев легко, почти ласково. Отводит клинок от своего горла слегка в сторону, встречая напротив лишь что-то схожее на страх – скорее, ошарашенность – в чужих очах, но не сопротивления. Кощей усаживается прямее в кресле, распрямляет плечи. А затем щёлкает пальцами, сухо, резко, и князя отбрасывает невидимой силой в противоположную стену. Спина с силой ударяется о бездушный камень за выцветшим гобеленом.       Меч, последовавший следом в крепкой хватке пальцев, полоснул по чужой шее. Тонкая, как нить, чёрная и тягучая, как смола, из пореза выступила струйка крови. Кощей касается места перстом, чтобы следом осмотреть. Переводит взгляд на чернеющем из-за опускающейся тени лице на Василия. Последний испуганно прижимается к стене, пытаясь встать, но ватные ноги никак не держат.       Князь, смотря на тонкую ранку, впервые за эту ночь пугается по-настоящему. До дрожи в коленях, до холодного пота на спине, до пелены перед глазами. Ведь сейчас он ранил не в честном бою, а просто. Как вор прокрался и зачем-то приставил лезвие к чужой шее, прекрасно осознавая, что может навредить. А ещё этот голос на ухо…       — Я… — выдыхает он слабо. — Не хотел. Я сам собой не ведовал…       Кощей встаёт.       Медленно и тяжело, как поднимается из земли древняя скала. Выпрямляется во весь свой немалый рост и шагает к Василию, останавливаясь в шаге. Князь пытается подняться, схватить меч, но оружие по щелчку пропадает в возникшей под ним тьме.       — Не ведовал, — вторит Кощей. — Ты пришёл ко мне, пока я спал. С мечом в руке подкрался. Приставил оружие к горлу. И говоришь – не ведовал?! — повышает тон на последних словах.       Василий молчит. Оправдываться бессмысленно, глупо, невозможно.       Кощей смотрит на него с горящей в очах злостью, какой Василий ещё не видывал. А после разворачивается с той же скоростью, с которой стрелу метает опытный лучник, призывает свой меч, и приставляет его так же, как князь ранее, отвечая.       — Беги, — говорит просто.       Василию словно неведомая сила подняться помогает, и он бежит прочь, вылетая из одрины и чуть ли не кубарем летя по лестнице. Рядом с ним зажигаются факела, освещая всё пространство. Окна открываются с оглушительным ударом ставней о стены, пропуская через себя яркий солнечный свет.       Громкий свист раздаётся неожиданно, заставляя обернуться. И как раз вовремя – Василий присаживается, уклоняясь от выставленного меча, готового разрезать его поперёк груди, упав на ступени и сжав голову. Кощей скользит устойчивой статуей по перилам мимо. От неудавшейся попытки разрубить спрыгивает на пол с высоты, сравнимой с полтора, а то и двумя ростами себя, вставая с выставленным вперёд мечом у крайней ступени.       — Верни мой меч, и мы сразимся на равных! — кричит Василий, сглатывая и медленно отступая.       Кощей не отвечает. Наступает. Василий бежит вверх, по пути вытаскивая факела и бросая их в Кощея – последний уклоняется, всасывая пламя ладонью второй руки.       Василий влетает в первую попавшуюся на пути дверь. Замкнутое пространство. Какой-то склад. Ничего подходящего. Да ещё Кощей идёт теперь медленно, царапая стену мечом – противный скрежет металла о камень. Василий прячется за распахнутой дверью.       И вот, Кощей оказывается рядом, стоит на пороге. Но не заходит. Князь даже не дышит, ждёт. Прикосновение к спине пугает до крика, что, отпрянув, приходится заткнуть рот руками. Да только не поможет. Василий видит за открывающейся со скрипучим блеянием дверью, за порогом, погружённого в темноту Кощея, который вытаскивает из образовавшейся перед ним чернотой в воздухе руку, которой как раз таки и коснулся его. Подняв голову со светящимся одним жёлтым глазом – второй прикрыт растрёпанными волосами, – Костлявый смотрит на Василия ровно мгновение, а после срывается с места.       Василий отпрыгивает, катясь клубком вперёд, минуя так опасность.       — Ты зачем пришёл?! — рычит Кощей сквозь зубы, метая в него меч. Княжеский меч. Василий успевает схватить его на грани падения с лестницы. — Убить меня?!       — Нет! — кричит князь в ответ, выпрямляясь и отбивая замах, от которого звенит в ушах.       Они несутся по бесконечным коридорам замка, сшибая факела со стен, распугивая просыпающихся мышей, которые с визгом разлетаются в разные стороны, прячась обратно в щели. Грохочут тяжелыми сапогами по каменным плитам, высекая искры из клинков. Кощей выскакивает неожиданно, нападая сбоку, сзади, сверху почти одновременно, появляясь из ниоткуда и исчезая в никуда.       Василий выскакивает на широкую винтовую лестницу, ведущую глубоко вниз. Перила гладкие, каменные, отполированные мышами. Выбора нет. Ежели у Кощея получилось ранее, то и у него получится, хоть лестница другая, не прямая, и не на ногах, а верхом, как в детстве, когда катался с горок. Едет вниз, набирая скорость. Меч держит перед собой, готовый к любой неожиданности.       Кощей выныривает из темноты, когда Василий проезжает второй узенькое оконце – второй этаж. Возник прямо перед ним, как привидение, и занёс меч для сокрушительного удара. Князь укладывается спиной на перила, минуя лезвие прямо над носом. Чудом удерживается на скользкой поверхности, не свалившись вниз, на каменный пол. Конец перил, кстати, стремительно приближается. Спрыгивает князь в последний момент, пробегаясь по плитам в попытке удержаться на ногах, но всё же падая, больно ударяясь плечом и бедром. Всё же голова у него кружится от таких катаний, чай не ребёнок уже.       Кощей вылетает чёрной тенью из угла, нависая сверху и занося меч для решающего удара. Василий успевает выставить меч, защищаясь, держа лезвие ближе к концу второй рукой.       Звон. Искры, посыпавшиеся в разные стороны. Острая пронзительная боль в левом запястье, принявшее на себя всю тяжесть, отзывается искрами перед глазами. Кощей давит, наваливаясь всем своим весом, и очи его горят бешеным огнём.       — Неужто мысли мои, сказанные в то прощанье, оказались правдою? — усмехнувшись по-своему, уголком губ, риторически спрашивает Кощей.       Василий смотрит в эти горящие глаза с непонимание. Пока сознание не простреливает воспоминание. «Внемли, — звучат слова колдуна в голове. — В себя заглядывай. Притворство в сердце твоём».       Прикрыв глаза, Василий сначала слегка, а после и вовсе расслабился, выдыхая. Собственный меч падает на грудь, а чужой – отчего-то не касается лица.       — Даже если ты ворожишь, — начинает тихим голосом князь. — Бог с тобой… Мой, твой – не важно. Род общий у нас. Я не убивать пришёл, сам не знаю, что нашло, почему так поступил не по-человечески. Околдовал кто. Иль Навь показывает моё нутро… Не нравится оно мне, хоть и если так и есть… Тошно там, — говорит и усмехается Василий горько, открывая глаза, видя теперь обычного опрятного Кощея, стоящего рядом с пустым выражением лица, без меча.       Хочет ещё сказать, раз уж начал, да и слова сами как-то вырваться хотят изо рта.       — Жди здесь, — перебивает Кощей. Моргнув, глаза его горящие успокаиваются, становятся в своей мере обычными – жёлтые спокойные огоньки в чёрных безднах. — Мыши принесут чай. Не вздумай уходить.       И исчезает, растворяясь во тьме.       Василий остаётся один в пустом холодном тронном зале, посреди уже занявшегося дня. Без сил.       Меч звонко падает на пол, отзываясь эхом меж колонн, устремившимся высоко под своды.       Накрыв глаза рукой, с дрожью выдыхает.       Живой. Остался жив.       С левого глаза стекает одинокая слеза, вобравшая в себя весь страх, всё волнение, все переживания.              Они сидят на всё том же полу, где недавно закончили бой.       Мыши послушно принесли чай – две глиняные кружки, а ещё пузатый самовар и мисочку с янтарным мёдом. Кинули на прощание «ждать приказано» и исчезли. И Василий ждал. Чай всё не остывал, клубясь горячим паром. Кощей пришёл не скоро. А когда появился, то приподнял – впервые за их знакомство что-то, кроме век, – бровь. Но ничего не спрашивал. А Василий и не отвечал. Лишь послушно взял после хозяина кружку чая и отпил.       