Перемен!¹

Он раньше и не думал, что у них на двоих с ним одно лишь дыхание.

      Если бы приборы не ломались, если бы только он мог гарантировать, что всё зависит от них двоих, а не от этих бездушных машинок, которым что пение записывать, что крики и слёзы — всё равно...       Уён отлаживал приборы каждый вечер, ломая над ними глаза с тусклым налобным фонариком, сидя, где придётся: редко у них с Саном было сколько-нибудь удобное пристанище. С утра потом как песка в глаза насыпали, но иначе было нельзя — от приборов зависело не только качество записи, но и состояние Сана. Чон наладил, чтобы экранчик на его запястье выводил базовую биометрию Чхве вроде пульса, частоты дыхания и средней глубины погружения. Так, чтобы он мог контролировать его самочувствие «дистанционно». Хотя, пожалуй, уже и без приборов он научился чувствовать любые перемены. Возился чуть не до рассвета, проверяя каждый шурупчик, а потом заползал Сану под руку, согреваясь. Тот прижимал его на секунду крепче, а потом отпускал, погружаясь глубоко в сон, как ребёнок. Чон тогда тихонько проверял будильник на его часах, чтобы убедиться, что тот заведён, а потом укладывался окончательно, занимая своё законное место щекой у Сана на груди. Знал, что Чхве разбудит его сразу, как только зазвенит будильник, а сам останется спать ещё минут на десять, потому что просыпаться ему было тяжело. Пытаясь очнуться от сна, Сан всё хмурился, фыркал, пыхтел, закрывался от света, если он откуда-нибудь выползал, норовя залезть к нему в глаза, а потом иногда вдруг вскрикивал, видя быстро скользящие картинки ночных кошмаров и пугаясь их. Тогда Уён подползал ближе, целовал его щёки, гладил по голове, уговаривал проснуться, открыть глаза, мурлыкая на ухо какую-то одним им известную детскую песенку про грустную птичку и маленькую девочку, которая приносила птичке семечки, чтобы та ей спела. Голос Уёна дрожал, пропадал, а Сан тяжело просыпался и капризничал потом полдня, хмурясь, бледнея, вздрагивая. Отказывался петь, молча ел и постоянно уходил посидеть один. Иногда рисовал что-нибудь, но потом всё стирал или рвал и уже не показывал. Уён догадывался, что так Чхве борется со страшными снами, но легче от этого не становилось — от невозможности чем-нибудь помочь на сердце тянуло.       Кроме Сана у него никого и не было. Откуда они прибыли и куда шли — только им двоим и было ведомо. Без пристанища, они стали домом друг для друга, найдясь в бесконечном времени, как две половинки одного целого, без возможности жить по одиночке. Но с тех самых пор, как они нашлись, их всё время пытались разлучить: не шатались бы по подвалам и крышам, если бы за Чревовещателем не охотилась звуковая полиция. Им и невдомёк, что они только убьют его, но ничего не получат... А улицы не узнавали их, потому что огласке их дело в полиции не предавали: люди не должны знать, что в системе есть сбои. Конечно, без плохих новостей не обходилось, но только в целях безопасности — чтобы мамы не отпускали своих детей по ночам на улицу, чтобы знали, о чём они думают, и о любых неурядицах сообщали врачам, чтобы дети росли в гармонии и счастье. Но были и такие дети, которых некому было защитить, кроме них самих. Которые не читали новостей и боялись полиции и врачей, потому что у них не было мамы, которая показала бы им другую жизнь. Сан с Уёном были из таких. И большое счастье, что они были друг у друга.       «Я голодный» — придёт вечером Сан и ткнётся лбом Уёну в спину. А тот и рад: кошмары наконец отпустили Чхве, и он вспомнил, что он человек и что он хочет есть. А тут уже и красная фасоль в котелке закипит, и чай найдётся. Благо, Чон умел достать денег. Без криминала, конечно: просто, называясь мастером-электронщиком, чинил в домах всякие приборы. Конечно, иногда на поиск клиентов уходило много времени, но зато потом они худо-бедно жили с Саном на эти деньги. А теперь, когда их пустил Сонхва... Ну что ж, не жизнь стала, а сказка! Наконец-то можно было не уходить от больного Сан-и, не оставлять его одного, и знать при этом, что оба они будут накормлены, что, находясь у полиции под носом, никто их не найдёт, если они будут вести себя, как мышки. А уж это они умеют!.. Правда, у Сан-и в подвале часто кружилась голова, появился странный кашель, он побледнел... Тогда Уён придумал выводить его иногда на крышу. Да и сам часто туда бегал: из-за того, что здание было охраняемым объектом, камеры стояли по всему периметру, но не на крыше. Сюда доступ всё равно был только у технических сотрудников, а Сонхва даже выхлопотал для Уёна удостоверение электрика на чужое имя. Так сказать, хочешь что-то спрятать — положи на самое видное место. По крайней мере, и Пак, и Чон надеялись, что это сработает. Но после появившихся доносов и заставок Сонхва засомневался. Нужно было ускоряться и начинать, пока полиция не начала раньше.