Сгорая на медленном огне

***

После того столкновения в коридоре подземелий мир Гарри не просто раскололся — он погрузился в вакуум. Гарри ожидал чего угодно: яростной мести, засады за углом, ядовитых выкриков на весь Большой зал или, по крайней мере, удвоенной порции издевательств со стороны слизеринской свиты. Он был готов к войне. Он был заряжен той самой темной, властной энергией, которая проснулась в нем, когда он прижимал Малфоя к стене. Его пальцы всё еще помнили холод чужой кожи и судорожный, рваный ритм чужого пульса. Гарри ждал искры, чтобы раздуть этот пожар. Но вместо искры он получил лед. Драко Малфой исчез. Не физически — он по-прежнему присутствовал на уроках, сидел за своим столом в Большом зале и ходил по коридорам в окружении Крэбба и Гойла. Но он исчез для Гарри. Это было не просто игнорирование; это было методичное, профессиональное вырезание Поттера из реальности. Малфой смотрел сквозь него с таким пугающим отсутствием интереса, будто на месте Гарри зияла пустая ниша в стене. Если их пути пересекались в узком проходе, Драко не замедлял шаг и не бросал привычное «Подвинься, Поттер». Он просто проходил мимо, едва не задевая плечом, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за пределы Хогвартса, за пределы этой жизни. Эта «оглушительная пустота» била по Гарри сильнее любого заклятия. Он ловил себя на том, что сам ищет встречи. В Большом зале его взгляд против воли метался к слизеринскому столу, проверяя — не дрогнет ли маска? Не обернется ли Драко, чтобы послать ответную волну ненависти? Но Малфой был безупречен. Он ел, смеялся над шутками Панси Паркинсон и перелистывал учебники с таким видом, будто инцидента в подземельях никогда не существовало. Будто Гарри никогда не касался его подбородка, не дышал ему в губы и не заставлял признаваться в собственной одержимости. Гарри чувствовал себя призраком, застрявшим между мирами. Изоляция в замке стала абсолютной. Рон, его верная тень на протяжении трех лет, теперь сидел на другом конце стола Гриффиндора. Его отсутствие ощущалось как физическое увечье. Без Рона шутки близнецов Уизли казались слишком громкими, а Гриффиндорская гостиная — слишком тесной. Рон не просто молчал; он излучал обиду, которая, как невидимая стена, отталкивала Гарри каждый раз, когда тот пытался заговорить. Гермиона, которая могла бы стать мостом между ними, тоже исчезла. После несчастного случая на уроке — её котел взорвался, окатив её едкой пеной, которая спровоцировала неконтролируемый рост зубов — она была заперта в больничном крыле под присмотром мадам Помфри. Без неё Гарри окончательно потерял опору. Некому было заставлять его делать домашнее задание, некому было одергивать его, когда он впадал в мрачные раздумья. Замок превратился в лабиринт из шепотков. «Обманщик», «Жаждущий славы», «Поттер — смердяк». Эти слова преследовали его повсюду. Даже первокурсники Пуффендуя, завидев его, испуганно прижимались к стенам, будто он был прокаженным. Но на фоне этого общего гула неприязни молчание Малфоя выделялось, как черная дыра на звездном небе. Каждое утро Гарри просыпался с надеждой, что сегодня это закончится. Что Драко снова станет прежним — шумным, заносчивым, предсказуемым врагом. Но Малфой продолжал свою игру в пустоту. На уроках Зельеварения он сидел идеально прямо, его платиновые волосы казались серебряным нимбом в полумраке класса. Он мастерски нарезал ингредиенты, его руки работали с той самой точностью, которой он попрекал Гарри. Но он ни разу не поднял головы. Ни разу не проверил, смотрит ли на него Поттер. Это было унизительно. Гарри чувствовал, что его как будто лишили права на существование. В подземельях он заявил о своей силе, он взял контроль в свои руки, но Малфой ответил на это самым жестоким способом — он аннулировал эту победу, сделав вид, что победителя не существует. Гарри начал замечать мелкие детали, которые сводили его с ума. Он видел, как на мантии Малфоя поблескивает значок «Седрик — чемпион». Все слизеринцы демонстративно нажимали на свои значки, когда Гарри проходил мимо, заставляя надпись «Поттер — смердяк» вспыхивать ядовито-зеленым светом. Но Драко... Драко не нажимал. Его значок оставался неподвижным, мертвым куском металла. Он не участвовал в общей травле. Он был выше этого. Он был занят своим собственным, тихим разрушением Гарри Поттера. К середине недели Гарри стал ловить себя на вспышках неконтролируемой ярости. В один из дней, когда они столкнулись в дверях библиотеки, Гарри намеренно преградил ему путь. Он замер, нависая над Малфоем, ожидая, что тот хотя бы вскинет голову, хотя бы прошипит проклятие. Сердце Гарри забилось быстрее в предвкушении конфликта. Драко остановился. Он не поднял глаз. Он просто стоял, глядя в пуговицу на мантии Гарри, с таким видом, будто ждал, когда с дороги уберут неодушевленное препятствие. От него пахло всё тем же морозным лесом и чем-то металлическим — запахом котлов. Прошла секунда, две, десять. Гарри чувствовал, как его лицо заливает краска гнева. — Тебе нечего сказать, Малфой? — прохрипел Гарри, делая шаг вперед, вторгаясь в то самое личное пространство, которое он захватил в прошлый раз. Малфой не шелохнулся. Он лишь слегка, почти незаметно, склонил голову набок, словно прислушиваясь к какому-то далекому звуку, который Гарри не мог слышать. А затем, не произнеся ни звука, он просто обошел Гарри по широкой дуге, даже не задев его краем мантии. Гарри остался стоять посреди коридора, сжимая кулаки до боли в суставах. Это было полное поражение. Малфой не просто игнорировал его; он выстраивал вокруг себя крепость из холода, через которую Гарри не мог пробиться. Одиночество стало для Гарри осязаемым, как густой туман. В Большом зале он сидел, уставившись в пустую тарелку, слушая, как Рон громко смеется над чьей-то шуткой на другом конце стола. Сириус не отвечал на его последнее короткое письмо, и Гарри начал сомневаться, дошло ли оно вообще. Гермиона всё еще не выписывалась из больничного крыла, и замок без неё казался холодным и бесхозным. Вечерами Гарри бродил по коридорам под мантией-невидимкой, надеясь найти утешение в тишине, но находил лишь новые поводы для меланхолии. Он видел, как другие студенты готовятся к Турниру, как обсуждают шансы чемпионов. О нем говорили как о досадном недоразумении, как о мальчишке, который прыгнул выше головы и скоро больно упадет. И каждый раз, когда он видел серебряный блеск волос в толпе, его дыхание перехватывало. Он ждал. Он ненавидел себя за это ожидание, но он ждал, когда Драко нарушит обет молчания. Когда он снова посмотрит на него тем самым жадным, болезненным взглядом, который Гарри видел в подземельях. Потому что в этом взгляде было признание его, Гарри, существования. В этом взгляде он был живым, опасным и значимым. А в этой «оглушительной пустоте» он был никем. Просто четвертым чемпионом в Турнире, где его никто не ждал. Просто мальчиком, который однажды выжил, но теперь медленно задыхался в тишине собственных желаний и чужого безразличия. Когда наступил день церемонии взвешивания палочек, Гарри чувствовал себя выжатым до предела. Идя на урок Зельеварения, он знал, что увидит там Драко. Он знал, что снова наткнется на этот ледяной, отсутствующий взгляд. И эта предсказуемость пугала его больше, чем предстоящее сражение с драконом. В классе было как обычно сыро и темно. Снейп расхаживал между рядами, источая яд. Слизеринцы перешептывались, бросая косые взгляды на Гарри. Малфой сидел на своем обычном месте. Он перелистывал страницу учебника «Расширенный курс зельеварения», и свет от горелки котла играл на его острых скулах. Гарри сел за свой стол, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он смотрел на спину Малфоя, на его идеально ровную осанку, и в голове билась только одна мысль: «Посмотри на меня. Просто посмотри на меня, черт тебя дери». Но Драко не обернулся. Он продолжал изучать рецепт, словно от этого зависела его жизнь. И в этой тишине Гарри осознал: Малфой не просто игнорирует его. Он наказывает его. За ту близость, за те слова, за ту слабость, которую он проявил, позволив Гарри прижать себя к стене. И это наказание было самым эффективным из всех, что Гарри когда-либо знал. Когда в