И так и сидят они молча до сих пор, попивая неостывающий горячий чай, а Василий периодически набирает ложку мёда и засовывает в рот, сидя так некоторое время, смотря в никуда, прежде чем вытащить ложку и отпить чай.       И меж тем, Кощей также сидит на хладном полу, прислонившись к массивной колонне. Ноги вытянуты далеко вперёд, руки сложены на груди в замок. Он смотрит прямо перед собой, в пустоту, в темноту, как неподвижное каменное изваяние.       Василий сидит у соседней колонны. Взгляд васильковых очей переводит на бледный профиль, обрамлённый рассыпанными тёмными волосами высокого хвоста по плечу.       Время словно остановилось, застыв.       Вдруг, Кощей поднимает руку, подносит вновь персты к шее, медленно дотрагиваясь до тонкой царапины. Та после прикосновения начинает затягиваться, исчезать, словно ничего и не было. Потом переводит взгляд на князя. Последний выдерживает этот напор, не отводя своих очей, не опуская головы и не прячась.       Первым отмирает Кощей. Глянув в свою кружку, подносит её к губам и отпивает отвар. Василий с небольшим промедлением вторит этим движениям.       — Зачем пришёл, княже? — спрашивает ещё раз, ровно, без интонаций.       И Василий вздыхает – шумно, протяжно. Собравшись с мыслями, начинает говорить глухо, тихо глядя прямиком в свою кружку, немного щурясь от попадающего в глаза пара:       — Смотрины у меня были.       Кощей не колышется. Даже бровью не ведёт.       — Невесты, — продолжает Василий, — мне. Жениться, понимаешь, пора. Князь я всё-таки, не простой смерд. А полноценно не могу пока встать во главе, покуда жены не будет. Наследники нужны, род продолжать, земли укреплять. Отец настаивает всё… — усмехается невесело, горько. — Девок навели таких, что глаза разбегаются. Одна краше другой. Глазки строят, улыбаются, пироги пекут, рушники вышивают, по хозяйству всё умеют. Выбирай любую.       — И? — кротко спрашивает Кощей, не отводя взгляда от кружки, вновь отпивая.       — И не могу, — тихо, почти шёпотом, отвечает Василий. — Сижу за столом, гляжу на них, а в голове одной: не моё это. И вновь тошно так, как прямо на Комоедице. Тогда ещё уши заложило, всё слышал, словно через толщу воды. Когда чучело бабы зимней сжигали, не выдержал и убежал в степь. До утра там пробыл, пока легче не сталось. И так раз в седмицу. А сейчас… Не вытерпел я этого давления, на коня и!.. Сюда, в общем.       Сказав, замолкает, переводя дыхание.       Кощей молчит долго, что кажется, словно чай начал остывать. Потом медленно, как сова, поворачивает голову.       И Василий вдруг думает, встретившись с жёлтыми глазами, что Костлявый причитать сейчас начнёт, по типу «не с кем беседы таковые вести в Заречье?» или «князь, а сбегаешь как девка».       — Ко мне приехал, — говорит Кощей. Не вопрос – утверждение.       Василий молча кивает в ответ.       Кощей вновь отворачивается, вводя в смятение своей реакцией. Допив одним глотком чай, поднимается.       — Сиди здесь, — бросает он кратко. — Мыши проводят, если надумаешь куда пойти. Мне, в общем-то, всё равно. Неинтересен ты мне, княже. Быть собеседником для простого человека нечисти не подобает.       Помедлив мгновение, Кощей уходит. Просто, обычно, ногами по полу, и шаги его быстро затихают в темноте длинного коридора. Факелы моргают тревожно, но не погасают.       Мыши, зашевелившись по углам, лезть к Василию не решаются, лишь наблюдают своими красными глазами-бусинками.       А он не уходит. Не просит.       