Сгорая на медленном огне

***

После того как истинный смысл ледяной подсказки Малфоя наконец дошёл до Гарри, он не почувствовал облегчения — только резкий, почти болезненный прилив сосредоточенности. Вода. Ванная старост. Плотность среды. Значит, Драко не просто бросил очередную ядовитую колкость, чтобы публично проучить его. Он помог. