Сгорая на медленном огне

***

Утро наступило не с солнечным светом, а с низким, рокочущим гулом сотен крыльев. Большой зал Хогвартса в это время обычно напоминал потревоженный улей, но сегодня звук был иным — более острым, лихорадочным. Гарри сидел на самом краю гриффиндорского стола, вжав голову в плечи и уставившись в свою тарелку с нетронутой овсянкой. Он чувствовал приближение катастрофы каждой клеткой кожи еще до того, как первая сова уронила на стол перед Невиллом свежий выпуск «Ежедневного пророка». Секундная тишина. А затем — взрыв. Шорох разворачиваемой бумаги пронесся по залу, как степной пожар. Гарри не нужно было смотреть в газету, чтобы знать, что там написано. Он видел это по лицам окружающих. Лицо Симуса Финнигана вытянулось, Дино Томас присвистнул, а Рон, сидевший в нескольких футах, медленно побледнел, глядя на колдографию на первой полосе. Там, под заголовком «Трагедия Избранного: Слезы и одиночество Гарри Поттера», он сам, Гарри, выглядел как сломленное существо. Рита Скитер постаралась на славу: благодаря углу съемки и капризному освещению чулана, его глаза казались огромными и полными непролитых слез, а поза — позой затравленного зверя. Текст под фото был еще хуже. Каждое слово, вырванное из контекста в том душном коридоре, было превращено в дешевую драму. «Я чувствую, что несу на своих плечах груз всего мира...», «Мои родители гордятся мной из могилы...». — О, мерлиновы подтяжки, Гарри... — выдохнул кто-то за спиной. Слизеринский стол взорвался хохотом. Это был не просто смех, это была симфония злорадства. Панси Паркинсон едва не свалилась со скамьи, театрально прижимая руку к глазам и изображая рыдания. — «Маленький Гарри скучает по мамочке!» — выкрикнул кто- за столом змей. — «Кто-нибудь, дайте ему соску, пока он не затопил замок своими слезами!» Гарри чувствовал, как ядовитая краска заливает его лицо. Он сжал ложку так сильно, что пальцы побелели. Но больнее всего было не это. Больнее всего была реакция своих. Гриффиндорцы не смеялись, нет. Они шептались. Они смотрели на него с той смесью жалости и брезгливости, которую испытывают к человеку, выставившему свою интимную боль на всеобщее обозрение ради дешевой популярности. Даже те, кто верил, что он не бросал имя в Кубок, теперь смотрели на него как на «внимания-жаждущего» истерика. Рон сложил газету с резким сухим хлопком. Он не сказал ни слова. Он просто встал, перекинул сумку через плечо и вышел из зала, ни разу не взглянув в сторону Гарри. Эта тишина была громче любого крика. Гарри заставил себя поднять глаза. Его взгляд, словно по навигатору, метнулся к середине слизеринского стола. Драко Малфой сидел в самом центре этого хаоса. Вокруг него кружили совы, летали обрывки газет, Крэбб и Гойл буквально задыхались от смеха, тыча пальцами в статью. Но Малфой... Малфой был неподвижен. Перед ним лежал его экземпляр «Пророка», аккуратно развернутый. Но он не смеялся. Он не выкрикивал колкостей. Он даже не смотрел на Гарри. Драко методично намазывал джем на тост, его движения были пугающе плавными и спокойными. Его лицо было бледным фарфоровым щитом, на котором не отражалось ровным счетом ничего. В какой-то момент Гарри показалось, что он видит, как пальцы Драко чуть заметно дрогнули, когда Панси в очередной раз пронзительно завыла, цитируя абзац про «влажные от слез глаза Поттера». Малфой медленно поднял чашку с чаем, сделал глоток и... закрыл газету. Просто сложил её пополам, пряча лицо Гарри под слоем серой бумаги. Это не было жестом милосердия. Это было актом окончательного удаления. «Ты даже не достоин того, чтобы я над тобой смеялся», — читалось в этом жесте. Весь остальной день превратился в бесконечную пытку. Замок Хогвартс, казалось, обрел голос, и этот голос издевался над Гарри на каждом углу. — Эй, Поттер! — кричал кто-то в коридоре. — Ты уже выплакал ведро на сегодня или нам позвать мадам Помфри с успокоительным? Значки «Поттер — смердяк» вспыхивали повсюду. Теперь к ним добавились магически измененные