Сидит, попивая остывающий чай и глядя на неестественное пламя факелов, задумываясь, почему они горят именно таким цветом, а не привычно для людей красным или рыжим. Мысли в голове ворочаются тяжело, как камни, как валуны, как целые горы, сдвинуть которые стоит огромных усилий. Так в светлую макушку посещает одно осмысление, что нечистому, способному убить, не задумываясь даже, лишь по щелчку пальцев… он сказал то, что не мог сказать не отцу, а даже самому себе. И Кощей слушал его человеческие проблемы, не перебивая, не насмехаясь, не задавая лишних вопросов. А ещё, в этом замке – чужом, страшном, мёртвом, пропитанном тоской и одиночеством – ему отчего-то спокойнее и уютнее, чем в родных покоях.       Василий вдруг делает глоток воздуха, волной изгибаясь, выпячивая грудь. Согнувшись, хватается рукой за кафтан на груди. Такое с ним впервые. Но на странность дышится теперь намного легче, словно давно забитый канал прочился.              Время тянется медленно, вязко. Раздумывая ни о чём, Василий незаметно сам для себя погружается в дрёму – голова медленно опускается, руки расслабляются, пустая глиняная кружка выскальзывает их ослабевших перстом и с тихим стуком прокатывается по каменному полу.       Мыши шушукаются встревожено, переглядываются, подходят ближе. Они сбиваются в тёплый пушистый комок вокруг его ног, согревая своим мышиным теплом, но не будят.       Вдруг, князь открывает глаза от острого пронизывающего до глубины души чувства – на него смотрят во все очи.       Кощей стоит в трёх шагах, прислонившись плечом к колонне, сложив руки на груди и скрестив ноги, и смотрит на него сверху вниз долгим непроницаемым взглядом. Лицо – каменное, застывшее, нечитаемое, как у статуи.       Василий вздрагивает, садится прямее. Шея затекла, спина тоже, во рту – гадость, будто кошки нагадили.       — Долго спишь для смертного, — сказывает Кощей.       Василий протирает лицо ладонями, прогоняя остатки сна. Язвить в ответ пока не хочется, а потому лишь глядит в ответ исподлобья.       — Солнце уже опустилось? — бурчит.       — Уже повторно поднимается, — отвечает Кощей, истончая неприятную для князя реакцию на его тон, от которого передёргивает слабым холодом – тут же вспоминает, кто из них есть на самом деле.       Василий осматривается. За окном и вправду весенняя заря занимается. Свет Даждьбога успокаивает и греет душу. Внимание привлекает красная, моргающая в хаотичных местах, кучка летучих мышей от угла залы до окна. Те, поняв, что он на них смотрит, тут же закрывают свои глаза, сливаясь с темнотой.       От неожиданного щелчка пальцами колет сердце, а васильковые очи тут же устремляются на Кощея.       Поднимается шум. Десятки крыльев тут же начинают хлопать, оглушая своим звуком, эхом. И эта стая устремляется прямо на него, за мгновение оказываясь рядом и цепляясь своими коготками за одежду.       — Эй! — возмущается князь, пытаясь вырваться, но мышей становится всё больше.       — Замолчи, — говорит одна, с оборванным ухом. — Приказ хозяина. В кровать. Спать там.       Слова вводят в недоумение. «Это как?», – звучит в голове, а глаза устремляются в тёмную фигуру, смотрящую всё так же на него, в поисках ответа.       — Отнесём, — продолжает мышь. — Простудишься – лечи потом.       Василий хочет возразить, сказать что-то резкое, но… вся напористость пропадает. Выдохнув, он прислушивается к своему внутреннему чувству – угрозы нет. Ни от кого из здешних жителей.       Слегка дёрнувшись, привлекая внимание мышей, князь поднимается.       — Ведите так, не рвите ткань, — говорит он.       Сделав несколько шагов, Василий оборачивается боком к Кощею, смотрящему теперь в окно и постепенно погружающемуся во тьму.       Приоткрывает рот, но слова не идут. Неправильно это всё. С самого начала. Не так это. Кощей кажется живым, человеческая натура очеловечивает жителя Нави. Но собрав волю в кулак, говорит громко, краснея ушами:       — И всё же благодарствую!       Кощей не отвечает, даже не оборачивается, только перстами одной руки поочерёдно, по одному разу, отбивает ритм по локтю второй.              Яга появляется из ниоткуда как всегда – бесшумно и неожиданно.       