Перемен!¹

      Когда опускался туман, Хонджуну казалось, что он никогда не рассеется. Он плохо видел в темноте, но когда он возвращался со службы в свою крошку-комнатку, а дорогу заволакивал туман, его всего пробивала мелкая дрожь. Наверное потому, что в тумане довольно прохладно, а он так часто мёрз и простужался. А может потому, что боялся ненароком забрести не туда и оказаться под фонарём, который видел из окна. Может, он боялся, что и без того тусклый свет вдруг погаснет и оставит его совсем одного, а он не сможет даже вскрикнуть, прежде чем по телу разольётся резкая боль. Или, может, когда фонарь загорится снова, он вовсе не узнает свой двор, улицу, на которой стоит? Может, его откинет далеко в прошлое или, наоборот, в будущее?.. А может, его заберут куда-то, откуда он не сможет выбраться, и не будет знать при этом, где он и кто его забрал. Или всё вместе... Неопределённость и недосказанность всегда пугали его, оставляя наедине с занавесом в пустом зале и ощущением того, что все вокруг всё поняли, кроме него, и вот он... один, так и не осмелившийся задать никому из выходящих зрителей и актёров ни единого вопроса об этой пьесе.       Он так усиленно трудился для «Эха», писал так много *** музыки... Хонджун даже в мыслях запрещал себе ругать её, как бы сильно она ему ** нравилась, как бы сильно он не *** её. Он думал, что слышал такую музыку всю жизнь, что она была такой всегда — идеальной, без единой загвоздки. А он всегда не мог соответствовать ей: в школе не мог вытянуть на «отлично» из-за того, что не мог одуматься до «истинного смысла» терминов ГЛКС-120 (на тот момент, теперь-то мы знаем новую версию), был недостаточно аккуратным, даже неряшливым, забывчивым, заикался, говорил тихо-тихо, часто перебивая самого себя мычанием, долго не умея собрать мысль в голове из-за того, как быстро она вертелась и ускользала, как спорила с тем, что он должен был сказать.       А потом, весной, перед выпуском, он проснулся с криком из-за музыки, громко заигравшей в голове — той, которую он знал с детства, той, какая была не похожа на ту, что он слышал в классе. Услышал настоящие слова, настоящие голоса песен из детства. Он плакал, рассказывая, запинаясь, а мама прижимала его к себе, гладила по спине и говорила, что это неправда, что они никогда не пели ему таких песен, что если он не прекратит, ей придётся вести его к врачу. И тогда Хонджун запомнил раз и навсегда: нужно молчать. Нужно вести себя так, чтобы никто ничего не заподозрил, даже самые близкие. И он стал самым прилежным учеником, самым аккуратным, внимательным, точным и самым холодным в чужих глазах. Его взяли в Ассоциацию по рекомендательному письму от его профессора, вне конкурса, и сразу дали должность. И повышение тогда не заставило себя ждать.       Конечно, слухов о нём было много. Но говорил Хонджун мало: в основном только в рамках выступлений на собраниях, когда без этого обойтись было просто невозможно из-за его должности. Да и трогать его скоро перестали — оказалось, что Хонджун чересчур заносчивый и агрессивный, особенно до мало знакомых. Потому коллеги Сонхва крутили ему пальцем у виска, когда тот безропотно согласился остаться личным архивариусом господина Кима и уйти в единственный нужный ему архив редких экземпляров для совместной научной и практической работы. И только в этой, часто молчаливой, совместной работе Хонджун чувствовал, что туман всё-таки расходится от маяка архивной лампы.

      Но сроки сжимались.