Запах смерти

Чонгук проснулся от того, что не мог свободно пошевелить головой. Шея была зафиксирована плотной повязкой, и каждое движение отдавалось тупой пульсацией в том месте, где Тэхён впился зубами прошлой ночью. Он открыл глаза — солнце стояло высоко, он проспал почти двенадцать часов. Рядом с кроватью стоял столик с водой, едой и запиской: «Не вставай. Лекарь сказал, ты потерял слишком много крови. Я зайду вечером. — Т.» Чонгук смял записку и отбросил. Он чувствовал себя странно — тело тяжелое, непослушное, но в голове ясность, какой не было три года. Он провел пальцами по повязке, вспоминая каждое мгновение прошлой ночи: холодные губы, укус, ощущение, как кровь покидает тело, и вместе с ней уходит что-то, что держало его в клетке. Он дал вампиру себя укусить. Добровольно. Чонгук закрыл глаза и попытался найти в себе ненависть — к вампиру, к себе, к миру. Ненависти не было. Он заставил себя встать, дойти до окна. В саду двигалась фигура в черном — Тэхён ходил между деревьями без цели, шаг, остановка, шаг, как будто пытался успокоить что-то внутри себя.

***

Тэхён пришел, когда солнце уже село. Чонгук сидел в кресле у окна, закутавшись в плед. Голова все еще кружилась, но он заставил себя принять душ и переодеться. — Ты встал, — сказал Тэхён с порога. — Я не лежачий больной. — Ты потерял почти литр крови. — голос был холодным. — Я и больше терял. Тэхён шагнул в комнату. Сегодня он выглядел иначе — не больным, но и не спокойным. В его позе было напряжение, неловкость. — Как ты? — спросил Чонгук. — Я в порядке. — Врешь. Тэхён помолчал. — Я не пил живую кровь триста лет. Я забыл, каково это. И теперь это как проснуться после долгого сна. Мир стал ярче. Запахи острее. Звуки громче. Я чувствую твое сердцебиение сейчас так, будто оно бьется у меня в груди. — Это плохо? — Я не знаю. Я привык к тишине. — Садись, — сказал Чонгук, кивнув на край кровати. Тэхён сел. Чонгук впервые видел его таким — не хозяином, приходящим и уходящим по своей воле, а существом, которое так же потеряно, как он сам. — Расскажи мне о том, кого ты любил. Тэхён замер. — Зачем тебе это? — Потому что я дал тебе свою кровь. Я имею право знать, кому я ее дал. — фраза прозвучала с нажимом. Он хотел узнать эту историю. Тэхён откинул голову, прислонившись к стене, и закрыл глаза. — Его звали Джин. Это было очень давно. Я был молод — по меркам вампиров, всего сто лет. Он был художником. Я думал, что знаю всё о красоте, а потом увидел, как он рисует. Он знал, кто я, с первого дня. Сказал: «Ты не первый мертвец, которого я рисую». — И что же случилось? — Он состарился. Я предлагал обратить его. Он отказался — сказал, что не хочет вечности, если в ней не будет рассветов. Он умер в своей постели, держа меня за руку. — в глазах мелькнула легкая тоска. — И перед смертью попросил, чтобы я больше не пил живую кровь. Потому что каждый раз, когда я пью, я вспоминаю, что такое терять. И буду искать его вкус в других. И никогда не найду. Чонгук молчал. Он думал о том, что такое — прожить триста лет без вкуса, без желания, без всего, что делает жизнь жизнью. Как он сам жил последние три года — без цели, без надежды, без будущего. Только ненависть, которая грела, но не согревала. — Я не знаю, что такое любить, — сказал Чонгук. — Я слишком рано начал ненавидеть. — Ты ненавидел вампиров. — Да. Мой отец был охотником. Его убили, когда мне было двенадцать. Мать не пережила. Осталась только сестра. Я поклялся, что убью всех вампиров. — И сколько ты убил? — Тринадцать до арены. Потом не считал. — И что ты чувствовал? — Ничего. Сначала ярость. Потом привычка. Потом пустота. — Как у меня. — Да. Как у тебя. Они сидели в тишине — Чонгук в кресле, Тэхён на краю кровати. Между ними было три шага, которые казались одновременно пропастью и мостом. — Ты сказал прошлой ночью, что хочешь чувствовать. Что ты чувствуешь сейчас? — Страх. Что ты уйдешь. Глупо, правда? — ненадолго повисла тишина. — Семьсот лет я был один. А после одной ночи боюсь, что ты исчезнешь. — Я не исчезну. Мне некуда идти. И ты дал мне то, чего у меня не было три года. — ... — Причину просыпаться по утрам. Тэхён смотрел на него снизу вверх, и в его черных глазах Чонгук увидел уязвимость. — Я могу сделать тебе больно... уже сделал. — Я могу сделать тебе больно. Моя кровь — яд. Ты выпил ее, и теперь она в тебе. Если я решу убить тебя, мне не нужен будет серебряный кол. — Ты убьешь меня? — Не знаю. Я думал, что хочу убить тебя. В первый день, во второй, в третий. А потом ты сказал, что перестал чувствовать вкус. И я понял, что мы одинаковые. — Мы не одинаковые. Я монстр. — Я убивал больше, чем ты. Я убивал не потому, что мне нужно было пить. Я убивал, потому что не знал, что делать с пустотой. Чонгук опустился на корточки перед Тэхёном, повторяя его позу той ночи. — Мне жаль, — сказал Тэхён. — Я не должен был. — Ты спросил. Я сказал да. — Ты был голоден. Ты не понимал, что говоришь. — Я понимал. И сделал бы это снова. — Почему? — Потому что я смотрел на тебя прошлой ночью и увидел себя. Голодного. Пустого. Готового умереть, потому что жить было не ради чего. Я не хочу, чтобы ты умирал. Я не знаю, почему. Я не знаю, что это значит. Но я не хочу. Тэхён молчал. Потом протянул руку и коснулся повязки на его шее. — Если я сделаю это снова, я не смогу остановиться. Я захочу больше. — А если я тоже захочу? Тэхён замер. — Я чувствовал себя живым, когда ты пил. Я не чувствовал этого три года. Если ты возьмешь мою кровь снова, я, возможно, тоже захочу. — Это неправильно. Я не должен использовать тебя. — Ты не используешь. Я сам выбираю. Тэхён смотрел на него. Потом выдохнул — первый выдох, который Чонгук услышал от него за всё время. Это было неожиданно. — Ты не понимаешь, что предлагаешь. — Я предлагаю то, что у меня есть. Кровь, которая может тебя убить. И человека, который не знает, что делать с собой. — Для меня это самая выгодная сделка за семьсот лет. Тэхён поднес руку Чонгука к лицу, коснулся губами костяшек — там, где шрамы от боев, от арены, от жизни, которая пыталась его сломать. — Я не знаю, что из этого выйдет. Я не знаю, смогу ли контролировать себя. Не знаю, не причиню ли тебе боль. — Я не боюсь боли. Я боюсь, что однажды проснусь и снова ничего не почувствую. Что пустота вернется. — Не вернется. — Откуда ты знаешь? — Потому что я не отпущу тебя. Они не тренировались в тот вечер. Вместо этого Чонгук сидел на кровати, прислонившись к стене, а Тэхён сидел рядом — не касаясь, но близко. — Расскажи мне о своей сестре. — Зачем? — Чонгук с недоумением посмотрел на вампира. — Потому что ты сказал, что я дал тебе причину просыпаться. Но это неправда. Твоя сестра всегда была этой причиной. Ты просто забыл. Чонгук начал говорить. О том, как она смеялась, когда он щекотал ее. О том, как она боялась темноты и просила оставлять свет. О том, как она плакала, когда отец не вернулся, и как перестала плакать, когда умерла мать. — Она думает, что я умер. Я хотел, чтобы она так думала. Чтобы не ждала. — Ты хочешь увидеть ее? — Нет. Она счастлива. У нее есть жизнь. Если я появлюсь, я принесу опасность. — Я могу защитить ее. — Я знаю. Но я не хочу, чтобы ее жизнь вращалась вокруг меня. — Ты хороший брат. — Сомнительно. Я продал себя на арену. — Чтобы она могла учиться. Это не делает тебя плохим. Это делает тебя тем, кто выбирает чужую жизнь вместо своей. Чонгук посмотрел на него. — Ты тоже так делал? — Один раз. И пожалел. — О чем? — О том, что не обратил его. Он был бы жив. Возможно, он ненавидел бы меня за это. Но он был бы жив. — Ты не мог знать. — Я мог. Я просто испугался, что вечность изменит его. Что он станет таким же, как я. — И каким же? Они неотрывно смотрели друг другу в глаза, раскрывая самое сокровенное. — Пустым. — Ты не пустой. Ты плакал, когда рассказывал о нем. Может быть, не слезами, но я видел. — Вампиры не плачут. — Ты не просто вампир. Ты тот, кто любил. Тэхён посмотрел на него и отвернулся в легком смущении. Потом уголки его губ дрогнули в улыбке. Снова. — Ты опасен. Ты видишь то, что никто не видит. — Я охотник. Я привык видеть то, что скрыто. — Теперь ты охотишься не на вампиров. — А на кого? — На правду.

