Перемен!¹

      В подполье, помимо слов, прятались Чревовещатель и его Приёмник — Чхве Сан и Чон Уён. После завтрака Чхве почувствовал себя значительно лучше (Сонхва кормил их обоих очень хорошо, а Хонджун даже несколько раз выписывал на них продовольственные карточки, которые можно было обменять на хороший обед в производственной столовой), поэтому они смогли взяться за оставленную им Паком работу.       Как он и рассказывал, Сан мог «подключаться» к голосам почивших и воспроизводить их, вроде как на спиритическом сеансе. Когда вошли Минги, Сонхва и Хонджун, Чхве, держа Уёна за руку, не своим голосом пел, закрыв глаза. Минги не знал такую мелодию, не знал и настоящего голоса Сана и потому, проигнорировав просьбу молчать, решил сразу задать вопрос:       — Что это он поёт?       Уён тут же шикнул, коротко обернувшись. Мешали работать. Сан крепче сжал ладонь Чона дрогнувшими пальцами и тот тут же обернулся, посмотрел на него снова, свободной рукой чуть подкрутив вертушок на одном из своих записывающих приборов. Не сразу заметный белый шум стал слышен более отчётливо — он был нужен для того, чтобы ввести Сана в «гипноз». А рука Уёна в его ладони — чтобы держать связь, чтобы Чхве помнил, что ему есть, куда возвращаться. Обычно после конца записи Сан, как иголка на яблоке пластинки, замолкал, и было похоже, как будто он спит стоя, но на самом деле он слушал продолжающиеся внутри разговоры, голоса, погружаясь глубже. Уён всегда боялся не успеть отключить его, вытащить, потому впопыхах выключал приборы и доставал свои сильно пахнущие порошки. Усаживал Сана на землю, заставлял нюхать порошки, гладил по голове, долго обнимал, пока тот приходил в себя, шептал, уговаривал проснуться, пока не чувствовал, как тот обнимает в ответ, отзываясь. Чон боялся, что однажды, очнувшись, Сан не узнает его, но до этих пор всё обходилось благополучно.       Сан и Уён согласились заниматься этой работой здесь, потому что Сонхва кормил их, давал кров и обещал, что если всё получится, они заживут свободно. Да и Чхве часто повторял, что лишняя тренировка — никогда не лишняя, поэтому вдох глубокий, руки шире, как говорится...       — Нет, серьёзно, он просто поёт и не может при этом остановиться? Что это за песня? — снова спросил Минги вслух. Брови Сана дёрнулись, он стал петь громче, не открывая глаз, а Уён опять шикнул, подкручивая фейдер, крепче сжимая его руку. На этот раз Минги за рукав одёрнул Хонджун. Сон посмотрел на него, но ответа так и не дождался. В тишине голос Сана снова опустился, Уён снизил уровень шума следом. Минги фыркнул, потому что, как всякий человек, не любил, когда его игнорировали, и замолчал. Но молчание его продлилось недолго, и Сон, не унимаясь, стал вдруг сыпать вопросами до тех пор, пока Хонджун буквально не накрыл ему рот ладонью, чтобы тот своим голосом не сбивал уже очень громко поющего поверх выкрученного белого шума Сана.       — Да почему мне нельзя говорить!? — воскликнул Минги, отстранившись от ладони Хонджуна, и Чхве вдруг замолчал. Не потому, что закончил, а потому, что ушёл так глубоко в транс, что отключился от воспроизведения, провалился во времени, выпустив руку Уёна, разорвав связь. Тот аж побелел.       — Помогите... Помогите!.. — сбито попросил Чон, дрожащими руками скидывая с себя аппаратуру, на ходу всё выключая, не заботясь о том, чтобы всё осталось целым. Никакой механизм не волновал его так сильно, как Сан. Хонджун помог усадить Чхве на пол, но после Уён сразу же отогнал его, заквохтав вокруг в одиночку, став доставать всякие баночки, бормотать что-то неслышно, гладя Чхве по голове, заставляя его нюхать разные смеси, чтобы вернуть в сознание, чтобы заставить тело сопротивляться гипнозу. Сан плохо спал, поэтому теперь и возвращался тяжелее обычного — даже такие простые триггеры, как голоса «снаружи», утащили его в этот раз так глубоко, что Уён всерьёз испугался, что не вытащит его. Наконец, Сан чихнул и медленно открыл невидящие глаза. Чон выдохнул и обнял его, крепко прижав его голову к своему плечу. На этот раз обошлось. Обошлось... Но не кончилось: Сан стал вдруг брыкаться, отпихивать от себя Уёна. Закричал, чтобы тот пустил, чтобы отстал, чтобы не было больно, потом крик превратился в бессвязнную кашу: Чхве винил того, кто его держал, в дикой боли, бьющей его голову, жмурился, хрипя, скуля, не зная, как справиться, отталкивал от себя Уёна, но тот не отпускал, держал так крепко, как мог, стиснув зубы.       — Тише, Сан-и, тише... Тише, ты больно бьёшь... Тише... — просил Чон шёпотом, кусая губы, прижимая голову Сана к своему плечу, крепко проминая ему затылок, разгоняя боль. Чхве в конце концов сдался, обмяк в его руках и беззвучно заплакал, мелко задрожав. Та сторона выжала из него все силы, чтобы не дать выбраться. И теперь никто — ни Сонхва, ни Хонджун — не смел подойти. Постепенно Сан стал успокаиваться, возвращаться в сознание, одними губами позвал Уёна по имени, и тогда только тот смог пустить, усадить его самостоятельно.       — А ну пр-роваливай отсюда! — вдруг зарычал Чон низко, грудно, полуобернувшись от Сана. Минги даже не понял, что этот коротышка обращался к нему, пока тот не обернулся совсем, дав Чхве опереться на стену, не вскочил, разгневанный, на ноги. — Не слышал?! Проваливай!       — Чего-о? Я-то тут при чём? Я же ничего не знал! Это вы тут оккультизмом занимаетесь, вон, людей убиваете! — возмутился Минги, вообще не чувствуя своей вины.       Уён ощетинился и закрыл Сана своей спиной, метнув взгляд на Сонхва.       — Пожалуйста, успокойтесь, поверьте, он... — попытался было объяснить Пак, но Уён перебил его:       — С чего это нам верить чужаку!? Балаболка! Откуда нам знать, что он не пойдёт прямохонько отсюда в отделение? — зашипел он, сощурившись, снова зыркнув на Минги. — Болтунам раньше языки отрезали, — язвительно заметил Чон, глядя ему в глаза, и, фыркнув, снова опустился к Сану, закрыв его от всех, не давая никому приблизиться.       В общем, Сонхва пришлось увести Сона наверх, чтобы Уён не разорвал его ненароком, а он сам перестал нарываться на драку.       — Чего это я болтун? Я же просто спросил! А тут сразу язык резать! Мне что, нельзя спрашивать? — по дороге возмущался Минги.       — Тебе сказали у входа: молчи, все вопросы после, — напомнил Сонхва спокойно.       — Но мне же непонятно, началось это «после» или ещё нет! — сокрушался Сон, шагая вверх по лестнице следом за Паком. — Чего он так взъелся, как будто я убил кого-нибудь?       — Ты... и правда чуть не убил. По крайней мере, на несколько дней из дел они выпадут, а это скверно: некому будет восстанавливать архив...       — Как это?.. — Минги аж остановился, побледнев.       — В смысле? Записи были утрачены, теперь мы их перезаписываем, восстанавливаем и...       — Нет! Как это — чуть не убил? Я же... ничего не делал?..       Сонхва пришлось ещё раз объяснить всё, но уже в архиве, тихо и подробно. Сон всё равно понял не до конца, но запомнил, что если кто-то поёт — надо молчать. Мысль, что он вот так, невзначай, едва не убил человека, заставила его притихнуть надолго.