вырезки из статьи, которые приклеивали к спинам проходящих студентов. Гарри старался смотреть только в пол. Он чувствовал себя призраком, который бродит по местам своей прошлой жизни. На Зельеварении атмосфера была удушливой. Снейп, разумеется, не упустил шанса. — Поттер, — прошелестел он, склоняясь над его котлом, — я надеюсь, ваши слезы, о которых так красочно пишет пресса, не попадут в зелье? Избыток соли в «Напитке живой смерти» может привести к... нежелательным последствиям. Хотя, судя по вашей популярности, смерть вам не грозит — вы просто утопите нас всех в своем пафосе. Класс дружно заржал. Гарри посмотрел на Малфоя. Тот сидел за соседним столом, сосредоточенно взвешивая сушеных златоглазок. Он не обернулся на шутку Снейпа. Он вообще не реагировал на присутствие Гарри в кабинете. Это было самое страшное — это «присутствие отсутствия». Малфой создал вокруг себя зону отчуждения, ледяной кокон, в который Гарри не было входа. Если раньше их ненависть была живой, пульсирующей нитью, связывающей их через весь класс, то теперь нить была перерезана. Гарри чувствовал, как его собственная энергия, та самая темная искра из подземелий, бьется о холодные стены малфоевского безразличия и возвращается назад, отравляя его самого. Днем, в перерыве между Трансфигурацией и Заклинаниями, Гарри столкнулся с Малфоем в узком переходе между башнями. Коридор был пуст, если не считать пары сонных портретов. Гарри замер, преграждая путь. Он ждал. Он хотел, чтобы Драко хоть раз, хоть на секунду, взглянул на него не через призму газетной лжи, а так, как в ту ночь. С той самой болезненной честностью. Малфой шел прямо на него. Его шаги были легкими, почти бесшумными. Он не замедлил хода, когда расстояние сократилось до пары футов. Он не потянулся за палочкой. Он не открыл рот, чтобы выплюнуть очередную порцию яда. Когда между ними осталось меньше полуметра, Гарри не выдержал. — Малфой, — позвал он. Голос прозвучал хрипло, почти жалобно, и Гарри возненавидел себя за это. Драко не остановился. Он прошел мимо так близко, что его мантия задела колено Гарри. Морозный воздух, запах полыни и дорогого пергамента на мгновение окутали Поттера, а затем исчезли. Малфой прошел сквозь него, как сквозь дым. Его глаза, серые и пустые, как зимнее небо, были устремлены в точку на стене далеко за спиной Гарри. Ни тени узнавания. Ни искры триумфа. Ни капли той страсти, которая сжигала их обоих неделю назад. Гарри остался стоять в пустом коридоре, глядя в спину уходящему слизеринцу. Его трясло. Это было не физическое ощущение, а ментальное разрушение. Он понял: Малфой не просто игнорирует статью Риты Скитер. Он использует её как окончательное оправдание своего отчуждения. Он похоронил ту минуту близости под слоем газетной грязи, сделав вид, что Гарри Поттер — это просто выдуманный персонаж из желтой прессы, к которому он, Драко Малфой, не имеет никакого отношения. — Трусливый хорек, — прошептал Гарри вслед, но слова упали на каменный пол, не оставив эха. Остаток дня прошел как в тумане. Гарри больше не пытался искать встреч. Он замкнулся. Он начал делать то же самое, что и Малфой — вырезать мир из своей реальности. Он не слышал шуток, не замечал значков, не реагировал на шепотки. Он стал механической версией самого себя. Вечером, когда он сидел в библиотеке, пытаясь сосредоточиться на «Справочнике по высшей трансфигурации», он почувствовал чье-то присутствие. Его сердце сделало предательский скачок, но это была лишь Гермиона. Она только что выписалась из больничного крыла. Её зубы теперь были нормального размера, а лицо выглядело усталым, но решительным. — Гарри, — тихо сказала она, садясь напротив. — Я всё прочитала. Это ужасно. Рита Скитер — гнусная женщина. Гарри не поднял головы. — Все так думают, Гермиона. Только они еще думают, что я сам ей всё это наплел. — Рон... — начала она, но Гарри перебил её. — Рон считает меня идиотом. И, честно говоря, я начинаю с ним соглашаться. Гермиона положила руку на его ладонь. — Послушай, Гарри. Ты