Lumina aprinsă a casei

      Жар. Плавь. Тянь. Не скрыться. Тень сулит прохлада. Тень не. Вещь. Без цены. Имя. Жёлтое рёбры. Зовёт. Сам.       Ложь тресь. Трещина мягче. Теряй – дар. Щель мостовая.       

«Если бесконечное, поскольку оно бесконечно, непознаваемо, то бесконечное по количеству или величине непознаваемо, сколь оно велико, а бесконечное по виду непознаваемо, каково оно по качеству. Поскольку начала [у Анаксагора] бесконечны и по количеству и по виду, то познать образованные из них [вещи] невозможно: ведь мы только тогда полагаем, что познали сложную вещь, когда узнаем, из каких и из скольких [начал] она состоит»,

— древнегреческий философ и учёный-энциклопедист, ученик Платона, основатель перипатетической школы философии в Ликее

Аристотель (384 до н. э. — 322 до н. э.).

(из книги «Физика»)

Его утверждение: поскольку начала бесконечны и по количеству, и по виду, то невозможно познать образованные из них вещи.

      

Вещь, у которой нет имени, опасна. У неё нет слабого места.

             Липень.       Солнце стоит высоко, жарит тело нещадно, когда людь работает на полях, пропалывая грядки, чтобы уже через месяц собрать плоды для себя, города, торговли с другими городами и поселениями.       Кануло ещё три месяца с их встречи.       Уж близится Перунов день; все готовятся, выбирают быков для подношений.       Василий поддерживает голову двумя руками за лоб.       Для него время пролетело как один долгий, утомительный и наполненный бесконечными хлопотами и заботами день. Летний час – час плодотворной работы. Подсчёты, подати, жалобы горожан и рядом расположенных деревенщин, судебные тяжбы, переписки с соседями – всё это грузом легло на его плечи с отцовскими словами «ежели не выбираешь невесту, так посвяти себя княжеству». А он и не против – заглушается то странное чувство, поселившееся в груди после последнего визита в Чёрный замок. Но по ночам, когда за окнами тихо воет ветер, когда Луна заглядывает в щели ставней, он вспоминает, думает, пытается понять, чем его так зацепила та атмосфера.       Вспоминает горящие в полумраке жёлтые глаза, отбрасывающие тени на камне синие факелы. И спокойствие. Противоестественное спокойствие в тот день отъезда.       Сам не знает, зачем вспоминает.       Василий решает выйти в город, чтобы хоть на миг сбросить с плеч груз податей и жалоб. Нога только переступает порог ворот, как его встречает шум, что невозможно игнорировать. Ярмарка. Приезд её оказывается неожиданным. Конечно, он присутствовал пару седмиц назад, когда на собрании об этом говорилось, но это вылетело у него из головы. Множество тряпичных шатров с разнообразным товаром располагается в нескольких десятках шагов от его дома, на главной площади, превратив её в пёстрый гудящий улей.       И от скоротечного понимания, что ярмарка реальна, Василий расслабляется, выдыхает, напряжённые ранее плечи опускаются, а на душе словно чище становится. Здесь всё пропитано тем особым щекочущим чувством, которое он помнит ещё с малых лет, когда мир казался бесконечным, а каждый угол таил в себе чудо, чудовище и какую-то тайну одновременно. Вокруг витает густой от запахов: жареных в масле лепёшек, сладкого жжёного сахара, свежего сена и дёгтя – воздух. Слышится заливистый свист пастухов, гоготанье гусей в клетках.       Мимо пробегают раскрасневшиеся, с липкими от мёда пальцами, в простых холщовых рубахах, что уже успели испачкать в пыли, дети. Они носятся между рядами, замирая с открытыми ртами перед сахарными петушками на палочках и расписными деревянными свистульками, что воют, как настоящие псы. Для них ярмарка не торг, а целая жизнь, сжатая в один день: здесь можно купить за медный грош целую вселенную из стеклянных бус или глиняного свистуна-коня, который станет лучшим другом до первой трещины.       Князь идёт сквозь эту толпу, и в груди странно теснит. Он чувствует себя взрослым среди детей, но внутри всё равно просыпается то забытое, чистое любопытство.       Сначала он заходит за нужным. Покупает перьев гусиных и лебединых, плотных свитков пергамента, берёт пару добротных рубах из тонкого белого льна с вышивкой по вороту, чтобы выглядеть подобающе на советах, и новый кожаный пояс с массивной медной пряжкой, что плотно садится на бедрах, возвращая чувство уверенности. А потом… потом он позволяет себе слабость. Покупает горсть засахаренных орехов и два больших тяжёлых медовых пряника с узорами – один для себя, другой для батюшки. Отец явно будет ворчать о «пустых тратах», но втайне обрадуется.       Василий ещё немного прогуливается, вспоминая себя маленьким, когда всё было беззаботным, простым, и когда матушка была жива.       Когда он уже решает уходить, в голове всплывает образ. Кощей. И несколько воспоминаний, связанных с этим нечистым.       Василий замирает. Трясёт головой, избавляясь от представленных перед взором картин. Зачем ему что-то для того, кто владеет всем миром теней? Но чувство, поселившееся в груди после визита в Чёрный замок, вдруг требует действий. Ему хочется привезти туда что-то… из этого мира. Что-то, что не просто будет полезным, а интересным.       И, не сумев противостоять этому странному чувству, князь начинает ходить кругами.       Сначала его привлекает лавка старого ювелира с затейливыми перстнями, но всё кажется слишком вычурным. Потом он забредает к торговцу диковинками из заморских земель, где замечает странную костяную трубку, но, подойдя ближе, понимает: вещь бездушная, просто дорогая игрушка.       «Не то», – думает Василий, цепко всматриваясь в прилавки.       Он возвращается к первому шатру, уверенный, что тот кинжал из слонового бивня идеален, но обнаруживает, что не так уж тот и подходит. Василий выдыхает, чувствуя лёгкое раздражение. «Глаза видят блеск, а сердце ищет суть, — мелькает осознание в голове. — А суть в этой суете найти труднее, чем иголку в стоге сена».       Он уже почти развернулся, чтобы уйти, как вдруг замечает её. Крохотную лавку, затеснённую меж огромным прилавком с тканями и шумным продавцом пирогов. Она выглядит так, будто её поставили здесь пять минут назад, хотя вокруг клубится странная застоявшаяся тишина. Никаких криков, никаких зазывал. Только старый навес из серой мешковины и один-единственный стол, заваленный всяким хламом: ржавыми ключами, обломками старых зеркал и потемневшими монетами.       