Триггер

Глеб чувствовал необъяснимую тошноту от девушки, вертящейся над бельём около верёвки, пока он курил на балконе своей съемной квартиры. Нет, его девушка — Саша, была потрясающей. Но что-то его гложет. Он знает что. Знает, почему её выбрал. Даже имя такое же. Саша — это лишь способ заменить Ясюкевича. Она в целом на парня была похожа: мускулинная, высокая, с широкими плечами, короткой стрижкой светло-русых волос, чёлка которых изредка прикрывала глаз парой прядок, а ещё Саша стеснялась своей невыносимо огромной груди и оттого перебинтовывала её до синяков, до почти плоского торса под неизменными бесформенными кофтами. Этим обычно парней и отталкивала, только и лезли со своим: «ты парень или тёлка?!» И «Чо трансуха что-ли?» Трансухой Саша не была и не собиралась. Она наоборот по характеру являлась нежной девушкой и максимально романтичной натурой. Даже не материлась! Детишек хотела много, любила цветы, сопливые песни и всё в этом духе. Ну нравится ей такой стиль, чо пристали, спрашивается. Глеба цепляли две вещи: — она неадекватно похожа на Сашу Ясюкевича, и при этом всём обладает всеми качествами, которые он когда-либо ценил в девушках. Под каждый критерий, которым тот когда-либо представлял будущую невесту можно было смело ставить галочку! Но что-то не так. Саша превосходно готовит, не вертится под ногами, когда тот работает, ещё и обнимает, когда тот набухивается в хлам и плачет ей в коленки. Но… Он её не любит. Ни капли. Любовь осталась где-то там, в его девятнадцать, когда он с разбегу бежал из колледжа, будто терял драгоценное время, хотя тогда у них его было вагон. Когда забегал в общажную комнату Ясюкевича и, громко дыша, набрасывался с поцелуями. Глеб прогоняет воспоминание, как страшный сон наяву и кидает окурок в пепельницу. Даже на этот винстон в полосатой упаковке его подсадил Саша. Тошно. Он ложится подбородком и руками на открытую форточку, прикрывает глаза, вдыхая до ужаса морозный для весны воздух. Кудряшки — точнее завитые кончики, единственное, что от них осталось — колышет ветерок едва-едва заметно. Умиротворенную тишину нарушает девушка, обнимает сзади, почти набрасываясь с улыбкой. — Ты такой милый, — она слегка кашляет, но не отстраняется, — даже когда куришь. Точно, у Саши аллергия на сигаретный дым, мигом задыхается. А у его Саши такого не было. Вместе курить между пар бегали. Забудь, Глеб, Боже. — Я брошу. Извини. — нагло врёт Викторов, и дама, кажется, об этом знает.

***

Глеба в какой-то момент заканали флешбеки, бесконечные сны с одним и тем же финалом, настолько, что просыпался он с истерикой. К врачу идти не хотелось, рассказывать Саше причину слëз — тем более. Но в какой-то момент девушка не выдержала и после очередного внезапного выпада из реальности, где тот неадекватно завис на пять минут из-за одного какого-то имени, промелькнувшего в телевизоре, а после молча ушёл курить с мокрыми глазами, набрала психиатру. Так появился диагноз — ПТСР. Глеб не верил, что у него есть такая хуйня. Может у военных, у изнасилованных там, у детей алкашей и наркоманов в конце концов! У него то откуда такое? Не могла же та ситуация… Ну нет. Он не настолько отбитый, чтоб кукухой ехать из-за дурацкой, нелепой, мерзкой, как её ещё там обозвать… Любви, кароч. Сначала его выводило из состояния любое излишне интимное прикосновение — мгновенный триггер, потом научился ебаться с Сашей совсем бесчувственно. Да именно ебаться, хоть та и называла этот процесс ласково: «заняться любовью», для Глеба в нём ничего волшебного не было. Ей всегда приходилось «вести» Викторова, тот совсем ничего не смыслил в сексе с девушками. Он конечно врал, что заклятый девственник, ни разу в жизни не видевший девушек ближе, чем на картинке порно-журнала, — такое объяснение ей явно понравилось бы больше, чем правда о том, что до этого его ебал исключительно один конкретный парень. Тошнило, что нужно было теперь быть доминирующим, хотя и такое раньше с Ясюкевичем практиковали, ему не понравилось. Куда-то что-то тыкать, кого-то заставлять завестись, ага… Да, Саша была хорошей собеседницей, не плохой, может быть, домохозяйкой, или даже доброй подругой, но девушкой ли? А было бы ему лучше с тем, с кем можно было безостановочно курить сиги, не боясь что осадит или задохнётся, с тем кто почти нагло берёт своё, а не требует вставлять одну штуку в другую, с тем, кто… Не более чем имя в соц.