дверь постучал Колин Криви, Гарри вздрогнул. Голос мальчика-первокурсника прозвучал как гром среди ясного неба. — Профессор Снейп, сэр... мне велено забрать Гарри Поттера. Для церемонии взвешивания палочек. Снейп медленно повернулся, его глаза сузились. — Взвешивание палочек? — переспросил он, и в его голосе послышалось неприкрытое презрение. — Что ж, идите, Поттер. Идите и наслаждайтесь своим звездным часом. Дайте автограф мистеру Криви, пока вы еще в состоянии держать перо. Гарри встал, собирая сумку. Его движения были механическими. Он прошел мимо стола Малфоя. На мгновение он замедлил шаг, почти остановившись. Он ждал. Он дал Драко последнюю возможность сорваться, бросить колкость, подставить ножку — сделать хоть что-то. Малфой даже не шевельнулся. Его взгляд был прикован к странице учебника. Его длинные пальцы неподвижно лежали на краю стола. Гарри вышел из класса, и когда за ним закрылась тяжелая дверь, ему показалось, что он вышел не в коридор Хогвартса, а в безвоздушное пространство, где единственный способ выжить — это стать таким же холодным и безразличным, как человек, который только что окончательно его стер.

***

Гарри шел за Колином Криви по пустынным коридорам, и каждый шаг давался ему с трудом, словно он шел под водой. Тишина подземелий, которую он только что оставил, казалась ему теперь безопасным убежищем по сравнению с тем, что ждало его наверху. Там, в Большом зале, в коридорах, в гостиных, мир продолжал вращаться, наполненный шепотками и осуждением. А здесь, в этом безвоздушном пространстве между уроком Зельеварения и Церемонией, Гарри чувствовал себя подвешенным в пустоте. Взгляд Малфоя — точнее, его отсутствие — всё еще жгло ему спину. Гарри ненавидел себя за то, что позволил этому равнодушию просочиться под кожу. Он должен был быть сильнее. Он был чемпионом Турнира Трех Волшебников, в конце концов! Но в этот момент он чувствовал себя просто мальчиком, которого лишили единственного, что делало его существование в Хогвартсе осмысленным — его врага. Они поднялись на этаж выше и подошли к двери небольшой комнаты, откуда доносился гул голосов. Гарри глубоко вздохнул, пытаясь собрать последние осколки своего самообладания. Он толкнул дверь и вошел. Комната была небольшой и душной, залитой холодным, неестественным светом, который исходил от магических ламп. В центре стоял длинный стол, за которым сидели судьи Турнира: Людо Бэгмен с его вечной, фальшивой улыбкой, Барти Крауч с лицом, похожим на старый пергамент, и, конечно же, Каркаров, чей взгляд был холоднее, чем лед Дурмстранга. Флёр Делакур сидела на стуле в углу, поправляя свои безупречные серебристые волосы, а Виктор Крам стоял у окна, скрестив руки на груди и хмуро глядя на улицу. Но Гарри не смотрел на них. Его взгляд был прикован к фигуре, которая возвышалась в центре комнаты, словно хищная птица, готовая к броску. Это была Рита Скитер. На ней был эффектный пурпурный костюм, который туго облегал её фигуру. Жесткие, обесцвеченные локоны были уложены волосок к волоску, а на носу красовались очки в роговой оправе, украшенные дешевыми стразами. Но самым страшным в ней были глаза — маленькие, живые, хищные глаза, которые, казалось, видели Гарри насквозь. — А, вот и он! — проворковала Рита, и её голос прозвучал как скрип несмазанной двери. — Четвертый чемпион. Избранный против воли. Какая трагедия, какая история! Прежде чем Гарри успел осознать, что происходит, Рита оказалась рядом. Её когтеобразная рука, украшенная ярко-красным маникюром, вцепилась в его плечо. Гарри вздрогнул. От неё пахло приторными духами и чем-то металлическим — запахом чернил и пергамента. Этот запах был удушливым, он вытеснил из легких Гарри остатки свежего воздуха. — Нам нужно поговорить, Гарри, — сказала Рита, и её улыбка стала еще шире, обнажая мелкие, острые зубы. — Мир должен знать правду. Мир должен знать, что чувствует мальчик, который оказался в эпицентре бури. Гарри попытался отстраниться, но хватка Риты была железной. — Я... я не хочу давать интервью, — пробормотал он, чувствуя, как краснеет. — О, брось, Гарри! — Рита махнула