должен сосредоточиться на Турнире. Статья — это шум. Молчание Рона — это временно. Ты чемпион, тебе нужно готовиться к первому испытанию. Ты же знаешь, что там будет? Гарри наконец посмотрел на неё. В её глазах была та самая поддержка, которой ему не хватало, но внутри него всё равно зияла дыра. — Драконы, Гермиона. Хагрид показал мне их вчера. Она ахнула, закрыв рот рукой. — Драконы? О Мерлин, Гарри... Это же... Это самоубийство! — Возможно, — безразлично ответил он. — Но знаешь, что самое странное? Дракон пугает меня меньше, чем то, что происходит в этом замке. С драконом всё ясно. Он хочет меня съесть, я хочу выжить. В этом есть логика. А здесь... здесь нет ничего, кроме тишины. Он собрал свои вещи и встал. — Я пойду, Гермиона. Мне нужно потренироваться в манящих чарах. Грюм сказал, что мне нужно использовать свои сильные стороны. Моя сильная сторона — полеты. Он шел по вечернему замку, и тень Малфоя, казалось, преследовала его в каждом темном углу. Драко стал его фоном, его константой. Его молчаливым судьей. Гарри знал: когда он выйдет на арену к хвостороге, когда пламя дракона будет лизать камни в сантиметрах от его лица, он будет искать в толпе только одно лицо. И если Малфой и тогда не посмотрит на него... если он и тогда сохранит этот ледяной штиль... Тогда Гарри Поттеру действительно нечего будет терять. Он вошел в пустой кабинет заклинаний, взмахнул палочкой и прохрипел: — Акцио, метла! Дерево его палочки — остролист и перо феникса — отозвалось яростной, горячей вибрацией. Олливандер был прав: огонь нельзя погасить. Его можно только направить. И Гарри собирался направить весь свой гнев, всю свою обиду и всю ту «оглушительную пустоту», которую подарил ему Малфой, на то, чтобы вырвать победу у судьбы. Даже если его единственным зрителем в этой битве будет холодный лед чужих серых глаз.

***

Та ночь в подземельях не просто изменила правила игры — она сожгла саму доску, на которой Драко Малфой привык расставлять свои фигуры. Когда Гарри Поттер, этот вечный символ нелепого гриффиндорского благородства, внезапно превратился в хищника, когда он вжал Драко в холодный камень и заставил его смотреть в бездну своих глаз, мир перестал быть прежним. Вернувшись в ту ночь в спальню Слизерина, Драко не смог раздеться. Он сидел на краю кровати, задернув тяжелые изумрудные пологи, и слушал мерное дыхание спящих сокурсников. Его трясло. Это была не дрожь от холода подземелий — это был внутренний резонанс, гул сорванной струны. Он прикоснулся к своему подбородку, там, где пальцы Поттера оставили невидимое, но обжигающее клеймо. Драко ожидал, что почувствует ярость. Он ждал, что внутри вскипит привычное желание отомстить, унизить, стереть этот наглый вызов с лица «золотого мальчика». Но вместо этого он обнаружил в себе нечто гораздо более пугающее: узнавание. Это чувство не возникло из ниоткуда. Оно зрело годами, маскируясь под мелкие придирки, под ядовитые смешки и бесконечное преследование. Драко всегда думал, что его одержимость Поттером — это просто правильная, породистая ненависть. Что он следит за каждым движением Гарри в Большом зале только для того, чтобы найти новую тему для издевательств. Но в ту ночь, в тесной близости коридора, маска сорвалась. «Это не вражда», — осознание ударило его под дых. — «Это никогда не было враждой». Всё было гораздо хуже. Это было притяжение двух противоположных полюсов, которые, соприкоснувшись, породили аннигиляцию. Его тянуло к Поттеру не потому, что он хотел его победить, а потому, что только рядом с Поттером он чувствовал себя по-настоящему живым, настоящим, не просто «наследником Малфоев», а существом из плоти и крови. И это было неправильно. Для Драко, чей мир был построен на чистоте крови, на строгой иерархии и ледяном самоконтроле, эта вспышка была сродни предательству. Это было грязное, удушливое чувство. Любить — или, по крайней мере, желать — своего врага? Желать того, кто является олицетворением всего, против чего сражался его