Василий подходит ближе с небольшой настороженностью. За столом сидит человек. Его почти не видно из-за глубокого капюшона, но длинные узловатые пальцы, которые медленно перебирают какие-то бусины, так и привлекают внимание.       В самом центре стола, на клочке грязного бархата, лежит она. Небольшая вещица, с величины ладони. Из темного, почти чёрного металла, который не отражает свет, а словно впитывает его. В металл вкраплены мелкие осколки зелёного камня, напоминающие застывшие капли лесного мха. Фигурка странная: то ли приземистый зверь, то ли птица с тяжёлыми крыльями, то ли вовсе не пойми что – нечто, созданное по законам мира, которого больше нет. Но самое главное – глаза. Глаза, представляющие из себя крошечные вставки из янтаря. В свете факелов, что уже начали зажигать на площади, они вдруг вспыхивают глубоким, живым жёлтым цветом именно в тот момент, когда на них задерживают внимание два василька.       Василий чувствует, как вдруг по спине пробегает холодок. Эта вещь зовёт его.       — Редкая работа, — раздаётся голос купца. Сухой, как старый пергамент, и странно вибрирует. — Древняя. Очень древняя. В древних курганах, где спят старые колдуны, забытые всеми, нашли её.       Василий прищуривается, стараясь скрыть внезапный интерес.       — Выглядит как кусок обгоревшего железа, — язвительно замечает он, хотя рука сама тянется к фигурке. — Сколько просите за этот обрубок?       Купец медленно поднимает голову. Из-под капюшона блеснули глаза, в которых нет ни искорки человеческого тепла.       Нутро чует неладное, но разум просит подождать, дать шанс на разговор, пока подсчитывает возможные печальные исходы.       — Цена этой вещи не в серебре, молодой князь, — тихо произносит старик. — Она стоит того, кто сможет её разбудить.       Василий усмехается, хотя сердце бьётся чаще.       — Вы всё в загадках, почтенный. Я пришел покупать, а не слушать сказки для детей. Называйте цену, или я пойду за нормальными товарами.       — Цена проста, — купец чуть наклоняет голову, и в его голосе проскальзывает странная, почти пророческая нотка. — Одно Ваше обещание. Простое обещание, ничего серьёзного. И оно гласит следующее… Когда эта вещь заговорит с Вами, Вы не испугаетесь того, что она скажет.       Василий замирает. Эта сделка является колдовством, пахнет тем самым Чёрным замком и тем самым спокойствием, которое его так зацепило. И от чего грудь сдавливает осознание, что если сейчас уйдет, то эта фигурка будет преследовать его в снах до конца жизни, а может и после неё…       — По рукам, — коротко бросает он и выкладывает на стол несколько золотых монет, даже не дожидаясь, пока купец назовёт сумму. Хочет взять фигурку, но старик хватает своей влажной хладной, покрытой морщинами и бородавками рукой за запястье, от чего с трудом сдерживается рвотный позыв.       — Силы в ней – не меряно, — шепчет он, и в его голосе слышится лёгкий смешок. Василий выдёргивает свою руку из хватки. — Только спит пока. Ждет того, чья тьма созвучна её собственной… Не трогай голыми руками, князь, укутай в эту тряпку.       Стиснув зубы, Василий не находит чем ответить. Наспех накидывает на фигурку изношенную временем ткань и убирает покупку за пазуху, устремляясь как можно скорее прочь.       Уходя, теряясь среди людей, он не оборачивается, хотя чувствует взгляд этого старика на своей спине, голове, а вскоре и на сердце, но уже не позади, а снизу, от янтарных глаз в его кармане. А ещё понимает, что металл фигурки оказывается неожиданно тёплым, и тепло это сравнимо с живым, но явно им не являющимся.       Вернувшись в дом, Василий просит отдать отцу пряник, а сам уходит к себе, чтобы разложить купленные товары по местам, а вещи сложить в стопку на стирку.       Он зажигает лучину, чтобы не тратить свечу и не включать верхний источник света, основанный на высокочастотных волнах, принцип которых он не понимает, и усаживается за стол. Набирает в перо чернила, но рука замирает над пергаментом. Голова сама поворачивается к подсумнику, который ранее висел за пазухой, а сейчас лежит на подоконнике. К подсумнику, в котором лежит та самая фигурка. И какой-то необъяснимый страх окутывает его с головой, животный такой, дикий, первобытный.       Вернув перо обратно в высокую и узкую кружку, он подрывается с места, натягивает на ноги сапоги, на плечи кафтан, берёт подсумник и тушит лучину. За окном занимается закат, оранжевый такой, хотя солнце уже почти скрылось за степью. Ничего, не в первый раз в ночи сбегать.              Лес встречает его, как старого знакомого, – расступается прямо на виду, пропускает, скрывая следы. Замок знает, что едет свой. Замок ждёт.       Ворота уже распахнуты настежь, что удивляет – впервые такое.       Князь спешивается, похлопывает взмыленного коня по шее, отпускает его в стойло, а сам направляется в нутро ждущего его замка. Меч за спиной поправляет скорее по привычке, нежели для дела. И только нога переступает порог, как волоски на затылке тут же поднимаются.       Ещё и голоса отдалённо слышатся какие-то.       «Неужто очередную девицу спереть успел?», — думается князю.       Ступает он медленно, осторожно перекатываясь с пятки на носок. Аккурат по стенке идёт, пока не решаясь вынуть меч из ножен. Он идёт на звуки, которые, стоит юркнуть в коридор, исходят теперь уже с определённой стороны. Женский голос с хрипотцой и давней устоявшейся интонацией что-то рассказывает с явным неподдельным удовольствием, смакуя каждое слово. И иногда звучали короткие сухие реплики – мужские, знакомые до боли в старых ранах.       В малой трапезной горит свет. Василий останавливается у двери, прислушивается затаив дыхание. Сердце его колотится где-то в горле.       — …и вот он, значица, сидит в болотце, по самую макушку в тени, а лягушки на голове у него сидят, целая корона, и квакают на все голоса! И главное – делает вид, что так и надобно, что так и задумано! Водяной, говорит, мне по статусу положено с лягушками дружить! — меняет она интонация голоса в последней фразе, словно передразнивает кого-то. — А сам зелёный от злости, аж светится в темноте, как светляк болотный!       В ответ же хмыканье, короткое такое.       Проглотив слюну, что, как показалось, оглушила всё сущее вокруг, Василий решается постучать, заносит кулак, но дверь отпирается сама.       За столом сидят двое. Кощей, как обычно в своём чёрном наряде, волосы его распущены по плечам, держит глиняную кружку в руке. Лицо его спокойное, расслабленное – насколько вообще возможно бессмертному. А напротив него, на лавке, Ядвига.       