Lumina aprinsă a casei

      Излом того, кто. Ломается что. Упал. За. Кто затылок? Хлад стар Fe. Изго смо - родь трит. Мальцы мох. Корень весит имя. Сбрось его в. Тысячи их. Там.       Увод. Бела до. Ритм дробь. Звон. Звук. Жар. Раз, два, ноль. Квадратный круг. Свист синего шва. Тяни за. Всё. Нить. Клемма мертва. Сгора. Тьма.       

«Wer mit Ungeheuern kämpft, mag zusehn, dass er nicht dabei zum Ungeheuer wird. <…> Und wenn du lange in einen Abgrund blickst,

blickt der Abgrund auch in dich hinein»,

— Фридрих Ницше.

(из книги « «По ту сторону добра и зла»

             Скачут молча.       Только ветер свистит в ушах да копыта коней выбивают дробь по мягкому мху, местами усыпанному иголками и опавшими листьями. Василий то приотстанет от Кощея, провалившись в темпе, то нагонит, злой, сосредоточенный до предела и сжимающий поводья так, что пальцы немеют и белеют костяшки.       Лес вокруг стремительно меняется.       Сначала привычный, каким его уже успел запомнить князь, а потом – мрачнее, враждебнее. Тьма сгущается прямо на глазах, стволы деревьев становятся всё толще, кора на них темнее, покрытая глубокими морщинами. И вновь ощущение, позабытое такое, какое Василий испытывал в первый приезд после спасения боярыни: мёртвая тишина, отторгающего его и давящая со всех сторон. Приходится коня поглаживать по холке, успокаивать, дабы шёл ровно.       И корни здесь выпирают так же из земли огромными змеями, готовыми вот-вот наброситься. Ветви скрюченных деревьев сплетаются над головой в плотный непроницаемый шатёр, сквозь который не пробивается ни один луч света.       — Ближе держись, — бросает Кощей через плечо. И отчего-то звучащий глухо напряжённый голос всё равно долетает до ушей князя, который тут же врезается пятками в бока коня. — Не отставай ни на шаг.       Всхрапнув, рванув вперёд, конь тут же догоняет чёрного жеребца, отходя немного в сторону, чтобы чужой хвост не бил по морде.       Вдруг запахло гарью. Тонко, противно, въедливо.       Запах нагло заползает в ноздри, щиплет глаза, оседает на языке горькой мерзкой пыльцой. Где-то совсем рядом, за стеной деревьев, трещит, ухает. И пробиваются чужие враждебные звуки – людские голоса. Грубые, прокуренные, с матюгом и пьяным хохотом, с ударами топоров и визгом пил.       Кощей осаждает коня так резко, что тот встаёт на дымы, взметнув копытами, чуть ли не уронив своего всадника, но молча, словно и не умеет ржать, не касается земли. Василий замирает рядом, чувствуя, как бешено колотится сердце.       — Сколько их? — спрашивает тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть царившую с их стороны тишину.       Кощей прислушивается. Глаза его сужаются, став совсем узкими, звериными, как у волка, почуявшего добычу. В отличие от человека, он смотрит сквозь деревья, сквозь тьму, сквозь расстояние.       — Много, — отвечает, наконец. — Десятка два, не меньше. С топорами. Двое с луками, сидят в засаде на поваленных стволах.       — Откуда ты… — начинает князь, сам ничего такого не видя, но осекается – Кощей косится на него, и в этом взгляде ничего невозможно прочесть, только почувствовать давление.       — Слышу их, — отвечает спокойно. — Лес кричит от боли.       Василий поджимает губы и вновь вглядывается вперёд.       Спешившись, они привязывают коней в густом орешнике, хотя как бы Василий не вглядывался в кроны, понять, что эта корючка – орешник, он не смог. Дальше решено идти пешим. Кощей двигается бесшумно – шаг, пауза, ещё шаг. Каждое движение его выверено, отточено тысячелетиями жизни в этом лесу. Василий старается не отставать, но под его ногами то ветка сухая хрустнет предательски, то камушек покатится с противным шелестом мха. Кощей каждый раз оборачивается и смотрит с таким выражением, будто князь специально шумит, привлекая внимание врагов в мёртвенно глухом лесу.       — Лапы выше поднимай, — шепчет, наконец, когда в очередной раз наступают на сухую корягу.       — Знаешь ли, — огрызается Василий так же шёпотом, шипя сквозь зубы, — не всем тыщу лет по лесам шлындать да бесшумно подкрадываться со спины из тени! Я – человек.       Кощей ничего не отвечает, только желваки у него заходятся на скулах, перекатываясь под бледной кожей.       Они выходят к опушке. Василий не сразу замечает, что мир вокруг цветёт, благоухает, зелено, птицы горланят – жизнь, одним словом.       Но стоит добрать до границы, Кощей, уложив свою кисть на его плечи, заставляет притаиться, прижаться к земле.       Картина перед ними открывается та ещё, хуже не придумаешь.       Лесная поляна, ещё вчера, наверное, зелёная и живая, полная птиц и зверей, сейчас напоминает поле боя. Поваленные берёзы безжизненными брусьями не лежат, а валяются крест-накрест, вырванные кусты торчат корнями вверх, чёрные проплешины от костров зияют страшными язвами на теле земли. Посреди этого безобразия суетятся люди – человек двадцать, не меньше. Одни из них пилят, другие – рубят, третьи – тащат тяжёлые брёвна к огромным телегам, запряжённым лошадьми. Двое с луками сидят на поваленном стволе, лениво поглядывали по сторонам, сплёвывая шелуху от семечек.       Василий смотрит на эти грубые, равнодушные лица, на то, как они убивают лес, а внутри у него закипает тяжёлая, густая злость. Не на людей даже – на то, что они творят. Лес здесь живой. Он дышит, чувствует, живёт своей сложной, неведомой жизнью. А они его убивают не по согласованию с Родом. Медленно, методично, безжалостно.       — Ну и? Знаешь их, говоришь? — тихо ядовито спрашивает Кощей. В голосе его звучит нечто такое, что воздух вокруг, кажется, леденеет.       — Иди ты, — так же тихо, но зло отвечает Василий. — Я таких не знаю. У меня в княжестве порядок, лес не рубят почём зря.       — Знаешь, — Кощей не унимается, — люди. Все вы одним миром мазаны.       — Кончай, — перебивает Василий жёстко. — Не время сейчас для перебранки. Давай думать, как их выгонять отсюда, пока они весь лес не угробили.       Кощей смотрит на него долгим, изучающим взглядом. Потом склоняет голову чуть на бок и смотрит куда-то в сторону, за рощу.       — Леший там. За той рощей прячется, за дубами. Боится выйти – людей чует за версту, а сделать ничего не может. Слабый стал за последние века.       — И что делать будем?       Кощей молчит, прикидывая что-то в уме, потом переводит взгляд на князя. В жёлтых очах мелькает что-то – не насмешка, нет. Расчёт. Холодный, военный расчёт.       — Я пойду прямо, в лоб, — сказывает. — На себя внимание возьму, всё основное войско. А ты зайди с той стороны, где телеги стоят. Как только я начну – жги. Телеги, припасы, сено, всё, что горит. Без припасов и без телег они уйдут сами, нечего им тут будет делать.       Василий кивает, обдумывая план.       — А ты как же? Один против двадцати?       — А я развлекусь, — Кощей усмехается криво, обнажив острый клык, и поднимается с колен, отряхивая налипшие листья и хвою. — Давно я людей не гонял по лесу.       На миг задерживает взгляд на князе, отчего последнему даже кажется, что хотят что-то сказать, но передумывают. Щёлкает зачем-то пальцами. Неприятный холодок пробегает от макушки до пят у Василия, отчего морщится, ежится.       — Ты чего учудил? — спрашивает искоса.       — Иди уже, — бросает нечистый коротко и шагает вперёд, выходя из кустов на открытое место, тут же ловя на себя первые взгляды людей.       