Запах смерти

Первая неделя в особняке прошла как под водой — медленно, неестественно, с ощущением, что реальность где-то на поверхности, а ты просто не можешь всплыть. Чонгук привыкал к тишине, к тому, что не надо просыпаться с мыслью о бое, к тому, что еда появляется три раза в день и она горячая. Это было тяжелее, чем любой бой, потому что в тишине начинали говорить мысли, которые он заглушал три года. Сестра, которая смеется, запрокинув голову. Отец, который учит держать нож. Мать, которая гладит по волосам. На третью ночь Чонгук проснулся от того, что не мог дышать. Не кошмар — кошмары были привычны. Грудную клетку сдавило изнутри, как будто кто-то налил в легкие свинец. Он сел, хватая ртом воздух, и понял: это голод. Не физический — тот, который глубже. Тот, который он не замечал три года, потому что арена давала ему суррогат — адреналин, кровь, ярость. А здесь, в тишине, голод проснулся. В дверях стоял Тэхён. Он был без рубашки, в одних свободных штанах, и лунный свет рисовал на его теле карту из теней. Глаза — черные, бездонные, горящие в темноте. — Ты чувствуешь это? — спросил Чонгук. Тэхён не ответил. Он смотрел не на лицо — на шею. — Я чувствую, — сказал он, и голос его был низким, с хрипотцой. — Твоя кровь пахнет иначе. Ты проснулся голодным, и она стала горячее. Слаще. — Я думал, ты не пьешь живую кровь. — в голосе была издевка. — Я не пью. Но я чувствую. И чем дольше я рядом с тобой, тем сильнее чувствую. — Тогда держись подальше. — Не могу. Ты в моем доме. Твоя кровь в каждой комнате. Я не могу от нее спрятаться. Тэхён опустился на корточки перед кроватью, и теперь его глаза были на уровне лица Чонгука. — Я не пил живую кровь триста лет. Я думал, что забыл, каково это — хотеть. А потом лизнул твою кровь в зале для сделок. — Ты сам это сделал. Знал, что будет. — Знал. Я хотел почувствовать что-нибудь. И получил. Он протянул руку и коснулся шеи Чонгука — там, где пульс бился сильнее всего. — Твое сердце бьется так громко. Я слышу его через весь дом. Как часы, которые отсчитывают время, которого у меня нет. — Ха, у тебя есть вечность. — Вечность без вкуса — это не жизнь. Это ожидание смерти, которая не приходит. — Тэхён посмотрел куда-то за спину, куда-то в пустоту. Чонгук смотрел в черные глаза и вдруг понял, что не боится. В глазах Тэхёна он увидел не голод хищника. Он увидел жажду того, кто слишком долго был пустым. — Не мои проблемы. Однако, ты поэтому купил меня? Чтобы чувствовать? — Я купил тебя, потому что ты был единственным за семьсот лет, кто не смотрел на меня с ужасом. Ты смотрел с ненавистью. А ненависть — это тоже чувство. — Теперь я не чувствую ненависти. — Я знаю. Тэхён поднялся и направился к двери. — Если тебе так нужна моя кровь, почему не возьмешь силой? Ты сильнее. — это было бы логично, естественно... Тэхён обернулся. Впервые на его лице Чонгук увидел не маску безразличия, не усмешку, не холод. Он увидел боль. — Потому что если я возьму силой, ты перестанешь быть тем, кто ты есть. Ты станешь просто едой. А я уже пробовал еду.