рукой. — Это не интервью. Это просто дружеская беседа. Давай-ка найдем местечко поуютнее. Прежде чем Гарри успел возразить, Рита затащила его в узкий, темный коридор, который вел к чулану для метел. В темноте среди швабр, ведер и старых метел Рита чувствовала себя как дома. Она зажгла волшебный огонек на кончике своей палочки, и в этом слабом, дрожащем свете её лицо показалось Гарри маской, высеченной из воска. Она достала из сумки свиток пергамента и длинное, хищное перо, которое было окрашено в ярко-зеленый цвет. Это было Прытко Пишущее Перо. Гарри никогда не видел его раньше, но он сразу понял, что это перо — не просто инструмент. Это был артефакт, который питался эмоциями и ложью. Рита поставила перо на пергамент, и оно мгновенно ожило. Оно задергалось, задрожало, словно в экстазе, и начало бешено носиться по бумаге, выводя буквы с пугающей скоростью. — Ну что ж, Гарри, — начала Рита, склоняясь к нему так близко, что её очки почти коснулись его лба. — Скажи мне, что ты чувствуешь? Каково это — быть четвертым чемпионом, когда вся школа тебя ненавидит? Гарри молчал. Он чувствовал, как ком застревает в горле. Как объяснить этой женщине то, что он чувствует? Как объяснить ей это одиночество, этот страх, эту «оглушительную пустоту», которая душит его? — Ты боишься, Гарри? — продолжала Рита, и её голос стал вкрадчивым, почти гипнотическим. — Ты боишься первого испытания? Ты боишься умереть на глазах у всей школы? Гарри сглотнул. — Я... я не знаю, — прошептал он. Рита улыбнулась. Это была улыбка человека, который нашел слабую точку. — О, я вижу, я вижу это в твоих глазах, Гарри. Страх. Одиночество. Ты чувствуешь себя брошенным, не так ли? Твои друзья отвернулись от тебя. Твой лучший друг больше не говорит с тобой. Ты совсем один в этом огромном, холодном замке. Перо на пергаменте заскрипело еще быстрее. Гарри посмотрел вниз и увидел, что перо выводит слова, которых он никогда не произносил. «Глаза Гарри наполнились слезами при воспоминании о родителях...», «Я чувствую, что несу на своих плечах груз всего мира...», «Я готов пожертвовать своей жизнью ради славы Хогвартса...». — Это... это ложь! — выкрикнул Гарри, пытаясь выхватить пергамент. — Я этого не говорил! Рита перехватила его руку. — О, брось, Гарри! Мир хочет знать правду. А правда — это то, что продается. Люди хотят трагедии. Люди хотят слез. Люди хотят видеть героя, который страдает. И я дам им этого героя. Она склонилась еще ниже. — Скажи мне, Гарри, — прошептала она прямо в ухо. — Ты плачешь по ночам? Ты плачешь по своим родителям, которых ты никогда не знал? Ты чувствуешь, что они смотрят на тебя сверху и гордятся тобой? Гарри почувствовал, как ярость закипает внутри него. Эта женщина манипулировала им. Она использовала его самые сокровенные страхи и боли, чтобы создать дешевую сенсацию. Но в то же время, в самой глубине его сознания, проснулась странная покорность. Он был так устал от этой борьбы. От этого одиночества. От этого игнорирования со стороны Малфоя. Может быть, Рита права? Может быть, он действительно просто трагический герой, который обречен на страдание? — Я... я скучаю по ним, — прошептал он, и в его голосе послышались слезы. Рита улыбнулась. Это была улыбка хищника, который наконец загнал свою добычу. — Вот оно! — воскликнула она. — «Я скучаю по ним». Какая фраза, какая сила! Мир будет рыдать вместе с тобой, Гарри. Мир будет любить тебя. Перо на пергаменте сделало финальный, торжествующий росчерк. Рита свернула пергамент и спрятала его в сумку. — Спасибо, Гарри, — сказала она, и её голос снова стал приторным. — Это было замечательно. Ты настоящий герой. Она открыла дверь чулана, и в комнату ворвался свежий воздух, смешанный с запахами Большого зала. Гарри вышел из чулана опустошенным и униженным. Он чувствовал, как Прытко Пишущее Перо высасывает из него последние капли жизненной энергии. Он посмотрел на Риту Скитер. Она уже стояла у стола судей, хищно улыбаясь и потирая руки. Гарри знал, что завтра вся школа будет читать эту ложь. Завтра все будут знать о «слезах Поттера». Завтра его одиночество станет публичным.