И как он только сразу её не признал.       Только теперь, нежели в тот день обряда, на ней зелёное прямое платье, подвязанное всё тем же передником и с серебряными узорами на краях рукавов. И лишь серебряная прядь волос, лежащая на плече, выдаёт её долгожитие. В руках же у неё надломленная кость с чем-то тёмным внутри, которой она перестаёт мотать из стороны в стороны после появлении незваного гостя. Смотрит она в упор на князя, не мигая, и от этого взгляда, в котором черти пляшут похлеще, чем в ночь на Вальпургиеву или Ивана Купала ночь.       Василий, не в желании более смотреть на ведьму, обращает свой взор обратно на того, к кому, собственно говоря, и прибыл.       Кощей переводит взгляд медленно, словно ленивый кот на печи. Отвечает на зрительный контакт, но не «разговаривает» – молчаливо и бесцеремонно въедается в чужое нутро. Кивает на свободное место – рядом с Ягой.       — Садись, коли пожаловал.       Ведьма тут же усмехается, взвизгивая и немного подпрыгивая на месте.       — Тот самый кня-язь, — говорит она, продолжая разглядывать гостя, но уже словно пытливее. — Ох, знал бы ты, Васялёк, сколько по лесу разговоров о тебе ходит. Всё думали: пожалуешь ли вновь или нет. Интересно только, почему я твой русский дух не учуяла до твоего появления. Коща, не поведуешь ли?       Василий переступает, наконец, порог. Уши его теплеют, краснеют, словно натёрли, как девке на выданье, бураком. Сам не знает, отчего так робеет. Да ещё подсумник вновь бок греть стал. Немного помедлив, он присаживается на указанное место.       — Ядвига Борисовна, — тут же представляется Яга. — Для друзей и хороших знакомых – просто Яга. Для врагов и недоброжелателей – костяная нога, хотя какая там, к Лешему, костяная, вполне себе живая, — говорит и хлопает себя по ноге.       Василий не смотрит на неё, только на Кощея. И нет, не по причине неуважения к ведьме, а из-за своего воспитания, хотя и понимает, что при желании его могут тот час же четвертовать и, оставив в сознании, зажарить в печи. Потому не видит, что нога у Яги вполне здорова, хотя помнит именно костяную конечность, и что, усмехнувшись широко, она обнажает свои немного заострённые зубы. Лишь кратко бросает взгляд на ведьму, беря протянутую руку своею и оставляя краткий поцелуй сухими устами на тыльной стороне ладони.       После же, не найдя, что сказать, присаживается на указанное место.       Яга чуть ли не прижимается к нему, оперев локти о грубо сколоченный стол, подперев голову.       — Ну, рассказывай, давай, князь. Чего приехал спозаранку? Чего надобно? Долго ли будешь молчать, как выброшенная на траву рыба?       Повернув голову к Яге, Василий открывает рот, но тут же закрывает – слова куда-то пропали, растворились в пустоте горла. Смотрит в белый глаз, окутывающий его мороком тумана, и чувствует, словно обращается в беззащитного маленького зверька.       Но на миг загорается небесно-голубая вспышка. Василий моргает несколько раз, протирает глаза рукой. Подняв взгляд, замирает.       Кощей чёрными очами давит – именно так и никак иначе – на Ядвигу Борисовну, которая скрипит зубами, но не возмущается, щёки дует.       — Поняла я, поняла! — словно сдавшись в чём-то, чего князь понять не может, выпаливает ведьма.       Кощей переводит этот же взгляд и на князя. Последний сжимается весь, положив руку на рукоять меча за спиной, но чувствует, как давление стремительно слабеет. Брови сами дёргаются друг к другу, а глаза чуть сощуриваются – недоумение возникает на лице князя по своей воли, минув мысли и сознание.       — Негоже, княже, в чужом доме хозяев не чтить, — величественно и в своей манере, словно смакуя каждое слово, говорит Кощей и делает глоток отвара из кружки, и продолжает, прежде чем возмущения посыпятся из человеческих уст. — Вопрос был задан.       — Я… подарок привёз, — выдавливает из себя Василий, нехотя и медленно убирая руку от меча, неуверенный в своей безопасности.       Яга поднимает бровь, всматривается с лёгкой усмешкой в князя.       — Как интересно! Уж не мне ли, касатик румяный?       — Кощею, — твёрдо заявляет Василий, доставая из-за пазухи обёрнутую в шёлковую ткань чёрного цвета фигурку и укладывая её в центр стола. Очи жителей Нави тут же устремляются на эту вещь. Тишина повисает звенящая в тот же миг. Напряжённая такая. И это немного сбивает с толку. — Купцы заморские привезли на ярмарку. Диковинка. Я подумал… может быть, тебя заинтересует подобное.       — Ого! — восклицает Яга, словно не пыталась взглядом испепелить эту вещицу мгновение назад. — Кощей, ты слышишь то же, что и я? Тебе подарки привозят. С утра пораньше, не пожалев коня.       — Ядвига Борисовна, — говорит Костлявый ровно, без тени эмоций в голосе. — Вы смотрите на смертного, как лица на жирную курицу в курятнике.       — Ну, курица, — отвечает и пожимает плечами ведьма, — надо признать, симпотична и сама аппетитна. А разве запрещено смотреть? Добрый молодец всяко пригодится у старушки в избушке. Подлатает чего-нибудь. Правда подарки проклятые делает, — в последней фразе желчь кипящего болота так и сочится изо рта Яги.       — Яга, — повторяет выдержанно Кощей, переведя-таки на свою знакомую взгляд. Там откидывается на лавке, принявшись пить свой чай. — Не трогай его боле. Иначе врата теневые закрыть захотела?       — Типун тебе на язык, старче!       — Показывай, княже, чего приволок.       Василий развязывает узелок немного дрожащими по непонятной причине перстами и расправляет ткань. В свете синего пламени и янтарные очи фигурки словно вспыхивают и тут же немного тускнеют – кажется князю.       А после он ведует, как приобрёл эту вещицу, да отметил странности, происходящие с ним, как только на глаза попался тот небольшой шатёр.       Яга, не спрашивая разрешения, не дослушивая, тянется и берёт фигурку своими длинными перстами, вертит так и этак, подносит к глазам, прищуриваясь. Хмыкает удовлетворённо.       — Её нельзя трогать голыми руками.       — Забавная, — восклицает ведьма, наплевав на слова, и возвращает её обратно на ткань. — Взаправду давно на белом свете по рукам ходит. Древнее нас с тобой, Кощеюшка, вместе взятых. Сил в ней неизмеримо. Да спят пока. Что там, говоришь, старик тот поведал?       Василий хмурится, размышляя, повторить ли, а потом устремляет взгляд на Кощея, который уже смотрит на него.       — Я оставлю её у себя, — говорит Кощей, накрывая фигурку тканью. — Опасна она для тебя, князь Василий из Заречья. Рано тебе ещё к тьме обращаться. Придёт время, верну тебе её.       Яга ещё немного смотрит на них, а после глагол:       — Ну, в дела семейные – дело тёмное, посторонним лучше не лезть. Лягушки мои голодные, лягушата малые плачут, кормить пора. Кощей, не скучай тут сильно. Князь, заезжай ещё, можешь даже у меня остановиться, буду рада, хоть и смертный ты, — кокетничает она в конце, проводит пальцем по плечу князя, а после поднимается и шагает в тень угла, куда не достаёт свет факелов.       — Ешь, княже, дорога долгая была, — вещает Кощей, сам поднимаясь. Мыши тем временем, спящие по углам, суетятся, снуя по трапезной, притаскивают, немного расплёскивая по скатерти, похлёбку, крошат ломтиками ржаного хлеба, оставляя дорожку из крошек за собой. — Чай пей, покуда горячий.       А сам тем временем создаёт чёрное круглое оконце в воздухе, во тьму которого просовывает руку с купленным подарком в перстах. Обратно вынимается она уже пустой. На мгновение Василию чудится, что Кощей намеревается и сам шагнуть во тьму, оставив его вновь одного, но наблюдает, как мрачный правитель лишь разворачивается и подходит к окну, вглядываясь в горизонт.       Тишина висит вроде бы и обычная, а вроде бы и напрягающая нутро.              Василий смотрит ему в спину – прямую, неподвижную, чужую. Мыши снуют вокруг, торопливо доделывая своё дело, но, закончив, тут же разбегаются по щелям, оставляя их одних.       Князь берёт ложку, помешивает похлёбку, но есть не начинает – смотрит на ровное пламя факелов, на тени, пляшущие по стенам, на самого Кощея, что застыл у окна, сложив руки на груди. На его тёмные волосы, рассыпавшиеся по плечам – непривычно, в прошлые разы он собирал их в хвост. От этого он кажется… не то, чтобы уязвимее, а человечнее, если таковое слово вообще применимо к владыке Чёрного леса.       — Ты так и будешь стоять? — спрашивает Василий, ничуть не рдея от своей наглости.       — А ты так и будешь сидеть, уставившись в миску, словно гадаешь, отравлено ли? — отвечает Кощей, не оборачиваясь. Голос его глух, спокоен. — Я уже сказал: ешь. Если б хотел тебя извести, сделал бы это в первый твой приезд. Или во второй.       — В третий, — поправляет Василий, отщипывая краюху хлеба.       Кощей медленно поворачивает голову, и в полумраке жёлтые глаза его кажутся двумя углями, что тлеют в остывшем кострище. А после вновь отворачивается к окну, и разговор гаснет, так и не родившись.       Князь вдруг чувствует глухое раздражение. Не на Кощея – на себя, на свою неспособность выговорить то, что копится внутри уже месяцы.       — Скажи, — начинает он осторожно, глядя в кружку, — ты ведь не всегда был один в этом замке? Были же те, кто… Оставался? — на последнем слове голос срывается на высокую ноту.       Кощей не отвечает.       — Ладно, — вздыхает и трёт переносицу. — Дурак я, что лезу. Но мне… ну, не сидится дома.       Да, именно. Он приехал не за тем, чтобы сидеть в тишине и пить чай. Он приехал, потому что дома душно. Потому что каждый разговор с отцом – это «когда ты уже остепенишься», «когда ты уже выберешь невесту», «когда ты уже станешь настоящим князем». Потому что на советах старейшины говорят одно и то же, пережёвывают пустоту, и никто не слушает, все только ждут своей выгоды. И от чего-то показалось, что здесь можно спрятаться, и не важно: погребут его тут или же вновь отпустят с миром.       — Не сидится? — Кощей поворачивается. Он не спешит подходить, остаётся у окна, но теперь смотрит прямо на князя, и взгляд его тяжёл, словно каменная плита.       Князь кривится от такого. И внутри всё накипает. Неприятно так подкатывает к горлу, как лава в вулкане, а после выходит наружу:       — Здесь никто не ждёт, что я буду улыбаться, кивать, решать чужие склоки, разнимать пьяных мужиков на торгу, выслушивать, чья корова зашла на чей огород. И при этом делать вид, что я всё это люблю.       Он умолкает, удивлённый собственной откровенностью. Кощей не перебил, не усмехнулся. Стоит и слушает.       — Раньше, — продолжает Василий тише, — я не замечал. Правда. Скакал с отцом по делам, рубился с разбойниками, думал – вот она, жизнь, настоящая, в седле, с мечом. А теперь… Теперь я сижу в гриднице и слушаю, как дядька Добрыня в сотый раз рассказывает, что при нём князь Гостомысл, царствие ему небесное, иначе налоги собирал. И мне хочется выть.       — Так вой, — равнодушно замечает Кощей.       — Не могу, — усмехается Василий горько. — Князь не имеет права выть. Князь должен. Должен быть твёрдым, справедливым, мудрым, непоколебимым. А если у него внутри всё кипит и хочется плюнуть на всё и ускакать в степь, как в детстве, – то это слабость. И отец это слабостью называет. И старейшины. И народ, если узнает, – слабостью. А я… — он замолкает, сжимая челюсти.       — А ты, — Кощей отходит от окна и медленно, почти лениво, проходит к столу, садится вновь напротив, руки на столе в замок собирает, — ты устал. Устал быть тем, кем тебя сделали. И не знаешь, кем быть на самом деле.       Василий поднимает на него глаза. В жёлтых зрачках нет насмешки. Только мельком озаряется и тут же затухает что-то чужое, тысячелетнее, но при этом нечто до боли знакомое.       — Откуда ты… — начинает князь.       — Я тысячу лет смотрю на людей, — перебивает Кощей. — Вы все одинаковые. Сначала вам внушают, кем вы должны быть. Потом вы сами внушаете себе это. А потом просыпаетесь однажды и понимаете, что в вашей жизни нет ничего вашего. Ни одной мысли, ни одного поступка, ни одного чувства, которое вы не украли бы у других. И тогда либо ломаетесь, либо бежите. И ты ломаешься – бежишь сюда.       Василий хочет огрызнуться – привычно, как умеет, – но слова застревают в горле. Потому что это правда. Он понимает, что бежит. От заседаний, от невест, от чужих ожиданий, от отцовского тяжёлого взгляда. И здесь, в этом мёртвом замке, среди пыли и летучих мышей, он впервые за долгое время может просто дышать. Не думать о том, как выглядит со стороны. Не взвешивать каждое слово, чтобы не обидеть, не разозлить, не показаться глупым.       — Здесь, — говорит он тихо, почти шёпотом, — я не должен. Я просто… есть. И даже когда ты пытаешься меня убить, это честнее, чем те разговоры. Потому что там, дома, все друг другу улыбаются, а думают, как бы обвести вокруг пальца.       — В Нави нет лжи, — подтверждает Кощей. — Здесь всё наружу. Как не прячь внутри – всё равно выйдет.       