сетях? Глеба воспоминания накрывают прям в интимный момент, когда девушка, сексуально запуская руку в собственную короткую стрижку, выгибает на нём спину. — Глебушек, ты последнее время, … Холодный такой. — страстная атмосфера накрывается одной фразой, оставляя за собой только глупое положение тел друг на друге. Она снова назвала его этим глупым: «Глебушек», то, что тот ненавидит эту форму имени всей душой, да эта незнакомка в его постели даже этого не знала! Незнакомка. Она ему и близкой не была. Такая может стать хорошей матерью и удобной невесткой, но Сашей ей не стать. Его Сашей. Никогда. Как он вообще позволил себе такую унизительную замену? — Уходи, Саш. Свали с моих колен сейчас же. — почти рычит Глеб, случайно громко, и откидывается на подушки, стараясь прогнать мысли. — Ты совсем придурок? — злится хоть, но оскорбление не серьёзное. Скорее непонимающее. Выражение лица тоже. — больно надо! — кажется Саша вот-вот пустится в слезы. Но ему плевать. Хотелось бы прогнать её так, чтоб на столе не лежало её телефона, на полках не пылились её розовые книжки с романами тупыми, вдруг стало ненавистно всё! Но злость Викторова от абсолютной жестокости отделима — знает, что девушка из детдома и живут они на его деньги. Выгнать её, это как котёнка новорождённого в минус сорок бросить на улице. Мгновенно помрёт. Так что Глеб принимает самое ответственное и взрослое решение в своей жизни — в хлам нажраться вискарём, так удобно всегда хранящимся дома, пока девушка тихонько плачет в ванной. Мерзость? Да. Он всегда мудаком и был. Не скрывал. Знала на что шла. Он, блять, первую любовь свою проебал, проебал самым блядовским способом, а та ещё и думала, что он не такой уж и плохой? Ага, конечно. — Дай мне всё объяснить, я точно помню, что этого не делал! — кричит почти истерично кудрявый, пытаясь увернуться от стула, летящего в его направление. — Откуда тебе знать, ты ж обдолбанный в дерьмище приперся! Наверняка под своими таблеточками и алкашкой не следил, авось трахнул, авось нет! — злющий Саша заставляет его дойти спиной до входной двери и застыть. Дальше идти некуда. — Я клянусь тебе, измены не было! Они мне нахуй не нужны, я тебя люблю, пидора! — девятнадцатилетний Глеб метается между плачем, собственными оправданиями и страхом. Охватывает паника, он почти захлёбывается слезами. — У меня на антидепрессантах даже хуй не встаёт, знаешь же! — Мне отсасывать это тебе никогда не мешало, — парирует обиженно Ясюкевич и почти швыряет его за шиворот на пол. — значит и другим мог. Глеб по своей пьяной дороге до его дома растерял презервативы, что всегда стопочкой лежали в заднем кармане джинс. А ещё он пришёл без футболки, как, уже не помнит. Выводы напрашивались сами. Тем более в их то возрасте. Викторов от таких обвинений отрезвел за секунду и даже умудрялся складывать слова в самые уверенные аргументы на свете. Ну может и не самые… Вряд-ли аргумент про «люблю пидора» и не встающий хуй хоть немного его оправдывал. Глеб помнит эту картину слишком ярко. Руки Ясюкевича лупящие по его лицу, когда тот пытается примириться, поцеловать. Как тот с невыносимой обидой на псевдоизменщика кидает в него вещи, что только успел собрать в этой борьбе, пару трусов, ключи, телефон. Паспорт там итак был, чтоб идти бомжевать предостаточно. — Проваливай, тварь! Он не послушал. Не стал разбираться. Он просто сказал: «Проваливай, тварь!». А может небезосновательно? А может Глеб и вправду с кем-то спал, просто не помнит? Наверняка, да. Так всё и было. Глеба из пьяных воспоминаний выдергиввет громкий вскрик девушки, Саша всё ещё в ванной, видимо жалуется подруге на то, какой он абьюзер, крича в трубку: — Тварь! Тварь........ — Я… Нет… Я не изменял, я не мог… — только в паническом приступе повторяет Глеб тихо-тихо себе под нос. — Я… — оборачивается на дверь ванной. Раз так поступил с девушкой, то и изменить тогда Саше — Мог… Викторова трясёт, когда он молча уходит, почти не берёт ничего с собой, будто пошёл куда-то на смерть. В нём сейчас за один присест 0,5 вискаря, скажете невозможно? Пф, не видели умения Глеба! Стоять ровно и пытаться натянуть рукав пальто в таком состоянии, правда, почти невозможно. — Ты куда? — выходит, видимо остывшая, Саша из комнаты, прижимая к себе телефон, по которому говорила несколько минут назад. — Я не знаю. Но и здесь находиться не могу. — Глеб говорит честно, как на ладони, всё из-за алкоголя, так бы буркнул что-то и бежал, куда глаза глядят. Хлопает дверью. Саша вздрагивает, но останавливать не собирается. Похоже он что-то переосмыслил. Что-то решил для себя. Для них. Эгоист хуев. Она только грустит, что человек, с которым она по-настоящему планировала семью, оказался таким… А каким? Нагрубил во время предстоящего секса, подумаешь. Да нагрубил сильно, но не до расставания ж? Так, придёт под ночь, вальнется прям на ковёр — уже проходили, да она ему тазик подставит, которым он обязательно не воспользуется. Даже в этом эгоист, ей же потом отмывать. Она — не Глеб, чтоб принимать такие решения, как побег, хоть физически, хоть с помощью алкоголя. Потом поговорят, на свежие головы. У него ж башка больная, может причудилось что-то из триггеров, его теперь бросать что-ли? Глеб дрожит, думает, что от холода, на деле от травмы. Ему не сбежать — образ Ясюкевича повсюду. В сигаретах, в ароматах, в общих улицах. От триггеров не сбежать, они повсюду. Заставляют прожить одно и тоже, из года в год, возвращают тот день, когда Саша его ударил. Выбросил. Дал пощёчину, сказал выматываться. Оставил на улице. он не видел его удивительных почти пять лет, но знает эту сцену наизусть. Знает даже в какой цвет был разукрашен рисунок на кофте Ясюкевича в тот день, знает и ненавидит это воспоминание. Ненавидит Ясюкевича, что бросил, не послушал. Ненавидит себя, что не сопротивлялся достаточно, не нашёл способа извиниться, что до сих пор не может забыть его наглую рожу. Просто ненавидит. Нет уж, с Сашей он так не поступит, не выставит, уйдёт сам. Девушка в его припиздостях не виновата, знает. Но слезы на щеках всё равно. Он садится — для прохожих, на деле, валится, на скамейку прям под домом, слезы не идут, но отчаянно хочется закурить. Жаль сигареты не с собой. Он рыскает по карманам. Не находит. Вдруг перед опустившимся в землю лицом возникает сигарета. И чужие руки. — Угощайтесь. Трудный день, да? — голос до боли знакомый. Нет, нет, нет. Это не может быть он. Просто не может. Глеб с трудом находит силы поднять глаза. Сука. Всё в том же юношеском худи, поверх с пушистой шубкой леопардовой, в капюшоне, с совершенно иной шевелюрой, но такими знакомыми, нахуй, родными глазами перед ним стоит первая (и последняя) любовь — Александр Ясюкевич, собственной персоной. — Глеб? — он шарахается, как от огня. Не напуганно, а… Как-то сожалеюще? Мда, долгий же предстоит разговор. Викторов неугомонно трясется, раз за разом прокручивая в голове сцену с пощёчиной, с выставлением из комнаты. Саша наконец садится рядом, не менее шокированный, и затягивает сигарету почти залпом, если так можно говорить про сигареты? «Знакомый винстон», грустно улыбается Глеб, вертя в руках подаренную вещь. И убирает в карман. — Не будешь? Бросил? Неуже… — Не бросил. — перебивает Глеб, шершаво скребясь по асфальту ногой. — Просто… На память. Сам не знает зачем. Чтоб чаще триггерило видимо. А ведь планировал их встречу совсем иначе. Набросится на Сашу с кулаками и криками: «Из-за тебя у меня ПТСР! Я, блять, больной! Из-за тебя! Как ты мог мне не поверить, я не изменял!» А не изменял ли? На этот вопрос ответ знает только бог и алкоголь, крутившийся в желудке девятнадцатилетнего Глеба в тот роковой день. — Держи ещё. Эту выкури. — подаёт ещё одну никотиновую палочку, уже заботливо заженную о свою. Непрямой поцелуй получается. Глеб курит, откидывая крутящуюся голову на деревянный край. Эффект бутылки вискаря никто не отменял. — Спасибо. — совсем уж не к месту шепчет Викторов. Долгая минута молчания. — А ты изменился, Глеб. — Ты тоже. — И чем же? — А я чем? Оба смеются. — Я ненавижу тебя. - шепчет Глеб. — Я тоже тебя ненавижу. — я пытался забыть тебя. Скажи, что это галлюцинации. — Не скажу. Иначе… Мы оба больные. — финиширует Саша. Тушит сигу, достаёт вторую. Замечает, что Глеб курит в сторону. Совсем пьяный что-ли? — так пытаешься забыть, что аж смотреть противно? — шутит Ясюкевич, зажигая свою, новую. Викторов