Это мой хаус

Их странные встречи стали закономерностью. Кисаки не понимал, почему он каждый раз соглашается. Почему, оказавшись в очередном дешевом баре или на пустынной парковке, он позволяет этому долговязому идиоту садиться рядом и трепаться о всякой ерунде. Ханма не давил. Он не спрашивал о планах, не пытался влезть в душу с расспросами. Он просто был. Громкий, неуправляемый, но каким-то непостижимым образом постоянный. — Знаешь, в чем твоя проблема? — спросил как-то Ханма, лениво жуя сэндвич. Кисаки поправил очки. — У меня нет проблем. — Именно. — Ханма ткнул в него пальцем. — Ты так боишься их иметь, что строишь вокруг себя стены. Ты хочешь контролировать всё, включая будущее. Но будущее, Тетта... оно как мотоцикл. Им нельзя управлять, если боишься разбиться. — Философия от человека, у которого в черепе ветер гуляет, — огрызнулся Кисаки, но в его голосе не было привычной желчности. Ханма рассмеялся. Громко, запрокинув голову. И этот смех, такой искренний и свободный, больно кольнул Кисаки где-то под ребрами. Ему хотелось заставить Ханму замолчать. Схватить за горло, чтобы этот звук прекратился. Или, наоборот, слушать его вечно. В тот вечер что-то сломалось в их привычном ритуале. Кисаки говорил. Он говорил много и зло. О Майки, который не понимает своего величия. О драконах, которых нужно свергать. О мире, который несправедлив. Он выплескивал на Ханму всю ту грязь, что копилась годами. А Ханма слушал. Молча. Когда Кисаки замолк, тяжело дыша, Ханма медленно протянул руку и снял с него очки. — Без них ты выглядишь слабее, — сказал Ханма, вертя оправу в пальцах. — Но глаза у тебя... они бешеные. Такие же бешеные, как у меня. — Верни, — голос Кисаки сел. — Зачем? Чтобы спрятаться? — Верни, или я... — Что? — Ханма наклонился ближе. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах. — Убьешь меня? План на завтрашний вечер? Кисаки дернулся, пытаясь выхватить очки, но Ханма перехватил его руку. Пальцы у Ханмы были длинные, сильные, с въевшейся в кожу грязью от велосипедной цепи. Он не отпускал. Кисаки замер. Это был момент выбора. Либо он оттолкнет Ханму, навсегда захлопнув дверь, либо... либо позволит трещине стать пропастью. Ханма поцеловал его первым. Это не было нежно. Это было грубо, неуклюже, пахло табаком и энергетиком. Кусаче. Кисаки ответил, потому что впервые в жизни почувствовал, как его драгоценный контроль рассыпается в прах, и это было одновременно страшно и