***

Через две ночи Чонгук проснулся от того, что в комнате было холодно. Не физический холод — тот, который просачивается в кости, в дыхание, в мысли. Тэхён сидел в кресле у окна в той же позе, что и в первую ночь, но сейчас он не выглядел спокойным. Кожа была сероватой, как пепел, под глазами тени, губы потрескались. И он дрожал. Вампиры не дрожат. — Что с тобой? — Чонгук сел. — Уходи, — прошептал Тэхён. — Пожалуйста. — Я не уйду. — Я не контролирую себя. Слишком долго. Слишком близко. Твоя кровь пахнет жизнью. — Ты умрешь? — Не знаю. Я никогда не заходил так далеко. Чонгук смотрел на вампира, который не пил триста лет, на существо, которое было сильнее любого человека, но сейчас сидело в кресле и дрожало. Он подошел, опустился на корточки перед креслом. — Пей. Тэхён открыл глаза. — Если я попробую, я не смогу остановиться. Я хотел этого слишком долго. Вампир попытался встать и уйти, но его схватили, не  давая сбежать. — Тогда не останавливайся. Тэхён смотрел на него так долго, что Чонгук успел забыть, как дышать. Потом его пальцы сжались на шее Чонгука — не больно, но крепко. — Если я причиню тебе боль, скажи. Я попробую остановиться. Он приблизился. Губы коснулись шеи — медленно, осторожно, почти невесомо. Провели по коже туда, где пульс бился сильнее всего. — Твоя кровь поет. Он укусил. Боль была острой, такой, от которой перехватывает дыхание. Чонгук сжал зубы, но не отшатнулся. Чувствовал, как кожа рвется, как холодные губы смыкаются на ране, как Тэхён начинает пить. И это было не больно. Это было как погружение в ледяную воду — шок, который очищает, который выжигает всё лишнее. Кровь уходила из тела медленно, тягуче, и с каждым глотком его собственный голод утихал. Не тот, что заставил его проснуться несколько ночей назад. Другой. Глубокий. Тот, который он не замечал, потому что привык к нему. — Тэхён. Вампир замер. Он оторвался от шеи, и Чонгук увидел его лицо: глаза горели черным огнем, губы были красными от крови. — Еще, — сказал Тэхён. — Позволь мне еще. Чонгук кивнул. Его рука поднялась и легла на затылок Тэхёна, притягивая обратно к шее. Тэхён снова припал к ране, и Чонгук закрыл глаза. Он чувствовал всё — как кровь покидает тело, как комната начинает плыть, как мир сужается до точки контакта. Он чувствовал себя живым. — Достаточно, — прошептал он, когда мир начал темнеть по краям. — Еще немного — и я отключусь. Тэхён не без труда оторвался от его шеи. Лицо уже не было серым — на щеках появился слабый румянец, а губы стали розовыми. — Прости. Я не хотел... — Ты спросил. Я сказал да. — Я мог убить тебя. — Но не убил. Чонгук покачнулся, и Тэхён поймал его, прижимая к себе. Они сидели на полу у кресла — Чонгук, прислонившись спиной к груди Тэхёна, чувствуя, как холодное тело вампира медленно нагревается от его тепла. — Зачем ты это сделал? — спросил Тэхён. — Ты сказал, что хочешь чувствовать. Я тоже хочу. — Что ты чувствуешь? — Боль. И что-то еще. Не знаю, как назвать. — Жизнь. Ты чувствуешь жизнь. Чонгук повернул голову и посмотрел на него. Вблизи лицо Тэхёна было совсем не идеальным — морщинки, которые появляются, когда слишком долго не улыбаешься, тени, которые не уходят даже после того, как утолил голод. — Ты говорил, что пил кровь того, кого любил. Что случилось? — Он умер. Это было давно. Я поклялся, что больше никогда не буду пить живую кровь. Потому что каждый раз, когда пьешь, ты берешь часть человека. А я не хотел больше брать. — Я не умру. Не от тебя. — Откуда ты знаешь? — Я не умер на арене. Не умер, когда семья погибла. Не умер, когда продал себя. Должно быть, я живучий. Тэхён посмотрел на него. И впервые Чонгук увидел, как уголки его губ поднимаются в улыбке — настоящей, не насмешливой, не горькой. — Живучий. Это хорошо. Он поднялся и протянул руку. На этот раз Чонгук взял ее. Ладонь была холодной, но уже не ледяной. Они стояли так несколько секунд. — Завтра тренировка. Не опаздывай. — Я не опоздаю. Тэхён кивнул и направился к двери. На пороге остановился. — Чонгук. Спасибо.