Когда она возникает из угла, шагнув из тени, и отряхивает свою юбку, поправляет платок, улыбается довольно, Кощей сидит в малой трапезной, смотря невидящим взглядом в стену. Он всем своим существом чувствует, словно происходит всё под ухом, то, как дышит, спит, живёт человека совсем неподалёку. Слишком громко на тонком плане – непривычно.       — А я гляжу, ты проснулся, да ещё и гости у тебя, — усмехается Ядвига, усаживаясь на лавку, напротив, без всякого приглашения. — Всё тот же князёк из Заречья? Как же вкусно от него пахнет! Взрослый, а аромат только набирающего самый сок парня. Ух! Если бы не твоя тень на нём, так бы и съела! — говорит и взвизгивает игриво.       — Ты почём следишь за мной, старая?       — Присма-атриваю, — поправляет она легко, без тени смущения. — Я же говорила, вроде, зимой. Тут такое интересное происходит, как же я могу держаться в стороне, Кощеюшка?       Кощей не отвечает, наливает себе кружку горячего отвара.       — Вкуса не чувствуешь, а всё равно пьёшь, — недовольно произносит Яга. Её труды же.       — Не приноси тогда.       Яга кривит лицо, беззвучно шевелит губами и обиженно надувается. Наигранно всё, ведь Яга же, эмоции и чувства для неё – лишь шутка, но отчего-то не может перестать дурачиться.       — Спит? — спрашивает вдруг деловито.       — Спит.       — И давно он тут?       — С прошлого утра.       Взяв сушёную ягоду из миски, чернику, крутит её в перстах с длинными когтями, раздумывает, а после довольно кивает и отправляет в рот.       — И что, просто спит? — спрашивает она с многозначительным намёков. — Или вы уже… ну, пообщались?       Ещё и взгляд на лукавый меняет, голову подпирает сложенными в замок руками под щекой, отклоняясь немного в бок. Ещё и морок хочет навести на Кощея, но тот пресекает это действо на корню, метая в её очи пронизывающий взгляд и немного показывая на чувственном плане свою силы – ведьме тут же становится дурно, и она поднимает руки в примирительном жесте.       — Не лезу, ладно. Но ты посуди сам, Коща. И лето не миновало, а уже третий раз – и всё он. Двести лет никого постороннего, кроме своих, кто заглянул бы, а тут – на тебе, пожалуй, на блюдечке. Витязь на верном скакуне!       — Ядвига Борисовна, — занизив тембр голоса, утробно, говорит кощей. — Ты чего от меня хочешь?       — Ничего, вот совсем ничего. Просто смотрю, наблюдаю, умозаключения делаю. Представляешь? Вот прямо да! Любопытно, чем этот сказ кончится. Но да ладно. Вижу, ты не в духе. Вот тебе ещё всяких вкусностей! Сама придумала, приготовила. Уверяю, лягушки живы. На этот раз, я им не давала пробовать, — лопочет и поднимается из-за стола, наскоро юркая к своему углу, покуда проход прямиком в её Избушенку, гроб на пеньках, не закрыли. — Ты не гони человека сразу, слышишь? Пусть поспит, отдохнёт. Видать, душа набегалась за его ещё короткую жизнь, бедненькая…       И шагает в тьму, растворяясь без следа, будто предвиделась.       Кощей же поднимает платок лукошка, которое Яга оставила, и осматривает варенье, мёд, сухофрукты, наваристые густые похлёбки. Приказывает взмахом руки мышам распределить всё по шкафам.       — Не гоню, — выдыхает шёпотом в тишину. И сам не понимает, зачем произнёс это вслух. И кому.       А Василий тем временем мечется на перине, видя тревожный сон. Но чужая кисть, проплывшая по воздуху над лицом, успокаивает, сдувая ужасные видения, как бычий пузырь.       Просыпается князь в глубоким вечером, когда за окном уже почти стемнело. Мыши дремлют на подоконнике, сбившись в тёплый комок – видать, устали охранять. Поднявшись с кровати и натянув на ноги сапоги как можно бесшумно, Василий выходит из одрины. В нос тут же ударяет приятный аромат пищи.       Оказавшаяся рядом мышь пугает, но он не кричит, сдерживая позыв.       — За мной, — говорит она и важно вышагивает по каменному полу вперёд. Василий идёт не столько из-за послушания, сколько из-за чувства голода – идёт на сладостный аромат пищи, от которого сводит живот.       