***

Когда Гарри наконец вывалился из душного чулана, его шатало. Воздух в комнате казался слишком резким, а свет ламп — ослепляющим. Рита Скитер, победоносно поправив локон, уже плыла к судейскому столу, а Гарри остался стоять у стены, чувствуя себя так, словно с него заживо сняли кожу. Каждое слово, зафиксированное этим проклятым пером, теперь висело на нем невидимыми веригами. — Поттер, займите свое место, — голос Барти Крауча прозвучал сухо, как треск сучьев в костре. Гарри на неслушающихся ногах подошел к остальным чемпионам. Флёр Делакур окинула его коротким, оценивающим взглядом, в котором сквозило легкое презрение — она видела, в каком состоянии он вышел от Скитер. Виктор Крам даже не повернул головы, продолжая буравить взглядом стену. Они были воинами, готовыми к битве, а Гарри чувствовал себя жертвенным агнцем, которого уже начали разделывать на потеху публике. В этот момент дверь снова скрипнула, и в комнату бесшумно вошел мистер Олливандер. Его появление мгновенно изменило атмосферу. Вся суета Риты Скитер, всё напыщенное высокомерие судей внезапно померкло перед этим стариком с глазами цвета тусклого серебра. Олливандер не смотрел на титулы или славу; он видел только то, что скрывалось внутри древесины и магических сердцевин. — Ах, да... — прошелестел он, обходя стол. — Приступим. Нам нужно убедиться, что ваши инструменты готовы к тому, что их ждет. Первой вызвали Флёр. Она изящно протянула свою палочку. Олливандер вертел её в длинных пальцах, как диковинную птицу. — Девять с половиной дюймов... негнущаяся... розовое дерево... Боже мой, внутри волос вейлы? — Моей бабушки, — гордо ответила Флёр. Олливандер пробормотал что-то о капризности таких сердцевин и выпустил из палочки струю розовых искр. Гарри наблюдал за этим механически, но внутри него росло странное, давящее чувство. Палочка была продолжением души. Гарри пугала мысль о том, что увидит Олливандер в его собственной палочке. Отразит ли она его ярость? Его тоску? Или ту пугающую жажду власти, которую он ощутил в подземельях? Когда очередь дошла до Виктора Крама, старик долго изучал его толстую, как дубина, палочку из саксаула. — Сухожилие дракона... работа Григоровича. Не мой стиль, но... весьма эффективно. Наконец, в тишине комнаты прозвучало: — Мистер Поттер. Теперь вы. Гарри подошел к столу. Его ладонь была влажной. Он вытащил палочку из кармана мантии и протянул её мастеру. В тот момент, когда дерево перешло из рук Гарри в руки Олливандера, Поттер почувствовал себя беззащитным, голым. Это была единственная вещь, которая никогда его не предавала. В отличие от Рона, в отличие от школы, палочка всегда была на его стороне. Олливандер замер. Его бесцветные глаза впились в остролист, словно он читал на нем историю последних нескольких дней. Он проводил подушечкой большого пальца по гладкой поверхности, и Гарри показалось, что он чувствует это прикосновение на собственной коже. — Одиннадцать дюймов... остролист и перо феникса, — прошептал старик, и его голос заставил Риту Скитер навострить уши. — В прекрасном состоянии. Вы за ней ухаживаете, мистер Поттер. Олливандер поднял глаза на Гарри. В этом взгляде не было жалости Скитер или холода Каркарова. Там было понимание. — Я помню каждую палочку, которую продал. Но вашу... вашу я помню особенно четко. Удивительное сочетание. Остролист — дерево, которое защищает в моменты величайшего отчаяния. А перо феникса... оно всегда само по себе. Оно не подчиняется правилам. Оно выбирает только тех, кто способен на великие свершения. Или на великие потрясения. Старик взмахнул палочкой Гарри, и из её кончика вырвался целый фонтан золотых искр. Они были яркими, горячими и живыми. Они