Идёт Кощей медленно, с поднятой головой, и чёрный плащ тянется по траве широким крылом. Лес вокруг замирает, стихает, словно притаиваясь перед хищником в надежде, что тот пройдёт стороной. Даже птицы перестают кричать, а ветер прекращает лениво шелестеть листвой.       — Эй! — кричит мужик, первым обретя дар речи. — Ты кто такой будешь?!       Ответом ему тишина.       Лучники натягивают тетиву, прицеливаясь.       Старший из здешних – бородатый детина с топором наперевес – выходит вперёд, загораживая путь Кощею. Орёт, размахивая топором:       — Стой, тебе говорят, окаянный! Те вопрос задали, не слышал, чё ль?! Там стрелять будем.       Кощей всё же сбавляет темп и через два шага останавливается, совсем недалеко от этого мужика. Но не по указке местных, а потому что осмелились выступить против него.       — Лес рубите, — говорит тихо, что этот бородатый человек шаг навстречу сам делает, прислушиваясь. — Живое губите. Зверей пугаете. Землю раните.       — А тебе что за печаль? — человек сплёвывает под ноги, пытаясь казаться смелым, хотя руки потрухивают. — Лес ничей.       — Мой, — тут же говорит Кощей, вскидывая головой и доставая из ножен меч.       Он врезается в толпу мужиком, как острый серп в спелую пшеницу. Люди тут же бросились в рассыпную, крича, падая, но чёрный меч режет воздух быстро, жёстко и безжалостно. Кощей не убивает – калечит. Рубит топорища, сбивает с ног плашмя, режет сбрую на лошадях, разгоняя их взглядом в разные стороны, ломает кости в ногах ударами. Крики, мат, звон металла – всё мешается в один сплошной кошмар.       Василий меж тем, выждав этот самый момент и не увидев, чтобы кто-нибудь всматривался в деревья, бежит к телегам. Только во незадача: телега в нескольких широких шагах от кустов, где он притаивается, а если начнёт движение, то его светлые одежды будут видны на траве. «А вдруг заметят, а я не успею?», – со страхом думает, рассматривая людей поблизости.       Резво выдохнув, не смея более тянуть время своим человеческим страхом, князь выхватывает из-за пазухи огниво и подбегает, прячась чуть ли не под телегой. Хватает нескольких чирков, прежде чем сухая солома мигом занимается жадным пламенем. Телега вспыхивает, как свечка. Жал лижет небо и князя, отчего последний откатывает по траве в сторону и поднимает голову, наблюдая, как дым валит густыми клубами.       — Ах ты гад! — орёт кто-то сзади.       Василий резко оборачивает голову. На него бежит мужик с тяжёлой дубиной, злой, красный от натуги и с перекошенным ртом. За ним ещё двое, но уже с топорами. Сглотнув, он тут же поднимается на ноги и еле успевает вытащить из-за спины меч, ногой отбивая дубину, а вот топоры – клинком.       Утро всё же немного забрало сил, но это не мешает драться зло, вкладывая в каждый удар всю силу. Вспоминаются нравоучения бессмертного, который чудом звучат в голове в нужные моменты, спасая тем самым жизнь от топоров и дубины.       Где-то глубоко колотится одна мысль, словно назойливая мошкара: «Кощей там один против двух десятков, а я здесь с тремя справиться не могу». И эта мысль злит ещё сильнее, гонит вперёд, заставляет забыть об усталости.       Уронив одного, второго – оглушив рукоятью меча, а третьего – отбросив ногой, Василий позволяет себе оглянуться, вытирая пот под носом рукавом, из-за чего скидывает свой плащ с головы и видит странное зрелище. Мужики, с которыми только что дрался, пятятся раком – спиной вперёд, не в силах подняться на ноги, – и смотрят на него с таким ужасом, какого Василий в жизни не видал. Не просто со страхом, а с животным, диким, всепоглощающим ужасом, от которого люди теряют рассудок.       — А-а! — орёт один, тыча в Василия дрожащим пальцем. — Это… эт-то!..       — Бежим! — вопит другой, всё же вскакивая на подгибающиеся ноги. — Их может быть ещё больше!       И Василий, сглатывая, не понимает абсолютно ничего. Даже брови не сводятся к переносице, да вдох делается, когда уже сосуществовать иначе не получается.       Мужики бросают дубины, топоры, пилы – просто ломятся прочь, через кусты, поваленные стволы, овраги, лишь бы подальше, лишь бы спастись.       Всё же моргнув, князь трясёт головой и вспоминает, что хотел сделать. Смотрит на Кощея. Тот разбирается с последними, кто ещё держится на ногах. Мелькает чёрный плащ, сверкает меч. Звон стали, криков, и ещё двое мужиков падает на землю.       Убегающие вдруг видят Василия – фигуру на фоне горящих телег – и белеют, все как один.       — Двое! Двое бессмертных! Лешие, чтоб их!       — Бежим, мужики, покуда целы!       Побросав всё, люди бегут в лес. Последним удирает бородатый старший, что первым выступил перед Кощеем. Василий видит его и отчего-то не может взгляда отвести.       Мужик, добежав до спасительной чаши, вдруг резко оборачивается, поднимает лук с единственной целой после множества ног стрелой, натягивает тетиву. Прищурившись, не понимая, что тот хочет сделать, Василий вдруг запоздало осознаёт – целят в Кощея. Крутит головой и понимает, что прямо в спину. Не думая, не размышляя, не оценивая риск, князь срывается со своего места, меч бросая. Никогда так собственные ноги не было властны над временем. Когда же стрелу выпускают, он заслоняет траекторию своим телом.       Стрела входит в плечо со свистом с лицевой стороны. Боль вспыхивает, как ослепительная молния, пронзает всё тело, заставляя потерять равновесие, развернуться и упасть на колено.       — Ах ты тварь! — ревёт Василий не своим голосом, сжимая ноющее плечо перстами второй руки. Сжимая зубы, выдирает стрелу и поднимается на ноги.       Обернувшись, Кощей вмиг оказывается рядом, смотрит тяжёлым взглядом, в котором проскальзывает нечто новое, ранее незамечаемое Василием.       — Глупый, — говорит тихо, забирая стрелу и разворачиваясь лицом к убегающему меж деревьев мужику и кидает её в его сторону. И оружие послушно, минуя тоненькие берёзки да вековые сосны, попадает в чужую жирную шею, пронзая её насквозь, не давая даже вскрикнуть, умертвляя. — Совсем глупый человек…       Тишина. Мёртвая, звенящая тишина опускается на поляну.       Василий стоит, не в силах понять, кого назвали глупым. Кровь течёт сквозь пальцы, горячая, капает на траву. Кощей, убедившись, что попал в цель, обращает своё внимание вновь на молодца. Отведя его руку от раны, глядит в кровоточащее рваное отверстие.       — Сквозная, — умозаключает. — Кость не задела. Кровь не тёмная. Не помрёшь, княже.       — Уж спасибо, утешил, — хрипит Василий, хотя и держится уже из последних сил. — Чего это они?.. Удрали так резко. Сначала, вроде, держались, а потом как с цепи сорвались.       — Испугались, — отвечает, смотря непроницаемым взглядом.       — Чего испугались-то?       — Тебя.       — Меня? — недоверчиво переспрашивает князь. — Я ж для них свой, человек. Почему меня испугались-то?..       На это ему уже не отвечают. Только накидывают на свою и его макушки плащи.       — Да ну ответь! Это связано с тем, что меня холод одолел перед боем?       — Ничего особенного. Лесные духи иногда так делают. Чтобы чужие не трогали своих. Защита.       — Кого не трогали? Эй!       — Тебя, — снова повторяет Кощей, но без капли раздражения. — Лес теперь считает тебя своим.       Василий хочет переспросить, всё же добраться до чёткого ответа, но вдруг чувствует тот самый странный холодок, пробежавшийся по коже. Как тогда. Словно паутина на лицо прилетела. Он проводит рукой по щеке, по лбу, подбородку. Всё как и обычно, своё, родное.       — Кощей, — начинает с нажимом.       — Ты смертного на тот свет ещё раз сживёшь, — перебивает Костяной. — Леший ждёт. Идти можешь?       Василий кивает, стискивая зубы от боли. Плечо горит огнём, пульсирует, но терпеть можно, если ею шибко не дёргать.       — Но разговор у нас будет после серьёзный.       Кощей ничего не отвечает, направившись на край опушки.       Как только представляется случай, князь глядит в лужу на своё отражение. Вроде он, лицо обычное, своё, не изменённое. «Тогда чего эти мужики так перепугались?» – не унимается он.       Он не знает. Но Кощей явно сделал что-то – нутром чует, и от этого злость внутри закипает с новой силой, смешиваясь с болью и непонятно почему взявшимся чувством благодарности.              Леший оказывается за рощей, в глубокой низине, где старые замшелые ели растут так тесно, что даже солнечный свет, яркий и настойчивый, не может пробраться сквозь их густые тяжёлые лапы. Здесь царит вечный полумрак, пахнет прелью, грибами и ещё чем-то терпко лесным, что не поддаётся описанию. Главенствующий над лесом сидит на поваленном стволе, обхватив лохматую голову корявыми длиннющими руками, тихо завывает и в медленном ритме раскачивается вперёд-назад, словно оплакивает кого-то. Но стоит заприметить Кощея, как тут же дёргается всем телом, вскакивает и кланяется низко, еда ли не лбом касаясь сырого мха.       — Хозяин! Хозяин! Услышал, явился…       — Полно, — обрывает Кощей резко. — Людей я прогнал. Да ненадолго, чую. Рассказывай всё по порядку, без причитаний.       И Леший принялся сказывать, тараторя и захлёбываясь словами. Голос скрипучий, как несмазанные петли в старой избе, что Василий с трудом разбирает речь, улавливая лишь общий смысл. Как выясняется, лес рубят без жалости, без согласования с ним, Лешим, живность пугают, излавливают, костры жгут прямо на траве, молодую поросль топчут сапогами. И главное, самое страшное, – не в первый раз это. Третья группа людей за лето приходит. И ежели так продолжится и дальше, к осени от западной опушки ничего не останется, лишь голая мёртвая земля.       Кощей слушает молча, не перебивая. Лицо его остаётся непроницаемым.       Князь стоит в стороне, прислонившись здоровым плечом к шершавому стволу дерева. Костлявый ранее плеснул на рану какой-то жидкостью из маленькой склянки, отчего кожа принялась стягиваться, но боль никто не отменял. Хотя бы кровь не сочится. А ведь если бы не пригнулся, то стрела попала в его сердце. «Но куда тогда целился тот мужик, если у Кощея сердца, как такового, по легендам не наблюдается?..».       — Значит так, — сказывает теперича Кощей, когда Леший выговорился и затих, переводя дух, — тропы вокруг западной опушки запутай окончательно. Чтобы ни одна живая душа не нашла дороги, как только ступнёт на нашу траву. Вокруг всей границы – стену тумана поставь. Густого, непроглядного.       Леший тут же часто кивает.       — А ты, — продолжает, — пугалом станешь, покуда упрутся. На самой границе встанешь и будешь выть, ветки ломать, глазами сверкать. Волков не зови, а вот своих боровичков – можешь, пущай с деревьев пугают – подмога твоя.       — Сегодня, может, и уйдут, — подаёт голос Василий из своей темноты. — А завра воротятся. С топорами покрепче, с луками. Народ, быть может, и верит в приметы и такие предзнаменования, но они увидели нас, сразились, а потому знают, как мы действуем.       Кощей поворачивает голову в его сторону медленно, смотрит прямым взглядом.       — Ты предлагаешь что-то другое, княже?       — Я предлагаю не пугать их, как детей малых, а сделать так, чтобы им самим, они своими головами, поняли, что сюда возвращаться не хочется. Никогда, — отвечает Василий и отлипает от дерева, подходя ближе, попадая под редкий луч света. — У них там семьи, дети, жёны, старики. Если лес начнёт их самих гонять – каждый раз, когда они топор или пилу заносят, – они крепко подумают, стоит ли сюда переться.       Леший замирает, глядя на него своими круглыми, как две плошки, очами, в которых читается непонимание и лёгкий страх.       Кощей молчит. Смотрит на него долгим, изучающим взглядом, и расслабляет черты лица. Василий уже примерно понял, что такой тот либо насмехается так, либо ему скучно продолжать занятие – иногда бывало во время сражений на мечах, когда через недолгое время завершал бой и велел идти отдыхать.       — Дальше. Я слушаю.       — А что дальше? — князь пожимает плечами, но тут же морщится от пронзившей острой боли. — Ты же можешь многое. Сделай так, чтобы у любого человека, который с топором в этот лес сунется, этот самый топор из рук сам падал. Или чтоб дерево, в которое он топор или пилу вонзил, своей же веткой его по спине огребало. Не сильно, не до смерти, но больно, чтобы на всю жизнь запомнил этот урок. И детям сказывал.       — Думаешь, люди отучатся лес губить? — задаётся вопрос спустя некоторое время тишины.       — Думаю, что те, кто здесь рядом живёт, – да, отучатся. Им каждый день в лес ходить нужно, за дровами, за грибами. А те, кто издалека приезжают, – тем, конечно, всё равно. Их пугать надо жёстче, чтобы шкуру драли.       — Пугать жёстче, — вторит Кощей, смакуя слова. А после впервые осматривает князя с головы до ног и обратно, в не лишь глаза, что аж дух от этого захватывает, словно со спины за горло схватились. — Для смертного, очень интересные речи толкаешь, княже.       — Для смертного, — скрипит зубами вдруг Василий, почувствовав себя оскорблённым, — который с тобой третью драку пережил и стрелу грудью поймал… Не заслужил я хоть каплю уважения за это?       Кощей усмехается по-своему, от чего хватка теперь не только на шее чувствуется, а на всём теле.       — Заслужил. Молчи теперь.       И взаправду молчит, хоть и хочет огрызнуться. Отворачивается, уходя обратно и тяжело опускаясь на корень, спиной приваливаясь к ствол дерева.       Леший смотрит на них обоих, переводит взгляд с одного на другого, и совершенно ничего не понимает, что ему по итогу делать: Кощей дал указ, но и не против того, что сказал тот похожий на него смертный.       Дальше говорят лишь они с Кощеем. Коротко, сухо, без единого лишнего слова. Леший вставляет редкие реплики, когда спрашивают, но больше согласно кивает своей лохматой головой, запоминая.       Князь же не слушает. Сидит под деревом, запрокинув голову, и смотрит на белые проплешины меж кроны деревьев – облака, плывущие по небосводу. Живот тихо урчит, а значит – уже половина дня точно канула в забытие, а Солнце явно если и не перевалило полпути, то уже над самой макушкой.       «И чего я увязался?».       Вопрос этот вертится в голове уже давно, навязчивый, как больной зуб, но сегодня, после всего случившегося, встаёт особенно остро. Он предлагал Кощею, бессмертному чудовищу, как лучше и эффективнее людей из леса гнать. Своих же людей. Тех, кто если уж и не родня по крови, то соседи, знакомые. И предлагал не просто прогнать, а сделать им больно, чтобы запомнилось.       «С какой стати?».       Он переводит взгляд на Кощея. Тот стоит под слабым светом и говорит с Лешим о чём-то своём, лесном, неведомом. Чёрный плащ ниспадает с плеч, бледное лицо освещается неровно, жёлтые глаза горят ярче, кажется, самого Солнца. Чужой. Страшный. Древний. Враг, которому место в страшных сказках. А он сидит неподалёку и чувствует… что?       