Коридоры не изменили своего положения, покуда Василий оказывается в той же малой трапезной. Кощей никуда и не уходил после отбытия Яги. Глянув на вошедшего, рукой указывает на место напротив себя.       Василий еле сдерживается, проглатывая слюни под тихое урчание живота. Присаживается. Ткань с миски, стоящей рядом с ним, тут же сползает на стол, открывая вид на ароматную пищу.       — Ешь, — говорит Кощей, когда князь всё никак не приступает к еде.       Василий лишь кивает с пониманием и берёт ложку, принимается есть – жадно, быстро, что еда немного даже застревает в горле. После такого приятного и долгого сна, после сытной пищи, тело наливается силой, как яблоки под солнцем. В конце выпивает компот, вовремя успевая прислонить рукав ко рту, пока полившиеся изо рта тонкие струйки напитка не достигли ворота кафтана.       Только хочет поблагодарить за такое гостеприимство, как Кощей восклицает первым:       — Езжай.       Василий опешивает, хмуря брови.       — Езжай, — так же просто и ровно повторяет Кощей. — Дела у тебя, княже. Люди, хозяйство, отклонение невест. Нечего тебе тут сидеть, глаза мне мозолить.       Василий смотрит на него упор, поджимая губы и немного злясь. Он только почувствовал себя благоговейно, как тут же опустили в компостную яму, словно белу ткань истоптали в грязи.       — Езжай, — твёрдо повторяет Кощей. Воздух в маленькой комнате словно обращается в иголки, становится осязаемым. Но вдруг всё прекращается. Кощей поднимается, исчезая во тьме и появляясь за спиной, кладя свои хладные костлявые пальцы на широкие плечи князя. — Разберись там, в своём Заречье. Заприметишь красавицу – кликни меня, не забудь.       Василий спешивается, разворачиваясь и глядя на тёмного хозяина снизу вверх. «Странное ощущение… Словно… как с матушкой», – непроизвольно проносится в голове.       — Зачем?..       Кощей усмехается, криво, обнажив острый клык. Ставит ноготь указательного пальца прямо в центр чужого лба.       — Украду. Приедешь спасать. Подерёмся до смерти. Мне развлечение, тебе – слава. Нечего тебе тут делать, князь Василий из Заречья. Там твоя настоящая жизнь. Здесь – моя бесконечная тоска. Примелькаешься тут – быстро надоешь. Таких, как ты, я много повидал. В последний раз говорю: езжай.       Василий смотрит ему в очи долго, не переставая. Хочет сказать что-то важное, нужное, правильное, но слова не идут, не складываются из букв, рассыпаясь в прах.       Поднявшись, князь встаёт напротив. Приложив руку к груди, склоняет голову, прикрывая глаза, и задерживается так ненадолго, прежде чем вновь выпрямиться. Мыши тут же встревают между ними, маша крыльями и напирая на Василия. Они окутывают его с головы до ног, погружая в тень.       — Уйдите! — возмущается князь, закрывая лицо от цепких лап. Когда же чувствует свободу, оглядывается. Резко оборачивается, устремляя взгляд на замок. Его бесцеремонно обманули, переместив во двор. — Эй! Я и своим ходом вышел бы!       Выдохнув шумно через ноздри, Василий завязывает лентой волосы на затылке. Коня за поводья выводят мыши. Тот ржёт довольно, на месте топчется, гривой трясёт, тычет мордой в своего хозяина. Явно отдохнувший.       Вскочив в седло, Василий кидает взгляд на окна, пробегаясь взглядом. Никого.       Тронув коня, князь заставляет набирать скорость, мчась без оглядки домой. Действительно пора. Отец явно будет причитать и заставит стоять на крупицах гороха у стены. От одного воспоминания душу сводит…       Кощей выгнал его сам. Но ведь не потому что надел, не потому что разонравился, не потому что наигрался – кажется, будь что-то из этого правдой, то явно отразилось бы на бледном лице, в словах и действиях. А потому что… потому что… Ответа не находится. Но это явно не конец. Лес стелется дорогой ровной, расступается, пропускает, хоть за спиной тропа тут же зарастает, пряча следы, заметая все признаки, что здесь кто-то проходил. Причём, враждебности нет, Лес не избавляется, а просто сохраняет.       Он ещё вернётся. Обязательно вернётся.