отец? Это была патология. Это был дефект, который следовало выжечь каленым железом. Наутро Драко проснулся с тяжелой головой и абсолютной решимостью. Он не позволит этому чувству прорасти. Он не станет рабом этого безумия. — Поттера больше нет, — прошептал он своему отражению, затягивая галстук так туго, что стало трудно глотать. — Есть только пустое место. И он начал строить свою стену. Первые дни изоляции были для него самой сложной дисциплинарной практикой. В Большом зале он чувствовал присутствие Гарри как физическое давление. Воздух вокруг Поттера казался наэлектризованным, тяжелым, пахнущим грозой. Каждый раз, когда Гарри входил в зал, всё нутро Драко требовало: «Посмотри. Проверь, как он на тебя смотрит. Ответь ему». Но Малфой не поднимал глаз. Он методично превращал себя в живой манекен. Он ел, говорил с Блейзом о квиддиче, обсуждал уроки со Снейпом, но его внимание было заперто внутри него самого. Он видел Гарри только боковым зрением — как нечеткое пятно, как помеху в кадре. Это было изнурительно. К концу каждого дня Драко чувствовал себя так, словно весь день удерживал щит «Протего» против невидимого врага. Его мозг постоянно сканировал пространство: Где он? Насколько близко? С кем он говорит? И каждый раз, когда эти вопросы возникали, Драко подавлял их с жестокостью инквизитора. Статья Риты Скитер стала его личной победой. Когда он увидел заголовок, он испытал почти экстаз. «Смотри, какой он ничтожный», — твердил он себе, читая о слезах и одиночестве Гарри. — «Смотри, какой он слабый. Он не тот хищник из коридора. Он просто мальчишка, который не справляется с собственной жизнью. Тебя не может тянуть к такому». Он использовал эту статью как щит. Каждый раз, когда в нем просыпался тот «неправильный» интерес, он вспоминал фото «рыдающего» Поттера и заставлял себя чувствовать презрение. Но презрение было фальшивым. Под ним всё равно пульсировало то самое электричество. Когда Гарри преградил ему путь у библиотеки, Драко едва не сорвался. Поттер стоял так близко, что его запах — запах пороха, ветра и старой бумаги — заполнил легкие Малфоя. Голос Гарри, этот надломленный, яростный шепот, почти пробил его броню. «Тебе нечего сказать, Малфой?» Драко хотел закричать. Ему хотелось схватить Поттера за мантию и встряхнуть его так, чтобы зубы клацнули. Ему хотелось высказать всё: как он его ненавидит, как он его презирает и как он, черт возьми, не может перестать думать о той ночи. Но он знал — если он скажет хоть слово, он проиграет. Если он посмотрит в глаза Гарри, он утонет в них снова. Он просто обошел его. Это было похоже на хирургическую операцию — отрезать от себя часть живой ткани, чтобы не дать заразе распространиться дальше. Когда он скрылся за поворотом, его руки мелко дрожали. Он прислонился к холодному камню стены и закрыл глаза. — Это пройдет, — шептал он себе. — Ты — Малфой. Ты контролируешь всё. Это просто побочный эффект Турнира. Ты просто переутомился. Но он лгал себе. Он знал, что этот «лед» — лишь тонкая корка над бушующим вулканом. И чем дольше он игнорировал пламя, тем горячее оно становилось под спудом. Каждое утро он заново возводил свои баррикады, но каждый вечер обнаруживал, что Поттер всё равно пробрался внутрь его мыслей. — Ты заставишь меня смотреть, Поттер? — прошептал он в темноту своей спальни накануне Первого испытания. — Что ж. Посмотрим, кто из нас сломается первым, когда на кону будет твоя жизнь. Драко знал, что на арене он не сможет отвернуться. И этот страх перед собственной реакцией пугал его гораздо сильнее, чем любые венгерские хвостороги. Он боялся не того, что Гарри умрет. Он боялся того, что если Гарри окажется в опасности, Драко Малфой забудет про чистоту крови, про гордость и про свою великую стену тишины, и просто бросится ему на помощь, выдав себя всему миру. Это было бы окончательным крахом. И Драко готовил себя к тому, чтобы сидеть на трибунах с каменным лицом, даже если его сердце будет вырываться из груди при каждом взмахе драконьего крыла.