Василий отводит взгляд. Внутри поднимается что-то тёплое, колкое – не то стыд, не то облегчение. Он никогда не говорил этого вслух. Даже себе боялся признаться.       — А ты? — спрашивает он внезапно. — Ты чего хочешь? Не вообще, не «тысячу лет скучаю», а сейчас? Вот в эту минуту?       Кощей медленно моргает. Жёлтые глаза на миг гаснут, становятся зимним солнцем, что слабо пробивается сквозь снежные густые облака.       — Не знаю, — отвечает он, и в этом признании слышится не гордость, а странная, почти человеческая растерянность. — У меня есть всё, могу взять всё, чего не пожелаю.       — А тишина? Не хочешь, чтобы… не было так тихо? Или чтобы тишина эта стала иной?       Василий спрашивает, смотрит на свои руки, загрубевшие от меча и поводьев, ждёт, но ответ так и не наступает. И вдруг произносит:       — Я больше не хочу быть князем.       Тишина густеет. Кощей даже не шевелится.       — Не то, чтобы я отрекусь сейчас от престола и уйду в скиты, — поправляется Василий, криво усмехаясь. — Но… я не хочу всю жизнь играть роль. А другого – мне не дано. Родился в Заречье, вырос в княжеском тереме – значит, будь добр, носи эту шапку до самой смерти. И слушай, как мужики жалуются на неурожай, а бояре делят земли.       — Ты мог бы остаться здесь, — тихо говорит Кощей. Это не приказ, не приглашение даже. Констатация. — Ты и так почти свой. Лес тебя признал. Замок тебя ждёт всякий раз, как ты показываешься на горизонте. И дух твой он скрыл от Яги.       Василий поднимает голову. Смотрит в жёлтые глаза долго, очень долго. Хочет спросить что-то, что не осознаёт, увидеть в чужих чертах лица что-то, но всё не удаётся прочитать этот белый лист пергамента.       — Не могу, — отвечает он, наконец. Кощей на такое склоняет голову на бок, персты раскрещивает, укладывая ладони друг на друга. — Пока отец жив – не могу. А после… не знаю. Может, и смогу. Но оставить всё это… Оно моё. По крови, по роду. Даже если я его ненавижу иногда. Это как… как старая рана, которая болит к непогоде. Вроде бы и мешает жить, а отрежь – умрёшь.       Кощей пропадает в медленно возникшей, но быстро исчезнувшей вместе с ним дымке. Оказывается рядом и кладёт руку на чужое плечо. Персты холодные, но не ледяные. Почти как у живого.       — Тогда не отрезай. Рана затянется сама. Или ты привыкнешь к боли. Люди умеют. Я видел.       — Ты видел слишком много, — усмехается Василий.       — Ты приехал, когда тебе тяжело, — констатирует Кощей, убирая руку и возвращаясь на своё место. — Это не раздражает. До коли. Можешь остаться на денёк-другой. Мыши приготовят постель. Яга, если явится, будет докучать расспросами, но ты её не бойся – она больше трещит, чем кусает.       — Благодарствую, — произносит Василий и впервые чувствует, что говорит это искренне, без принуждения, без «надо». Ещё и плечи расслаблены, словно за руки кто-то тянет вниз.       — Ешь, пока не остыло, — кивает Кощей на миску. — А завтра сразимся.       Василий удивляется, приподнимая брови.       — Почему не сегодня? Чего ждать? Я готов.       — Сегодня ты уставший с дороги. Чай пить будешь, спать пойдёшь. Завтра – с новыми силами, со свежей головой. Мне не польщает мысль сразить тебя со второго удара, — говорит и щёлкает пальцами. Одна из мышей, мелкая такая, но с огромными ушами, тут же оказывается рядом, замирая в ожидании приказа. — Проводят. Туда же, где спал ранее.       А опосля Кощей вновь пропадает, но уже не появляется где-то неожиданно.       — Е-ешь! — пищит мышь, плюхаясь на свой зад недалеко от миски с похлёбкой.       Вздохнув, забранив себя за чрезмерную говорливость, Василий берёт ложку. И в этот момент тишина в замке кажется ему не мёртвой, а… живой. Той, что молчит вместе с ним.              Ледяной холод обжигает горло, заставляя открыть глаза. Дыхание спирает. А ещё всё тело замирает от одного вида: Кощей. Нечистый стоит чуть ли не на нём, держа в одной руке свой чёрный меч с тускло мерцающим лезвием, остриё которого с лёгким давлением упирает прямо в нежную кожу чужой шеи, готовый в любой момент разрезать. В жёлтый глазах – ни злости, ни насмешки, ни веселья, а лишь абсолютная вымороженная пустота, и от этого всего по спине бежит холодок.       Князь было дёрнулся инстинктивно, но меч надавливает сильнее, предупреждая.       — Тихо, — говорит Кощей ровно, без эмоций.       Спросонья Василий явно выглядит жалко, беспомощно, взъерошено. Сердце колотится молодым жеребёнком, в голове пульсирует кровь.       Но всё это длится до момента, пока он не приходит в себя.       — Ты чего творишь, бессмертный? — выдыхает князь, стараясь звучать ровно.       — Вставай, — Кощей убирает меч, прижимая к себе, чуть ли не касаясь своим кончиком носа лезвия, устремлённого ввысь. — Жажду кости размять. Солнце уж высоко, а ты как Емеля на печи.       — Илья Муромец вообще всю жизнь на печи пролежал, прежде чем с Соловьём пойти разбираться! — возмущается Василий, хоть и понимает, что по-детски ябедничает.       Кощей же никак не реагирует, развернувшись и направившись к двери, даже не оглядывается.       Князь смотрит ему в спину, на прямые плечи, на покачивающийся из стороны в сторону шелковистый хвост волос, завязанный тугой лентой, и пытается отдышаться от такого пробуждения.       — Ненормальный, — шепчет одними губами.       Но с постели вскакивает, на ходу натягивая рубаху и хватаясь за меч. Не его вина, что спится здесь сладко и спокойно.              Во дворе сыро, ветрено, но сухо – ни дождя, ни тумана. Солнце редко мелькает меж свинцовых облаков низко нависшего над замком неба. Ветер гоняет пыль по булыжникам.       Кощей ждёт у колодца. Меч в руке, стойка расслабленная, почти ленивая, взгляд устремлён куда-то вдаль. Завидев выбегающего князя – чуть качает головой, будто укоряя.       — Долго, княже.       — Ты мне только что чуть глотку своим мечом не перерезал! — рявкает Василий и замахивается, нанося удар. Да только отбиваются так, как корова от назойливой мухи – лениво, скучающе.       — Жив же, — констатирует Кощей, отбивая очередной выпад.       Сейчас Кощей движется быстрее, чем в прошлые их встречи. Гораздо быстрее. Он не просто защищается и нападает, а словно учит. Каждый его удар, каждый выпад и уход в сторону – всё отточено и выверено, смертельно опасно.       — Левая нога запаздывает, — бросает он сухо, подтверждая мысли князя. Уходит от очередного удара в самый последний момент, будто специально. — Шаг короче делай, быстрее.       