Не страх – он его уже давно не ощущается, с самой первой встречи, как только встретились взглядами. Не ненависть – что-то другое заставляет злиться и огрызаться, а она куда-то ушла, растворилась.       Что-то другое. Василий прислушивается к своим ощущениям. Что-то тёплое, тягучее и непонятное в самом центре груди. Что-то, чему он не знает названия и боится дать определение.       «Почему я вновь сюда езжу?».       Этот вопрос повисает в голове тяжёлым грузом, и ответа на него не находится. Совсем.       Да, дома, в Заречье, – тоска зелёная, бумаги, распоряжения, бояре с пустыми разговорами, смотрины невест, вечные «надо» и «должен». Всё правильно, всё по чину, как заведено. А на душе – пустота, хоть шаром покати.       Здесь – битва до седьмого пота, боль, злость. Кощей, который гоняет по двору, учит, а потом молча садится рядом, не говоря ни слова.       Василий морщится от этой мысли, как от маленького зелёного и незрелого яблока. Но это не тот ответ.       «Мы – враги. Должны быть ими. Так все говорят, так пугают детей с пелёнок».       Но Кощей не убил его ни разу, хотя мог и может даже сейчас. Даже не своей рукой, а просто взять и оставить здесь одного, вдали от коня. А он держал и разговаривал. Просто разговаривал. И потом. И сейчас. И всегда.       «Чего он от меня хочет?».       Василий поднимает очи на Кощея, стоящего к нему спиной. Проходит мгновение, и последний резко оборачивается, встретившись взглядом. Секунда, другая, третья… Василий пытается найти ответ, смотрит внимательно, отчего мерещится синее пламя. Кощей же видит. А после отворачивается первым, продолжая говорить с Лешим так, словно и не оборачивался.       И тогда Василий смотрит перед собой, вперёд, сквозь пространство и время. И понимает, что Кощей ничего и не хочет и никогда не хотел.       «А мне?».       Василий закрывает глаза, прислоняясь затылком к шершавому стволу. В голове шумит то ли от дикой усталости, накопившейся за прошлые дни, прошедшую ночь в пути и уже произошедшие события, то ли от потери крови, то ли от всего сразу, навалившегося тяжёлым грузом.       Персты запускаются во всё ещё влажные волосы.       «Мне не всё равно», – умозаключается в голове, хотя и не понятно, что именно не всё равно.       Он вспоминает, как мужики сегодня шарахались от него в стороны с неизведанным ужасом, как орали истошно, как бежали, ломая кусты и не разбирая дороги. И это всё из-за Кощея. По словам, чтобы лесные духи приняли за своего.       За своего.       «Я ему не свой. Я – человек. Князь. Враг по определению. А езжу к нему, как умалишённый».       Василий усмехается в темноту горько, невесело.       «Почему?».       Потому что нужно было для дела, для боя. Чтобы люди не удивлялись, почему князь из Заречья с бессмертным чудовищем заодно.       «Или не только?..».       Видя, что разговор у нечистых не желает заканчиваться, Василий кутается в свой плащ, садится на корне боком к стволу и прикрывает глаза. Отгоняет назойливые непонятные мысли, не понимая, что на него нашло – давно не было такого события, которое зацепило бы мысли и самопознание.       Не его это дело – думать о чувствах бессмертных.       «Спать тянет…».       Он закрывает глаза, проваливаясь в тяжёлую, но такую нужную дремоту. Крупицей сознания ещё слышит, как Леший и Кощей всё говорят о тропах, туманах, пугалах на столетие вперёд, словно специально повторяют одно и то же, чтобы… Василий не может думать над этим «чтобы что», слыша голоса глухо, будто из-под толщи воды. А потом и вовсе ничего не слышит – только тьма и тишина.              Очухивается князь от того, что кто-то настойчиво трясёт за плечо.       — Хватит дрыхнуть как сурок, княже.       Веки с трудом разлипаются. Перед взором предстаёт лохматый, страшный, со своими, как оказалось, вечно круглыми очищами склонившийся над ним Леший.       — Вставай, — скрипит уже он. — Лес пищу над даёт, трапезовать будем в сей час.       Словно дерево, Василий присаживается ровно, разминается. Тело ломит чуть ли не с макушки до пят. Кощей стоит в стороне, прислоняясь к дереву, и смотрит вверх.       — Сколько я спал?.. — говорит князь не своим голосом, грубым таким, хриплым.       — Много спишь, — отвечает Кощей. — Для раненого – смерти подобно.       Леший, суетясь, разливает по деревянным мискам что-то дымящееся, пахнущее лесными травами и грибами, отчего рот мгновенно заполняется слюной.       Они сидят каждый в своём углу, и двое из них молча едят. Говорить не хотелось совершенно.       Василий посматривал на Кощея через неровное пламя костра – туда Костлявый переместился чуть погодя от начала трапезы, подобрав под себя ноги по-восточному, смотря в алый огонь. В жёлтых очах отражались пляшущиеся язычки пламени, делая своего обладателя ещё более чужим, страшным, нечеловеческим.       — Благодарю, — говорит вдруг князь, не отводя взгляда.       Кощей переводит взгляд медленно, но целеустремлённо, словно знает, что к нему обращаются. И от этого контакта глаз в нутре грудной всё заходится иглами, волоски на шее выпрямляются.       Кажется, что смотрят они друг в друга, Кощей просто, а Василий – твёрдо и уверенно, уже чуть дольше, чем вечность.       — Неожиданно от тебя, — без расспросов, чем обескураживает, заговаривает Костлявый и, кажется, позволяет себе сгорбиться, наклоняясь вперёд. У князя дыхание перехватывает, и он давится воздухом.       — Я много чем неожиданный, — язвит сквозь кашель, без злости. — Привыкай.       Кощей чуток, с ноготь, склоняет голову на бок, смотрит ещё немного, прежде чем опускает взгляд в пламя.       Сидят они так долго, до самой ночи, наступившей в низине раньше. Василий, думающий над тем, что тревожило ранее, вновь провалился в дремоту, но уже не на корне – Леший, не получив возражений, приказал местным деревьям согнуться, подхватить утомлённого князя и укрыть своей кроной.       Будит в этот раз поцелуй с землёй матушкой. Кряхтя от боли в теле и носу, Василий зло на Кощея, который даже не потрудился руку спрятать, а значит, он – вина падения.       — Ну и зачем? — рычит гуднося, поднимаясь на ноги. Устремляется к этому нечистому, разминая кулаки.       — Вторая группа уже близко, — скучающе вещает Кощей и крутит кистью в воздухе.       Василия тут же разворачивает вокруг своей оси. Не понимая, что произошло, он еле удерживается на ногах от толчка в спину, совершая несколько быстрых шагов в направлении, откуда пришёл. Возражает вслух, да что толку – Кощей, стоит к нему приблизиться даже ближе прежнему, повторяет своё колдовство, только теперь тут же чем-то толкает в спину – князь падает на колени, выставляя руки перед собой.       — Долго будешь дурака валять? — спрашивают сверху. Чёрная тень присаживается тут же напротив, смотря своими ярко горящими в темноте жёлтыми очами.       — Я тебе руки переломаю, — рычит зло Василий в ответ, набрасываясь на Кощея, но угождая лицом в мокрый мох, ещё и плечо пронзает боль.       — Не туда сила, — звучит напоследок на ухо. Кощей же стоит вновь поодаль.       Отплёвываясь от холодной влаги, поднимаясь, князь всё же сдаётся – успеет ещё, а сейчас – совершенно не выигрышные условия.       — Долго ещё? Сидеть вот так.       — Скоро, — отвечает Кощея. И голос его звучит глухо, отстранённо. — Леший сделал своё дело, туман напустил, но надолго его не хватит – люди с факелами идут.       — Сколько их? — спрашивает, осматривая бегло низину и не замечая Лешего.       — Человек десять, может больше. С топорами, пилами. Идут от западного тракта, напрямую через бурелом.       — И каков план?       — Гнать, — в очах напротив мелькает что-то хищное, опасное. — Только теперь не мы в первом ряду, а лес. Мы с тобой – помогаем, когда требуется.       Василий молча кивает, раздумывать пытается, да только всё бестолку – перед глазами влажный мох, а в голове – перекати-поле.       — Боишься, княже?       — Чего мне бояться. Давай, веди уже.       «И вновь этот взгляд», – вздыхает Василий.              Спустя долгое время ходьбы кругами нос встречает запах гари, куда сильнее прошлой. Следом слух ловит хруст ветвей с разных стороны и грубые голоса. Притаившись в кустах, Василий ждёт, всматривается в темноту. Замечает первый огонёк факела, а следом – ещё один, и ещё. Пытается подсчитать, но они то меняются местами, то пропадают и возникают где-то ещё.       А когда люди оказываются неподалёку, что речь становится разборчивой, Василий видит, как они не просто рубят лес – жгут со свериной жестокостью молодую поросль, кусты, старые трухлявые пни. Идут словно саранча, чума, оставляя за собой чёрную обугленную мёртвую землю, на которой ещё долго ничего не вырастет.       Василий, уйдя в свою злость, свои думы, чуть ли не теряет Кощея, который решает уйти. Приходится как можно скорее направиться следом. И в этот раз он минует почти все сухие ветви, не цепляется за корни.       Леший встречает их внезапно, пугая князя, – вырос из-за дерева приведением, покрытый весь мхом, с горящими зелёным огнём и не моргающими очами.       — Сюда идут, — скрипит. И отчего-то от этого голоса сердце у Василия сжимается – чудится тоска и обречённость. — Туман от огня не держится, рассеивается. Не справляюсь я, хозяин…       — Дальше я сам.       Кощей пробирается дальше, уходя в бок. Василий, не зная, что сделать, осматривая Лешего, всё же идёт следом. Кощей выходит на поляну, встаёт гордой статуей, плащ его колыхается за спиной.       Люди его видят не сразу – туман скрадывает очертания. Но стоит заметить, замирают все разом, словно по команде.       — Э… это кто там?! — доносится испуганный голос из толпы.       — Лесной дух, — отвечает другой, но уже твёрдо. — Не подходи к нему, дурень, убьёт.       Василий, наблюдающий за всей картиной из-за дерева, что на границе поляны, не придумывает ничего лучше, чем опуститься на четвереньки и, держа спину ровнее, дабы меч, хоть и есть заклёпка, не выскочил из ножен, направляется немного боком, как оборотень, к Кощею. Последний словно какой-то странный звук издаёт, но стоит Василию приблизиться, как ему ничего не вещают.       — Двое! — вопит первый голос. — Их тут двое!       — А ну цыц, итить твою налево! — рявкает третий голос, видимо, старший в этой группе. — Чего встали, как бараны? Топоры в руки и пошли! Нас боле, мы их завалим.       — Встань уже, — с лёгким вздохом говорит Кощей. Василий соглашается, заодно вытаскивает меч из-за спины.       — Ну, — шумно и резко выдыхает князь, — Кто поляжет, пущай Перун в жертвы себе заберёт.       Начался очередной бой. Группа разделилась, и явное множество людей направлено на Кощея, и они совершенно не собираются уходить просто так. Приходится отступать в лес. Леший выполняет своё дело – хлещет по лицам, корнями цепляет чужие ноги.       Кощей работает своим мечом идеально и отлажено, холодно и точно, без единого лишнего движения, уклоняясь от грубых замахов. Каждый его взмах – поверженный враг. Каждый выпад – ещё один, кто больше не встанет. Василий прикрывает его спину, отбивает тех, кто пытается зайти сбоку, с тыла. Дышит тяжело, хрипло, но держится.       Крики режут уши. Ветки трещат то тут, то там. Запах пота и гари смешивается с запахом сырой земли, перебивая яркий аромат железа, витающий в воздухе.       Кощей отбрасывает очередного мужика ударом ноги, а у Василия возникает чёткое желание посмотреть налево. Пара людей бежит с топорами. Стиснув зубы, князь налетает на них в ответ, отводя от Кощея. Меч в руках уже ходит ходуном, но персты держат, не отпускают.       Бой длится долго, что на горизонте начинает розоветь.       Когда последний из пришедших, кто может ещё стоять на своих двоих, скрывается в лесу, подвывая от ужаса и бранясь всем, на чём свет стоит, Василий бегло осматривается, вслушиваясь в округу, не замечая, что сам Кощей меч свой от крови спокойно чистит. Убедившись, что чужих нет, а посторонних звуков более не возникает, он выдыхает и чуть ли не падает – сил не осталось ни капли.       — Наконец… — говорит, опираясь на меч, как на спасительную палку. — Вроде, все… убрались.       Тишина в ответ. Мёртвая, звенящая, в которой слышится лишь его тяжёлое дыхание.       Обернувшись назад, на бессмертного, чтобы сказать что-то, пошутить быть может или просто посмотреть в чёрные очи, Василий замирает, дыхание спирает. Кощей стоит на коленях. Меч его воткнут в землю, руки держатся за рукоять такой хваткой, что и без того бледная тонкая кожа на концах перстов сталась ещё белее. Голова с растрёпанными смольными волосами, выбившихся из хвоста, опущена почти касается груди. А чёрный плащ, лежащий на траве вокруг, создаёт вид подбитой птицы с переломанными крыльями.       — Кощей? — Василий шагает к нему, забыв про собственную усталость, про боль в ранах от топоров, списывая то, что спотыкается, на торчащие корни, которые на самом деле не торчат. — Ты чего?..       В ответ ему как всегда молчат. Но только в этот раз молчание затягивается, и тело не шевелится.       Подбежав, князь опускается рядом на колено и склоняется, заглядывая в чужое лицо, бледное, но меж тем спокойное, с закрытыми очами.       — Эй, очнись! Ты чего выдумал?!       — Не трогай его, Князь, — раздаётся скрипучий голос откуда-то сбоку.       Из-за дерева, тяжело опираясь на свои передние конечности, выступает вперевалку Леший. Подходит, оглядывает своего хозяина, покачивает лохматой головой.       — Истощился, — продолжает, но с таким тоном, словно говорит нечто обыденное. — Сил много потратил. Людей гонял. Сил мне давал, чтобы туман держать, тропы путать да лес заслонять… Давно он так много не работал. Уж две сотни лет кануло в небытие…       — Он что?.. — Василий не верит своим ушам, вновь смотря на Кощея, осматривая его всего. — Он же бессмертный! Как он может… выдохнуться?       — Это-то да-а. Но сила в нём не бескрайняя. Её тоже надобноть тратить с умом. А он сегодня за троих работал: за себя, за меня, за лес сразу. Вот и… — Леший разводит корявой рукой в сторону. — Истощился почти весь.       — Что делать? — спрашивает по делу князь, прочистив горло и отбросив все переживания, не замечая, что внутрь от услышанного всё перевернулось. — Как ему помочь?       — Домой вези. До замка. Там отоспится, в темноте. Силы сами восстановятся. Ему время нужно. Ядвига уж поможет, я ей весточку отправлю с синицей.       Прислонив персты к устам, Леший свистит, словно самый сильный ветер со своим братом близнецом обрушился на этот лес. На зов этакий прискакивают два коня. Один подбегает сломя голову к своему хозяину, тычась мордой, а второй же – подходит спокойно, останавливается рядом.       Леший подходит к чёрному жеребцу, что нервно прядет ушами, кладёт конечность ему на грибу, поглаживая, и склоняется, дабы зашептать что-то своё на непонятном языке. Конь всхрапывает, косит красными очами, но слушает.       — Довезёт, — вещает Леший, оборачиваясь к Василию. — Ты с ним рядом поезжай, присмотри, чтоб не упал.       Василий то и сам понимает, губы поджимает, но всё-таки не решает ничего сказать. Поднимается на ноги. Только хочет кощей поднять, но Леший молча сам обхватывает Кощея своей пятернёй, как куклу тряпичную, и укладывает на коня. Василий сам запрыгивает в своё седло, а поводья чёрного жеребца берёт в руку. Только решает сунуть чужой меч взамен своего в ножны, как тот исправляется в дымке под ржание чужого коня.       — Береги его, Князь. Тебя я вижу впервые, но хозяин рядом с тобой якшается, похож ты на него, а посему и я к тебе враждебно не отношусь.       — Благодарю за всё, — князь склоняет голову, приложив держащую поводья руку к груди, а после трогается в путь.              Едут они медленно, осторожно переступая через корни и бурелом. Лес расступается, во мху утопая ветви и корни, а за спинами смыкается плотной стеной.       Василий то и дело оглядывается на Кощея, проверяет – не начал ли скатываться со седла, не открыл ли глаза. Поводья держит крепко, не отпускает. А сам всё пытается понять, размышляя, вспоминая, отчего так вцепился крепко.       К полудню, когда Солнцу совсем немного осталось до середины своего пути на небосводе, они добираются до замка. Ворота открываются сами, без единого звука. Мыши высыпают во двор, суетятся, пищат тревожно, видя своего хозяина в таком расположении духа. Их писк разносится по всему замку, будя тени, хоть Василий и шикает на них, прося угомониться.       Из тени колонны, которую видно через открывшиеся двери замка, выходит Яга. Видя Кощея в седле, присвистывает лихо, удивлённо.       — Ого каков, — говорит, подходя ближе. — Давно я его таким не видывала. Чавой стряслось?       — Людей гоняли, — коротко отвечает Василий, спешиваясь. Да только ноги подкашиваются, усталость, стоило выполнить важное дело, накрывает с утроенной силой, что приходится держаться за коня. — Он много сил потратил, истощился.       Яга подходит ближе, глядит на Кощея внимательно. Трогает лоб, заглядывает в очи, приподнимая каждое веко поочерёдно, прислушивается чего-то.       — Истощение, — кивает утвердительно. — Глубоко его тронула эта заварушка, н-да… Дня на три провалится, а то и на все пять. Силы не сразу восстанавливаются, покой нужен и темнота.       Яга тут же переводит грозный взгляд на мышей, резво кивает в сторону Костлявого, и те, повинуясь, тут же взлетают, цепляются лапками за чужую одежду, стягивают с коня и уносят осторожно в замок. Часть мышей летит следом за чёрным жеребцом, который за ненадобностью направился в своё стойло.       — В опочивальню его, — кричит вслед мышатам Ядвига. — На постель. И тихо там. Чтобы ни звука, ни шороха! Силушку любым действием можно поранить, а то я вас ух!       А после она поворачивается к человеку, на груди руки складывает, смотря этак деловито.       — А ты, князька, уходи пока.       — Что? — не понимает Василий, смотря вслед Кощею, которого уже давно унесли. — Куда «уходи»?       — Ох, касатик, — вздыхает она устало. — Уходи, говорю. Из замка уходи. Он проспит не один день. Ему сейчас никто не нужен рядом. Только тишина, темнота и покой. Слышь чавой говариваю? Я за ним присмотрю, трав дам, если надобно будет. А ты иди отсель.       Василий хочет возразить, да ведьма руку поднимает, яркий глаз закрывает, лишь белым смотрит.       — Не спорь со мной, — голос её грубее делается, а ещё отчего-то ветер поднимается, зябко становится. — Я кому говорю, а? Придёт в себя – я, так уж и быть, мышь тебе пошлю. С обгрызенным ухом, ты её уже видывал, я знаю. Она тебя найдёт, где бы ты ни был, хоть даже у самого Светогора запазухой. Перунов день уж завтра, едь к своим.       Василий губы поджимает, сдерживаясь, ведь где видано князю слушаться. Смотрит на замок, на тёмные окна, да в груди пусто, тревожно.       — Три дня? — тихо спрашивает.       — Иль поболе. Как сила решит, так и будет.       Кивнув, принимая, наконец, сказанное, Василий вскакивает в седло.       — Я буду ждать, — говорит твёрдо. — Передай ему, когда очнётся.       Яга же лишь усмехается и уходит. А Василий трогает коня и выезжает за ворота.       — Будешь, князёк, будешь, — шепчет себе под нос Яга, ступая по замку. — Я то чую, я то ведаю.              Копыта отбивают пыль дорог уже под светом Луны и множества точек-звёзд. Щеколда стойла закрывается с трудом под тихое уставшее ржание коня.       Василий не глядя гладит своего друга по гриве, даёт моченое яблоко и уходит, закрывая конюшню. Он сам не может грамотно оценить своё состояние, да даже не задумывается об этом, потому как всё, что он видит перед взором, – чёрные стены замка, бледнее обычного лицо Кощея, факела, что с напастью своего хозяина горят тускло и слабо.       — Сын, — настойчиво выдёргивает грубый голос отца. Василий вяло поднимает голову, не сразу различая в пространстве перед собой фигуру родителя – списывает это на усталость.       — Добрый вечер, батюшка, — отвечает он глухо, тихо.       — Добрый, да не больно, — уже спокойнее говорит Борислав, вглядываясь в лицо Василия. — Ты чего глаза прячешь?       Они входят в дом. Василия чуть с ног не сбивают слуги, бегая с кухни, дабы накрыть на стол.       — Сын мой. Поведай мне, куда ты в последнее время уходишь? Коня, смотрю, день нет, второй нет, третий. Тебя и самого не видать.       Василий, стоя у окна, понуро головой матает, губы поджимает, да за забор косится взглядом.       Отец ждёт мгновение, другое. Спустя десятое или двадцатое вздыхает шумно, ладонь на плечо младшого укладывает.       — Сын, — начинает, да замолкает, ожидая, пока кухарка мимо пройдёт. — Время нынче смутное начинается. Лес прошлым днём кто-то жёг, слухи недобрые доходили, а с утра и вовсе приближённые деревни в смоге дыма стояли, шо и тут видать… Силком тебя туда тянет?       Василий дёргается от последнего, на отца взгляд испуганный направляет, но быстро берёт себя в руки, смекая, что не знают о его похождениях – уж больно у батюшки очи волнуются.       — Тянет, — отвечает на выдохе. — Сам не ведаю отчего…       Борислав смотрит внимательно, вглядывается во все черт сына, да сам понимает, что не умеет так смотреть, как их матушка ныне покойная, не может прочитать, как книгу, своего дитя. А потому решает перевести разговор в другое русло, приглашая сына за стол.       — Завтра день Перунов, — говорит.       — Помню, батюшка.       — Завтра с самого утра начнётся. Очи твои, как у зверя раненого. Подкрепись да отдыхать иди.       Василий лишь кивает, уже не в силах чего-либо сказывать. Безвольным мешком пшена садится за стол, отламывает горбушку хлеба и принимается жевать. Безвкусна ему еда, хотя и знает, какую наваристую похлёбку из костей и овощей может сварить их кухарка.       «Так вот, что ты чувствуешь», – проносится в его голове, когда в рот погружается очередная ложка.       Борислав, пожелав спокойной ночи, отправляется в свою одрину.       Василий же ещё долго сидит за пустым столом, покуда голова о деревянную поверхность не ударяется.              Утро выдаётся ямным, жарким. Чистое небо сияет над Заречьем. На капище уже все почти собрались. Мужчины да женщины – от мала до велика – в чистых белых рубахах да при оружии. У кого-то меч, у кого-то топор, а кто-то и просто ножом за поясом обошёлся, ибо велит обычай, чтоб в Перунов день никто из воинов без оружия не ходил.       