ловит себя на мысли, что инстинктивно отвернулся. Саше становилось плохо с его сигарет. Но это не Саша. Девушки здесь нет. А с кем кроме неё он вообще был последний раз? С ним? Хах, смешно. Или мысли совсем неадекватные, из-за спиртного. Легко все чувства спихивать на алкоголь и болячку в мед карточке, да Глеб? — Привычка. — говорит Глеб, садясь наконец ровно и расслабленно. — Куда кудряшки дел? — внезапный и совсем в лоб вопрос вводит в замешательство. Саша осторожно нерешительно дёргает за подобие прошлой причёски — от былых кудрей остались слишком тёмные и короткие, только вьющиеся на концах волосы, которые едва можно было бы назвать кудрями. — Я вырос. Кудри тоже. Сам же блондином не остался. — указывает пьяный на его шевелюру. Из-под капюшона выглядывают гораздо более длинные, чем раньше, волосы, теперь тёмные, как у его девушки. Русые такие. — Захотелось естественности. Заебало выделяться. — тоже не развернуто объясняет. Глеб немного давит грустную улыбку, а потом смотрит вдаль задумчиво. Странно, всё что раньше хоть немного связывало с Сашей — запах похожих духов, этот ебаный «винстон икс стайл с синей полосочкой, пожалуйста», да абсолютно всё вызывало триггер! Истерику, панику, зависание, что угодно. Реакции всегда разные. Его хотелось разорвать, уничтожить, выкинуть из памяти. Но сейчас почему-то слишком спокойно. Будто и не было всего этого: измены, криков, пощёчин. Будто они так и остались подростками, целующимися в общажной комнате, бегающими курить за колледж. — Ты пьяный в хлам. Как и тогда, знаешь. — шепчет Саша. Глеб хрипит в ответ. — Зато язык развязан. Спрашивай, что хочешь, выдам всё. — разводит руками неровно, как типичный пьяница Глеб, посильнее укутываясь в пальто. — я не поверил тебе тогда. Ты ведь ненавидишь себя за этот день? — ну допустим. — Я тоже. Ненавижу. Я решил всё за нас. Даже измена не требует такого реш… Того, что сделал я. Не знаю, наверное это правильно, нести за это вину всю свою жизнь. — Я подумал, что мог такое сделать. Провёл всю свою жизнь в догадках. Было или не было. Виноват, не виноват? Искал себе приговор. Я ненавидел себя за то, что всё так вышло. А затем встретил её. — Её…? — Саша не прерывал рассказ, настолько, что почти не дышал. — Саша. У неё глаза, как твои. И волосы. Только чуть светлее. Мы в универе познакомились. Но замена не произошла. Я… Я не чувствую к ней ничего. И за это себя тоже ненавижу. — Что-то человеческое в этом подобии пьяной исповеди было, будь Глеб действительно мудаком, то выгнал б её на улицу, не думал бы о том, что с ним что-то не так, с его чувствами. Не сделал же. Не повесил на неё всю ответственность за это. Выходит, не мудак? — Я устал искать себе оправдания. Разбираться. Я просто мудак. Бухой мудак. — подытоживает конечную исповедь. Ясюкевич не может уловить всех его мыслей, поток, во-первых, склеенный виски, явно был не чётким и таким же умным как его говорил Глеб, наружу падали только отдельные друг от друга слоги; а во-вторых, у Саши нет знаний всего лора их взаимоотношений, который приходится выискивать подобными сообщениями. И всё равно почему-то легче на душе. — Глеб, ты будешь хорошим мужем. Если пить бросишь, то может и отцом тоже. — Зачем оно мне, Саш? — это «Саш», звучало по-родному, но так жалостливо, будто Глеб вот-вот разрыдается, так тихо, невинно. Зачем? Глебу не нужно это мнимое счастливое будущее с женой Сашенькой, четырьмя детишками и квартирой. Может быть, где-то там на подкорке мозга, потому что так «правильнее», но он знал, что не станет от этого счастливее. Он цепляется за прошлое, живёт им, живёт теми общими сигаретами, колледжными поцелуями. Ничего счастливее тех девятнадцати, в его жизни за двадцать четыре года так и не произошло. Слезы сами текут по щекам. Саша не плачет, но дрожит. А что нужно ему самому? Саша ведь тоже только и делает, что копается в чувстве собственной вины за разрушенные отношения. Сигарета тлеет. Хочется третью, но он одергивает сам себя. Дохуя как-то. Смотрит на Глеба, тот смотрит на него. Зрачки в зрачки. У обоих бешеные. Секунда. Целуются. Как животные налетают друг на друга. Не дают даже дышать, только безбожно, бессовестно вгрызаются друг в друга посреди улицы, прям под окнами ожидающей дома Саши.