Василий стискивает зубы до скрежета и наседает с удвоенной яростью.       — Хорошо, — парирует удар Кощей, отводит клинок в сторону. — Ещё. Не останавливайся.       Они кружат по двору, взбивая пыль ногами, высекая искры из клинков.       — Поворот корпуса быстрее.       Или вот:       — Удар выше бери.       Или вот ещё:       — Не открывайся после атаки, прикрывайся сразу.       Василий сначала пытается слушать и внемлить, но злость берёт верх – бесится, рычит сквозь зубы. В детстве он часто делал наоборот всем нравоучениям, кроме матушкиных, которые звучали мягко. Но сейчас отчего-то, испытывая то же желание противостоять, он поступает иначе – делает даже лучше, чем говорят, опаснее, точнее, усложняет элементы, хоть рука от этого болит быстрее обычного.       — Хватит, — говорит Кощей через время непрерывного боя, опуская меч и оказываясь через мгновение уже у колодца.       Василий тут же, прокрутив в воздухе меч, упирает оставшимися силами лезвие в землю и опирается на рукоять, сгибаясь в поясе. Пот с лица льётся ручьём, отчего брови не справляются и влага попадет в глаза.       — Ты… — выдыхает, с трудом ворочая языком. — …ты чего? — только и может спросить, иные вопросы не складываются в голове.       — Учу, — коротко отвечает Кощей, поправляя свой кафтан и усаживаясь на край колодца. — Ты дерёшься как мясник в бойне. Силы много, это видно, но ума мало. Слуги ратные не научили меч держать? Отец не вдолбил в голову технику боя?       — Не имеешь права!.. — рявкает Василий, но заходится кашлем. Не в силах говорить, злобно смотрит на нечистого. Откашлявшись, хрипит тихо, но ветер доносит слова до нужного слушателя:       — Никому негоже отца моего клеветой покрывать.       Кощей смотрит на князя прямо, спокойной. Поднявшись позже, отпустив свой меч в колодец, хоть падение и не слышно, он направляется к замку, к двери, ведущей в большую трапезную, из которого в первый приезд Василия они вылетели на этот самый двор.       — Вечером продолжим, ежели не уедешь.       А Василий и слова сказать не успевает – не находится.              Вечером продолжили.       И утром следующего дня, облитый весь хладной водой. И днём. И снова вечером. И так три дня подряд с передыхом на отдых, еду и сон.       Время пролетает одним мгновением, словно один долгий, наполненный звоном мечей и тяжёлым дыханием миг.       Кощей гнал его по всему двору, лестницам, коридорам, башням, залам и подвалам. Иногда комментировал вслух, иногда молчал, просто наблюдая, иногда останавливал и показывал какой-то сложный приём на своём примере: призывал свою тень, дрался, а потом выступал куклой для князя.       В крайний вечер, после особенно изматывающей тренировки во дворе, князь сам приходит в покои владыки Чёрного леса после заката. Без стука, просто толкает дверь. Потому что знает, что о его визите уже всё прочуяли – да и у мышь интересовался ранее, где в сей час их хозяин отдыхает.       — Давай ещё, — говорит он коротко, сжимая в руке меч. Глаза горят азартом, дыхание уже ровное, восстановившееся.       Кощей поднимает бровь, отрываясь от книги, что читает при свете своего синего факела – ткань закрывает окно.       Кощей лишь смотрит, а Василий отчего-то чувствует его вопрос нутром.       — Не устал. Хочу ещё.       И в ответ откладывают книгу, поднимаются, вынимая из тени спины свой меч. Говорят кратко:       — Пошли.       Под холодными равнодушными звёздами на тёмно-синем небе с ещё жёлтым горизонтом, где край облаков окрашен в нежный розоватый оттенок, бой оказывается самым долгим и – не боясь сказать такое слово – страстным.       Яга, сидящая на краю крыши, свесив свои босые ноги, наблюдает за всем происходящим чуть ли не с самого начала. С интересом размышляет, почему Кощей потушил дворовые факела. В руках её сидит разморенная поглаживаниями ушастая мышь, пока остальные заворожено наблюдают за опасной схваткой из углов, боясь не то, что пискнуть или пошевелиться, а даже дышать.       — Его хоть хлебом не корми, дай на мечах подраться, — говорит Яга сама себе, покачивая ногой в такт каким-то своим мыслям. — Старый хрычь. Ещё и мальца с собой утянул. Два сапога пара, называется.       В какой-то миг, сверкнув своим зелёным глазом, она приглядывается внимательнее, пытаясь уловить что-то особенное в их движениях – взгляд, брошенный украдкой, лишнее касание, случайное слово. Ничего. Только звон мечей, тяжёлое пыхтение носами и ртами, сосредоточенные злые очи.       Рука, что держит маленькую головку, сжимается на тонкой шее. Мышь бьётся в хватке, воздуха ей не хватает, помирать не хочет так скоро, но всё бестолку.       — Ничего не понимаю, — признаётся Яга, качай головой. — То ли враги лютые, то ли… — она замолкает на полуслове, не договорив.       Мышь, уже готовая принять свою участь, чует, как персты вдруг расслабляются, по макушке меж ушей вновь начинают гладить.       Отпустив существо, Яга поднимается, отряхивается, чуть ли не летит камнем вниз от толкнувшего со спины ветра, и шагает в тень, возвращаясь в свою избу.       А бой внизу всё продолжается.              На следующее утром князь собирается в путь дорогу.       Стоит во дворе возле коня, проверяет подпругу, поправляет стремена. Сзади раздаются лёгкие, почти неслышные, шаги. Кощей.       — Надо, — отвечает на неозвученный вопрос Василий, возясь со сбруей. — Дела. Батюшка заждался, обыскались, поди. Да дела боярские решать надо.       — Дела, — вторит эхом то ли Кощей, то ли ветер.       Василий оборачивается к нему. Внутри пугается, внешне лишь очи на мгновение округляет, видя, что нечистый стоит всего в трёх шагах от него, сложив руки на груди. Лицо каменное, непроницаемое, жёлтые глаза смотрят куда-то в пустоту, сквозь князя.       — Я вновь в долгу у тебя? За знания твои, — спрашивает Василий, хмуря брови и поджимая губы.       Кощей чуть качает головой – едва заметно, поднимая взгляд в чужие очи.       — Приезжай. Есть что исправлять в твоём ведении боя. Много чего. Отплачивать будешь своим временем.       — Жизнь решил мою забрать? — тут же начинает закипать Василий, но сдерживает себя в руках.       Кощей щёлкает пальцами, и тут же на светлую голову князя падает ковш.       — Нарываешься? — взрывает он, делая шаг в сторону врага, но последний лишь руку ладонью вперёд поднимает, останавливает.       — Утихни, княже. Ты сам мне жизнь свою отдаёшь – приезжаешь по своему хотению. Это и есть выплата за то, что учу тебя.       