на мгновение осветили комнату так сильно, что тени Скитер и судей отпрянули к стенам. Но для Гарри этот свет был болезненным. Он видел в этих искрах отражение своего внутреннего пожара. Олливандер подошел ближе и вернул ему палочку, придержав его руку на секунду дольше, чем требовалось. — Помните, мистер Поттер, — тихо, так что слышал только он, произнес мастер. — Палочка выбирает волшебника. Но то, как вы её используете, когда стоите у стены... это выбираете только вы. Феникс дает силу, но остролист требует чистоты намерений. Не позволяйте холоду подземелий погасить этот огонь. Гарри вздрогнул. Откуда он мог знать? Откуда этот старик мог почувствовать тот мрак, который Гарри принес с собой с урока Снейпа? — Спасибо, — выдохнул Гарри, забирая палочку. Дерево в его руке казалось непривычно теплым, почти горячим. Оно вибрировало, откликаясь на его смятение. Гарри вернулся на свое место, чувствуя, как взгляды судей сверлят его. Церемония была окончена. Фотограф «Ежедневного пророка» заставил их встать для общего снимка, и Гарри пришлось стоять рядом с Флёр, натянуто улыбаясь в объектив, пока вспышки слепили глаза. Но мыслями он был далеко. Он думал о словах Олливандера. «Когда стоите у стены...». Это не было случайностью. Палочка знала. Магия знала. Он вышел из комнаты, едва дождавшись официального завершения. Ему нужно было бежать. Подальше от Риты Скитер, которая уже строчила дополнение к своей статье, подальше от оценивающего взгляда Каркарова и, самое главное, подальше от этой удушливой атмосферы «героизма», которой он не просил. Он шел по коридорам, чувствуя, как замок давит на него своими сводами. Впереди был вечер, полный косых взглядов в Большом зале, и ночь, полная тяжелых снов. Ему нужно было выговориться, но в этом замке не осталось никого, кто мог бы его выслушать. Кроме той, кто всегда ждала его на самой вершине. Гарри ускорил шаг, направляясь к Совиной башне. Ему нужно было написать письмо. Последнюю ниточку, связывающую его с миром, где его не считали инструментом в чужой игре. С миром, где он не был «одержимым» или «смердяком». С Сириусом.

***

Гарри почти бежал. Лестницы Хогвартса казались бесконечными, они меняли направление, словно пытаясь запутать его, оставить в этих душных коридорах, где каждый портрет, казалось, провожал его осуждающим взглядом. Он миновал шумный вестибюль, откуда доносились запахи жареного мяса и гул сотен голосов — Большой зал готовился к ужину, но Гарри знал, что не сможет проглотить ни куска. Мысль о том, чтобы сесть за стол под перекрестным огнем шепотков и встретиться с пустым местом рядом с Роном, вызывала у него тошноту. Он ворвался в Совиную башню, когда солнце уже окончательно скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь узкую полоску кроваво-красного заката над Запретным лесом. Здесь, на самой вершине, воздух был ледяным. Ветер свистел в открытых проемах окон, занося внутрь мелкие капли дождя и запах прелой листвы. Тишину башни нарушало лишь мягкое хлопанье крыльев и негромкое уханье сов. Хедвиг мгновенно узнала его. Она спикировала с верхней балки и мягко опустилась ему на плечо, легонько прикусив его за ухо — её привычный жест утешения. Гарри зарылся пальцами в её холодные, пахнущие снегом перья, и на мгновение ему показалось, что он снова может дышать. — Привет, девочка, — прошептал он. Его голос дрожал. — Нам нужно отправить письмо. Единственное, что у меня осталось. Он опустился на каменный пол, игнорируя холод и слой соломы. Достал из сумки измятый кусок пергамента и перо. Но когда он занес руку, чтобы начать писать, он замер. О чем писать? О том, что его жизнь превратилась в дурной сон? О том, что Рита Скитер выпотрошила