***

Они спустились в подвал ближе к полуночи. Чонгук чувствовал слабость, но ему нужно было двигаться. Тэхён стоял в центре зала и смотрел, как он разминает здоровую руку. — Сегодня никаких ударов. Только уклонение. Закрой глаза. Чонгук закрыл. Темнота обрушилась, и он вдруг понял, как сильно зависит от зрения. Без него мир стал другим — больше, опаснее, непредсказуемее. — Слушай. Моего дыхания нет. Слушай движение одежды. Слушай воздух. Чонгук услышал шелест ткани и уклонился. — Хорошо. Еще. Они двигались по залу. Чонгук с закрытыми глазами, Тэхён — медленно, но неумолимо. Каждый раз, когда Чонгук уклонялся, он чувствовал, как Тэхён проходит мимо, оставляя холодный след. — Открой глаза. Чонгук открыл. Тэхён стоял напротив. — Ты учишься. — Ты хороший учитель. — Я хороший убийца. Но это не то, чему я хочу тебя научить. — А чему? — Выживать. Не существовать. Выживать — это когда у тебя есть причина просыпаться. Не только кровь и бой. Что-то, ради чего ты готов терпеть боль, голод и страх. — И что это? Тэхён посмотрел на него. Долго. Так долго, что Чонгук почувствовал, как его сердце начинает биться чаще. — Я покажу, если ты позволишь. Чонгук кивнул.