Василий вмиг затихает, словно лучину задули. «А ведь и вправду, это – время…», – думает и соглашается. В груди отчего-то теплеет, нежится нечто.       — Приеду обязательно, — отвечает твёрдо.       А после вскакивает на коня, трогает поводья. Но у самих ворот останавливается, резко оборачиваясь. Кощей стоит на том же месте и смотрит вслед. Говорит вдруг на прощанье:       — Меч не забудь заточить. Тупится уже от твоих неуклюжих ударов.       Василий кивает, усмехаясь, и уезжает.       Скача по мосту, наполняет грудь свежим тёплым воздухом. По лесу проезжает медленнее, чем в прошлые разы, вглядываясь в каждый просвет. Деревья кажутся не такими зловещими, хоть воздух и остаётся всё тем же мёртвенно прохладным. Здесь хорошо, иное совершенно, можно отправиться в любое место, куда душа пожелает, не нужно думать про жизнь кого-то – все сами всё решают и делают. Хотя Василий и не позволяет себе думать об этом в полной мере, ибо же такой же настрой у него был и по поводу княжества. Позволяет лишь наслаждаться тишиной и спокойствием. Странным спокойствием в душе, которого он не знает, не знает, что с этим делать, как это назвать и как объяснить самому себе.              Седмица пролетает быстро.       Для Кощея – даже не миг, а меньше, чем дыхание, меньше, чем длится один удар сердца. Он сидит в своём кресле, уставившись стеклянным взглядом в каменную стену. Порой поднимается, бродит бесцельно по одрине, коридорам, залам, а потом обратно присаживается куда-то или останавливается статуей.       Ядвига Борисовна заглядывает один раз, но, убедившись, что всё по-старому, что Костяной «бедолага» пребывает в своей обычной вечной тоске, уходит, не проронив ни слова.       Ничего не изменилось. Всё как всегда – пустота, тишина, бесконечное одиночество.       Кроме одного. В моменты, когда отмирает от прострации, Кощей понимает, что вдруг смотрит в окно, на лес, на горизонт.       Сам не понимает, чего ждёт.       А в следующий раз в замке чудится запах еды.       Насыщенной такой, жирной, с чесноком и незнакомыми травами. И запах этот плывёт по длинным коридорам, проникая в каждую щель, будя мышей, заставляя их высовывать любопытные носы из укрытий и жадно втягивать воздух.       Кощей поднимает голову, отрываясь от созерцания стены. Смотрит на стоящего в дверях в свою одрину князя. Запыхавшегося, раскрасневшегося от быстрой езды, с большим узлом в руках, перевязанный холстиной. Узел дымится, источает те самые умопомрачительные ароматы, от которых у любого смертного текут слюни и сводит щёки.       Он лишь выпрямляется, закидывая ногу на ногу.       — Привёз, — выдыхает князь, с трудом переводя дух, и с грохотом водружает узел на стол у стены, что напротив Кощей. — Попробовать.       Кощей переводит взгляд с князя на узелок, а после возвращается на князя.       — Зачем?       — Затем, — пожимает плечами Василий, доставая на свет божий маленькие миски, горшочки, завёрнутые в капустные листья. — Купцы привезли всякого из заморских стран, повара мои наготовили всего. Подумал, привезти тебе.       В одной из мисок лежит жареное мясо с хрустящей корочкой, в другой – румяные пироги с рыбой и грибами, в третьей – солёные огурцы и помидоры с веточками укропа. В горшке рассыпчатая каша, щедро приправленная маслом и зеленью.       Кощей поднимается и подходит медленно, властно. Смотрит на эти яства.       — Я не чувствую вкуса, — вещает просто, без тени жалости к себе –констатирует факт.       Василий замирает с открытым ртом, желавши рассказать что да как, и смотрит на Кощея.       — Совсем? Ты… Ничего не отравлено, я могу доказать на себе.       — Нет нужды. Даже будь отравлена пища, я и так уже мёртв. Я чувствую иногда привкус, когда очень острое, сладкое или солено – ловлю отголоски, тени привкуса. Обычно – ничего.       Князь молчит, переваривая услышанное, а после решительно пододвигает к нему миску с дымящимся мясом.       — Попробуй, — говорит настойчиво. — Вдруг сегодня повезёт.       Кощей смотрит на него долго, отчего Василию начинает казаться, а не раздумывают ли, что он – дурак… Очень долго смотрят, изучающе. Когда же хладная рука поднимается, князь слабо вздрагивает, но тут же успокаивается – размяв кисть, берут перстами кусок мяса и откусывают маленький кусочек. Жуют медленно, задумчиво. А после – проглатывают.       — Горячее, — спустя несколько долгих мгновений говорит Кощей, беря салфетку и вытирая кисть. — И мясо. Вкуса не имеет. Потчевай сам, — говорит и разворачивается, уходя к креслу, а Василий вздыхает расстроено, но кивает понимающе. — Не кисни, как молоко под тряпкой. Ты привёз, я испробовал. Не тот случай, по которому стоит расстраиваться, княже. Отдохни с дороги. Сам, небось, как только сготовилось, схватил и ко мне помчался – ночь на дворе, уж рассвет не за горами.       Усевшись в кресло, вновь закинув ногу на ногу, но руки в этот раз вогрузив на подлокотники, он устремляет взор на своего гостя, который лишь после этого отодвигает стул, ставя его с другой стороны, чтобы боком сидеть к бессмертному, и присаживается.       Василий ест молча, не наслаждаясь, а чисто чтобы не пропало.       — Глупо, — хрипит вдруг Кощей, уйдя вновь в схожее со сном состояние. — Но забавно… Никто никогда не пытался накормить меня просто так.       — А как же Яга?       — Я имею в виду не из своих.       Василий усмехается в кружку с отваром, который приволокли мыши, и отводит взгляд в сторону.       — Буду считать за комплимент.       Кощей на это ничего не отвечает, скорее всего уже вновь не воспринимает происходящее.       И они так и сидят, каждый в своём углу. Молчат. И в этом молчании отсутствует неловкость – только странное почти уютное спокойствие, которое Василий теперь в действительности замечает.       Несколько мышей крутится под ногами, одна из них выпрашивает объедки, пища тоненько и дёргая за портки. Василий, не слыша возражений от их хозяина, опускает миску с наполовину пустой кашей на пол, получая довольный писк сразу всех мышей, которые тут же утаскивают её в тёмный угол.       — Хорошо у тебя тут, — говорит вдруг Василий, когда сам уже давно закончил трапезу и принялся глядеть перед собой. И тут же появляется ощущение, что со всех сторон на него смотрят сотни тысяч глаз – Кощей отмирает, склоняет голову на бок, подпирая её кулаком. — Тихо, спокойно. Никто не дёргает, не требует.       — Скучно, — словно обобщая, хрипло говорит Кощей.       — Да ну, — князь разворачивается к нему. — Мне дома – тоска зелёная. А здесь – я дышать могу.       Кощей смотрит на него внимательно. В жёлтых глазах мелькает что-то непонятное – не разобрать.       — Отдыхай, — говорит, поднимаясь, и подзывает к себе слуг. — Потом сразимся.              Двор.       Занявшийся рассвета.       Василий сыт, доволен жизнью, немного расслаблен после плотной трапезы, и Кощей гоняет его особенно жёстко – без жалости и поблажек. Заставляет двигаться быстрее, бить точнее, не открываться после атак, держать дистанцию – всё то же самое, что и в прошлый раз.       — Еда – враг твой, — бросает сухо, парируя очередной удар и отвечая своим, скользящим по защите. — Соберись, княже. Ты не на плясках.       Василий ведь и вправду пытается и делает всё по указке, но куда ещё-то. Злится сам на себя, хотя и понимает, что может лучше, что тело отказывается слушаться по какой-то своей причине, тут же приобретая откуда-то силы в моменты кратких перерывов между атаками.       И вдруг – крик.       Тонкий, пронзительный, противный, откуда-то из-за стены, из темноты подземных ходов.       Кощей замирает на месте, подняв руку вверх ладонью вперёд, прислушивается. Князь вторит, опуская меч, крутит головой.       Из-за угла, из узкого прохода меж стен, выкатываются боровички.       Маленькие, сморщенные, в бурых шапках-колпачках на головах, в лаптях и серых армячках. Кланятся на бегу, размахивая ручками и пища в несколько голосов, перебивая друг друга. Василий от такого перст в ухо вставляет и теребит в целях избавиться от возникшего звона.       — Хозяин! Хозяин беда! Беда пришла, беда!       Кощей шагает к ним, нависает чёрной тенью. Боровички падают на колени, задирают головы вверх, глядя на костлявого с ужасом и надеждой.       — Ты. Глаголь, — коротко указывает Кощей, и голос его режет воздух, словно нож.       — Л-лес! — тараторит. — Западная сторона, там, где старые дубы! Люди! Пришли… Много! С топорами… И пилами! Рубят наши деревья, жгут костры. Леший просит помощи, один не справляется! Живость лесная гибнет, звери разбегаются, птицы улетают!       Кощей слушает молча, и лицо его, как наблюдается со стороны князь, с каждым мгновением становится всё темнее, страшнее, непроницаемее. А когда же боровичок замолк, заикав, властитель тьмы медленно поворачивает голову и смотрит на Василия – последний, видя тяжёлый, злой и леденящий душу, как лёд в проруби, взгляд, нервно сглатывает.       — Люди. Твои люди, княже. Из твоего мира.       Меч в руке дрожит у Василия от такого давящего на всё его существо снаружи и изнутри тона.       — Не мои, — меж тем, взяв себя в руки, отвечает жёстко, глядя прямо и без страха в эти жёлтые очи. — Я таких не знаю, за них не отвечаю.       И шагает вперёд, встаёт рядом, почти вплотную.       — Ты меня с ними не равняй, — продолжает тихо, но с такой злостью, что воздух между ними иссекает искры похлеще, чем при схождении клинком. — Я не за тем приехал сюда – уже говорил об этом. И не за тем остаюсь здесь, чтобы ты меня сейчас с какими-то лесорубами в одну гребёнку собирал.       Кощей смотрит на него, чернеющим взглядом молча буравит.       А после резко разворачивается и небольшими перемещениями пробирается к конюшне, даже не оглядывается.       Боровички сбиваются в испуганную кучу, дрожа мелко, переглядываясь и не знаю, что делать.       Василий стоит с мечом, сжимая рукоять так, что костяшки перст белеют. Не замечает, как всё вокруг словно потрескивает от силы кощеевской.       — Чтоб тебя, бессмертный, — выдыхает он сквозь зубы.       И, убрав меч за спину, бежит следом.       Успевает вовремя – Кощей только седлает своего коня.       Чёрный жеребец, огромный, с красными, словно залитые кровью, очами, косящимися на хозяина, шевелит ушами, перебирает копытами, но стоит смирно, то ли чувствуя настроение, то ли отточенный на послушание, понимая, что сейчас не до капризов. Из тьмы возникающей дымки на Кощее оказывается чёрный плащ. Убрав меч в ножны на поясе, вскакивает в седло.       — Ты куда собрался? — спрашивает Василий, преграждая путь.       Кощей даже головы не поворачивает.       — В лес. Уйди.       — Я с тобой.       Кощей замирает, не дёргает поводья. Жёлтые очи медленно скользят по всему, что попадается на пути, прежде чем достигнуть васильков.       — Ополоумел после удара головой? — спрашивает тихо, но со слышимой сталью.       Василий шагает ближе, хватает – сам не знает зачем – поводья. Конь тут же ржёт, дёргается, встаёт на дыбы, пытаясь задеть князя, но Кощей осаждает его одним движением руки.       — Пусти, — ещё тише произносит, звуча опасно, словно змеиное шипение.       — Нет, — отрезает Василий, глядя снизу вверх. — Хоть и не знаю, но людей больше твоего понимаю. Их мысли, их повадки, — Кощей на это встряхивает головой, задирая нос вверх, но Василий не отстаёт. — И вообще, ты без меня там всех порежешь, порубишь в капусту, а мне потом разбирайся, чьи это трупы в лесу прибило и кому жалобы писать. Заречье с той стороны.       Кощей смотрит на него взглядом тяжёлым, давящим, как каменная плита.       — Ты мне не указ, княже.       — А я и не указываю! Я прошусь с тобой, добровольно, — перебивает и криво усмехается, сверкая очами. — Или ты боишься, что я тебе спину не прикрою в бою? Что струшу? Что сбегу?       — Так ты её подставишь под удар. Будешь меня спасать, а сам – погибнешь.       — Ой ли! Рискни, — просто отвечает Василий. — Я не подведу.       Они сверлят друг друга взглядами. Теперь искрение воздуха ощущается даже не подготовленным обывателем.       Кощей сам дёргает поводья, вырывая их из рук князя.       — Быстрее, — бросает коротко. — Ждать не буду. Отстанешь – пинай на себя.       И выезжает из конюшни.       Василий усмехается самодовольно, но выдыхает с лёгкой дрожью. И знать бы, что это на него нашло, что решил в княжеские дела поиграть. Сплюнув в землю, бежит за своим конём, на ходу хватая поводья и вскакивая в седло.       Догнать Кощея не представляется сложным, а вот после, когда тот намеренно ускоряет темп бега своего коня, – сложнее. Но и Василий со своим другом не из робкого десятка.       Чёрный плащ Кощея развеивается на ветру спереди. Василий же наблюдает, за этим завораживающим действом, смотрит на склонившуюся вперёд, на развевающиеся собранные в хвост волосы, и думает, что вновь влив в очередной сказ по самое «не балуй».       Ветер свистит в ушах, треплет волосы, холодит разгорячённое лицо.