***

      Комнатка в служебной квартирке казалась крошечной даже такому маленькому человечку, как Хонджун. Единственным спасением в тёмные вечера, сгущавшими темноту в комнате, опускавшими чёрный потолок и сдвигавшими поближе стены, было окно, на которое он забирался с ногами, притягивая коленки к груди. Он сидел на нём в лужице тусклого лунного света, бледный, почти белый, как призрак. Хмурясь, смотрел на фонарь и считал в голове. Фонарь горел, потом гас, загорался через двадцать четыре секунды, потом горел восемь секунд, потом гас, и у Хонджуна сжималось сердце: загорится ли он снова?.. Он хмурился крепче, считал, и через двадцать семь секунд фонарь загорался опять, горел пять секунд и гас снова, и Хонджун поджимал губы и продолжал считать, боясь, что свет над дорожкой не загорится. Думал всё время о выдуманной им тоненькой женщине, которая, понадеявшись на этот свет в кромешной тьме, шла к фонарю, а когда подходила под него, оказывалась вдруг совсем одна на целых двадцать четыре, а то и двадцать семь секунд. Хонджун боялся, что когда фонарь загорится в следующий раз, он на пять или, хуже, восемь секунд увидит её изломанное тело, и напряжённо продолжал считать, вглядываясь в белый гудящий свет, ненавидя его за то, что он включался и выключался. По глупости они чуть не потеряли человека.