его душу в чулане для метел? Он приставил перо к бумаге. «Дорогой Сириус, Я пишу тебе, потому что мне кажется, что я схожу с ума. Всё, что произошло после объявления моего имени Кубком, — это какой-то затянувшийся кошмар. Рон не разговаривает со мной. Он думает, что я обманщик, что я хотел этой славы. Если бы он только знал, как сильно я хочу сейчас оказаться где угодно, только не здесь...» Гарри остановился. Чернильное пятно медленно расплывалось по пергаменту. Он вспомнил лицо Олливандера и его слова о «чистоте намерений». «Сегодня было взвешивание палочек. Рита Скитер затащила меня в чулан и написала статью, которая выйдет завтра. Она написала, что я плачу. Сириус, завтра вся школа будет смеяться надо мной еще громче. Они видят во мне либо героя, либо лжеца, но никто не видит человека. Я чувствую себя так, будто я заперт в стеклянной клетке, и все просто смотрят, как я медленно задыхаюсь». Перо заскрипело по бумаге быстрее, выдавая его внутреннюю лихорадку. Он хотел написать о Драко. О том, как в подземельях он на секунду почувствовал, что держит реальность за горло, и как теперь эта реальность ускользает от него. Он хотел написать, что игнорирование Малфоя ранит его глубже, чем любое проклятие, потому что в этой тишине он теряет самого себя. Он занес руку, чтобы вывести: «Малфой ведет себя так, будто меня нет...» — но вовремя остановился. Это было слишком личным. Слишком пугающим. Как объяснить Сириусу, беглому узнику Азкабана, что его крестник одержим своим школьным врагом до такой степени, что тишина между ними кажется ему физической болью? Гарри зачеркнул начатую строчку так густо, что пергамент едва не порвался. «Мне страшно перед первым испытанием. Я не знаю, что там будет, но я чувствую, что это только начало чего-то гораздо более темного. Пожалуйста, ответь мне, если сможешь. Мне просто нужно знать, что где-то там есть кто-то, кому не плевать на настоящего Гарри Поттера, а не на мальчика со шрамом». Он быстро свернул письмо и привязал его к лапе Хедвиг. Сова посмотрела на него своими огромными янтарными глазами, в которых, казалось, отражалась вся его тоска. Она нежно мазнула клювом по его щеке, прежде чем срываться с места и раствориться в темноте ночного неба. Гарри долго стоял у окна, глядя ей вслед. Ветер обжигал лицо, высушивая непрошеные слезы. Он чувствовал себя абсолютно опустошенным. Ритуал был завершен: палочка взвешена, интервью дано, письмо отправлено. Его судьба была окончательно передана в чужие руки. Он развернулся, чтобы уйти, но на мгновение замер. На пороге башни, в тени винтовой лестницы, мелькнула чья-то фигура. На долю секунды Гарри показалось, что он увидел отблеск платиновых волос в лунном свете. Сердце пропустило удар. — Малфой? — выдохнул он в пустоту. Никто не ответил. Только ветер завыл в проемах, да совы недовольно заухали на своих насестах. Фигура исчезла так же быстро, как и появилась, оставив после себя лишь едва уловимый, призрачный запах полыни и мороза. Гарри стоял неподвижно, прислушиваясь к ударам собственного сердца. Был ли это он? Следил ли он за ним? Или это просто его собственное воспаленное воображение играет с ним злую шутку? Он медленно спустился по лестнице, чувствуя, как холод башни пропитал его до костей. Завтра утром принесут газеты. Завтра утром мир узнает о «слезах Гарри Поттера». И завтра утром он снова встретится с тишиной Драко Малфоя. Но теперь, после слов Олливандера и этого письма в пустоту, Гарри знал одно: он не позволит этой тишине победить. Если Малфой хочет игнорировать его — пусть. Но Гарри заставит его смотреть. Даже если для этого ему придется сжечь весь этот замок дотла в пламени своего первого испытания.