Василий же, глаза продрав всего нечего назад, в попытках убрать лишнюю припухлость после сна, надевает на себя кафтан. Да только няня ругается, заставляет снять и надеть рубаху. Поверх – ножны с мечом через плечо. Отец глядит и одобрительно кивает.       На капище пылает кострище.       Волхв – сухой старик с длинной седой бородой – стоит у алтаря, воздев руки к небу. Рядом – рядами воины укладывают щиты.       — Воины! — глас его разносится над поляной с хрипотцой, свойственной долгожителям, почитаемым и мудрейшим. — С днё Перуна Громовержца, его светлого Лика!       — Гой! — отвечают названные хором. Василий в их числе, пока Батюшка восседает на лавке средь стариков и детей, не участвуя из-за слабого колена. Но в этом могучем «гой» его голос звучит глуше, чем прежде, будто часть его осталась там, в Чёрном замке.       Начинается торжественное шествие. Воины ходят по кругу, медленно, величаво, напевая древние слова, чувствуя, как земля под ногами гудит в такт. Песня тяжёлая, поднимающаяся из самых недр, рождающая в груди звериную, первобытную силу. И то этого хора, от ритма, от сплочённости единством каждый участвующий чувствует себя не кем-то определённым, а общим, воином, у которого одна цель – победа.       — Да восславится Перун! — вещает волхв.       — Да восславится Перун! — вторят люди.       Следом игры измерения силы. Каждый участвовал сам по себе, а уже после – друг с другом на выбывание. Все сражались в полную силу, но с одним правилом: не ранить.       Забывшись ранее, Василий вдруг ощущает все прошедшие события с удвоенной силой, что грудь сдавливает, а дышать не получается.       «Бей», – требует сам у себя, смотря, как крепкий мужик с мечом, шире собственного, медленно наступает на него. «Ну бей уже!», – пробует ещё раз, но получается лишь встать в стойку и схватить двумя руками меч.       «Бей», – выдыхается будто на ухо. И от этого словно разряд молнии проходится по всему телу.       Солнце ослепляет глаза. Миг, и тело тут же делает выпад, защищая от удара.       Шаг, выпад, ещё один. Замах. Василий берёт верх, применяя знания кощеевские на уровне тела, перестав о чём-либо думать – только действует. И впервые он понимает смысл сказанных слов «грубый», видя пример перед собой.       А потом началось освящение оружия. Василий кладёт свой меч на щит, вставая рядом. Волхв обходит ряды, окропляет все клинки наговоренной водой, взятой из трёх ручьёв, шепчет заговоры. Следом проходит подручный, окуривая дымом – аромат полыни и можжевельника приятно ласкает нос.       Василий, жадно втягивая нос после игрищ, смотрит на свой меч – тот самый, с которым он дрался с Кощеем, с которым спасал Марену, который однажды был воткнут меж камней чёрных стен, ограждающих собой замок от внешнего мира, когда Кощей метнул его, проверяя, насколько князь быстр. И меж тем меч прост, без изысков, но в лезвии, в холодном блеске, вдруг чудится нечто живое.       Душу схватывает – нутро сжимается, но не больно, а словно прижали к своей груди спиной, скрестив руки спереди. И в голове проносится невообразимая, но имеющая место быть мысль – меч не просто выкованный кусок железа, а свидетель.       Рёв быка привлекает внимание, когда тот оказывается рядом. Щурясь от закатного солнца, Василий поднимает взгляд и замирает. Крепкие молодцы ведут чёрного быка, и так, и этак вырывающегося из крепкого окольцованного куска железа вокруг шеи, в который вкручены добротные длинные бруски, за которые и ведут. И в миг, когда бык тянет головой от его стороны, князь видит светящиеся жёлтые глаза. Это длилось всего мгновение из-за света Солнца, всего лишь показалось, но от этого «показалось» сердце пропускает удар, отчего на мгновение словно становится ни жив ни мёртв.       Волхв отдаёт кинжал выдвинутому всем народом сыну нынешнего князя – Василию Бориславичу. Приняв и развернув орудие лезвием вниз, он смотрит на быка. Глубоко и медленно выдыхая, переставая слышать все шумы, что остались лишь ритмичные удары ладоней по бубнам, Василий смотрит на быка. Быка, а не того, кого он напомнил. Один чёткий удар в бок и ещё один резвый поперёк шеи.       Кровь хлыщет в подставленную чащу.       — Омой, Перун, оружие наше, чтобы несло оно победу, чтобы тьму разило, свету дорогу давало!       Волхв начинает обходить всех и лишь в последнюю очередь подходит к Василию, дабы макнуть перст в чашу, провести красную полосу на его лбу. Кровь горяча, разит железом, но не тем, как было давеча в лесу, а иначе, жизнью.       — Воин, — говорит волхв просто, глядя прямо в очи напротив, — ты кого страшишься? Врага видимого иль невидимого? Тьмы снаружи аль внутри?       Василий вздрагивает, но сам всматривается в старика, стиснуть зубы. Рот открывает, но слов не находится. В ответ ему усмехаются, в бороду, по-доброму. Следом за волхвом подходит подручный, который повязывает на голове красную повязку – цвета бурой крови, жертвы, жизни.       Взгляд двух васильков осматривает всех участвующих в пиршестве. На душе от общего духа теплеет. Ещё и батюшка сдержанно улыбается, посматривая на веселящуюся и дурачащуюся ребятню подле него. И вновь ощущается это позабытое за мыслями, укладом жизни и привычкой единство народа, вера.       Следом начинается обрядовый бой.       Двое крепких мужчин встают друг напротив друга. Один изображает Перуна – в белом плаще да с булавой в руке. Другой – Велеса: звериный облик с рогатой маской на лице. Они кружат, выкрикивая славления, нападают и защищаются.       — Перун побеждает! — кричат одни воины.       — Слава Велесу, не сдаётся! — кричат другие.       Василий смотрит бой и вновь не видит ничего перед собой. Он видит другое: две тени, скрещённые мечи, жёлтые глаза одного, алые от напряжения щёки другого, того, кто сражается не на жизнь, а на смерть – понарошку, конечно.       «Перун побеждает Велеса», – повторяет он про себя.       Велес – божество нижнего мира, покровитель скота и богатства, завидующий небесным стадам Перуна. Согласно сказаниям, он обернулся огромным змеем, согнал стада Перуна с небес и спрятал их в подземных пещерах. Из-за этого прекратились благодатные дожди, иссохла Мать-Сыра-Земля, а люди опечалились. Узнав о похищении, Перун разгневался. Он отправился к пещерам Велеса и вызвал его на бой. Велес пытался спрятаться, оборачиваясь разными существами – человеком, коровой, конём, – но Перун всегда узнавал его по золотой отметине, которая указывала на его божественное происхождение. В конце концов, Велес уполз в пруд и зарылся в тину. Перун понял, что не посмеет Велес высунуться из воды, и вернулся в пещеры, чтобы выпустить небесных коров. После этого полился благодатный дождь, который длился двое суток.       Велес напоминает Кощея, который похищает невест, но это если приглядеться.       Бой, как и всегда, кончается победой Перуна, и Василий невольно выдыхает. Да только не разбирает, с облегчением или с горечью.       Ладью с дарами ставят на краду – высокий костёр, сложенный из брёвен. Волхв, раздевшись донага, несмотря на седины и морщины, подходит к нему, держа в руке факел с огнём, и поджигает.       — Прими, Перун, нашу жертву! Примите, предки, нашу память! Услышьте, павшие воины, славящих вас!       Пламя взметается. Жар опаляет лицо, и Василий делает шаг навстречу, туда, ближе к огню. Думает, что вот так, наверное, и душа горит, когда привязана к телу, а тело – к земле, и не гаснет.       «Кощей говорил, что не живёт, существует. А что, если существование – это когда душа не горит, а просто мерцает, как уголь в пепле? Остывает. Ждёт… И только кто-то один может подуть, чтобы разгорелась снова», – раздумывает, медленно, осторожно, вдыхая жар.       Все пока отдыхают, поедают мясо быка, разговаривают.       Василий смотрит на всех, но устремляет взгляд туда, где в мире Нави сейчас отдыхает Кощей.       — Отличный бой у тебя был, — хвалит Борислав, подходя к своему сыну. — У кого научился такой технике? Не припоминаю местных воевод, чтобы так двигались в бою.       — Да я… сам. Посмотрел за животными, за действиями девиц-воительниц, так и надумал, что не хватает мне лёгкости, грубый удар делаю, вот и учился, — ладно сказывает, не боясь, что его выдумка будет замечена – уши и без того красные.       — Хвалю, сын, хвалю. Рад, что ум есть.       — Да ну бать.       — Не перечь, — мягко осаждает князь. — Раз говорю, что так есть, то так и есть. Я поболе твоего вижу.              Тризна – обрядовые бои прямо на пепле от костры, который ещё дымится. Своеобразная могила. Василий в этом не участвует – смотрит, как молодые парни скрещивают мечи, бьются на кулаках, меряются силой. Настоящие бои с кровью, ссадинами, ломая рёбра.       — За славян! — кричат они.       — За землю! — отвечат другие.       Василий вспоминает, как они с Кощеем дрались. Тоже до усталости, до хрипоты. Он насильно разжимает кулаки.       Бои длятся недолго – все уже выдохлись, а под конец и вовсе стали дурачиться. А значит, что пора переходить к следующему этапу – страва.       Длинные столы, покрытые льняными скатертями, накрываются так, что начинают ломиться от яств. Говядина, дичь, курятина, каши – гречневая, пшённая, овсяная. Мёд в больших братинах, красное вино, квас и медовуха. Борислав сидит во главе, Василий – справа. Едят все молча, слушая, как старики поминают павших воинов.       — Вечная им память.       — Вечная…       Василий слушает имена и не знает их, но чувствует, что они здесь, рядом: за столом, в огне, в земле, которая приняла их кости.       «А куда идёт мертвец, когда он не жил, а существовал? – спрашивает он сам себя. — И куда идёт бессмертный, который ни разу не умирал?».       Ответа не следует. Да и спросить не у кого. Лишь гулко стучит в груди.                            Взятие «городка» – любимое развлечение. Все делятся на две толпы, строят из брёвен временную крепость и штурмуют её под крики, смех, всеобщее улюлюканье. Василий попадает в нападающих. Машет выструганным из дерева мечом, кричит ребёнком, лезет на стены, падает, встаёт и снова лезет. В какой-то момент ловит себя на мысли, что улыбается. Впервые за много дней. И улыбается по-настоящему, без тоски, без надрыва. Потому что когда вокруг тебя мужики и женщины, которые жмут плечом к плечу, которые матерятся, хохочут и не задают лишних вопросов – легко забыться.       — Взяли! — кричат нападающие.       — Сдаёмся, сдаёмся, — отвечают защитники.       Василий отряхивается, оглядывается. Батюшка стоит в стороне, подбоченившись, ухмыляется в усы.       Он стоит, залитый потом, с разбитым локтем, с осунувшимся, но живым лицом, и чувствует, что боль ушла. Не совсем, но отступила, оставив место чему-то другому, спокойному, тёплому.       Вечером, когда ночь только начинает ходить в свои права, зажигают новые костры. Волхвы советуют воинам провести эту ночь с женщиной. «Плох тот воин, который одерживал победы только над врагом», — говорят они. Василий подумает к чему-то о Кощее, усмехается.       — Не с кем мне, — говорит он тихо.       И уходит в свои в сторону. Писать письмо, которое никогда не отправит, в котором расскажет, как пахнет жертвенный дым, как бьются на мечах на тризне, как жарко в бою и как холодно на душе.       Лучина догорает до половины, когда Василий отодвигает пергамент.       Лист сгорает в пламени.       Глубокой ночью, когда все уже давно разошлись, Василий сидит на крыльце княжеского терема, смотрит на догорающие костры и думает о том, что, может, завтра Яга пришлёт мышь. А может, через три дня. Или через неделю. Но он дождётся.              Три недели.       Василий считает дни. Каждое утро просыпается и с каждым утром всё думает тревожнее: «сегодня?». И каждый вечер засыпает с более тревожной и волнующей до грудины души, делающей его уже всего словно на иголках, мыслью: «завтра».       Дома всё идёт своим чередом, обычной чередой. Бумаги, указы, бояре с пустыми разговорами, встречи с соседями. Смотрины невест возобновились с новой силой: девицы строят свои очи, улыбаются, краснеют на зло уже чуть ли не на крыльце его дома. Василий на такое каждый раз выдавливает улыбку, кивает, поддакивает, а сам обходит их и уходит по делам.       На исходе третьей недели он ведёт важные переговоры с соседним князем. Дело серьёзное – границы уточняют, торг обсуждают, союзы планируют. В горнице на этот раз поболе обычного людей, и все говорят громко, спорят.       Василий слушает все речи вполуха, когда вдруг краем глаза замечает движение за окном – что-то мелькает, маленькое, серое.       Голоса сама поворачивается, а очи выцепливают на подоконнике, за окном, мышь. Ту самую, с обгрызенным ухом, которую Яга обещала прислать. Сидит и смотрит на него красными глазками в упор, не мигая.       Василий замирает, не веря сам себе, боится сам моргнуть, дабы не спугнуть этот сладостный морок. А тем временем человек десять смотрят на него в ожидании ответа на какой-то вопрос.       Мышь же шевелит длинными усами, раскрывает пасть, собираясь пискнуть.       — Тихо, — шепчет Василий одними губами, прикладывая палец к губам.       И мышь послушно закрыет пасть, склоняет голову набок, ожидая.       — Василий свет-князь, — доноссится до него голос соседа. — Ты чего там увидал-то? Задумался? Мы ждём ответа.       — Да так, — Василий улыбается самой обаятельной улыбкой, на какую только способен, и поднимается из-за стола. — Птица за окном пролетела. Вы простите меня, я на минуточку отлучусь, дело важное.       И игнорируя все возгласы, да даже батюшкину попутку схватить за локоть, он выходит в соседнюю одрину, плотно прикрывая за собой тяжёлую дверь. Мышь уже там – перелетела через окно – и сидит на столе, на важных бумагах, смотрит выжидающе.       — Ну? — выдыхает Василий, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Очнулся? Говори!       Мышь подлетает к его уху и шелестит тоненьким голоском:       — Очнулся, очнулся... Хозяин зовёт тебя, князь. Сказал: «Передай этому дураку княже, что если не приедет к утру, то я сам наведаюсь к нему в Заречье и меч об его упрямую башку сломаю на потеху народу».       Василий выдыхает с таким облегчением, что чуть не решает засмеяться в голос. Улыбается широко, радостно, облегчённо.       — Передай своему хозяину, что приеду.       Мышь кивает довольно и тут же устремляется к окну, да только, присуще себе, сворачивает с пути, исчезая в темноте под подоконником.       Василий стоит ещё минуту, глядя на белый свет за окном. Потом собирается с духом и возвращается к боярам, садясь за стол.       — Так на чём мы там остановились? — спрашивает он, улыбаясь князю из соседнего города.       Но в голове у него только одна мысль, одна картинка, одно чувство: завтра. Завтра он увидит Кощея. Живого. Злого. Своего. Чужого. Страшного. Бессмертного.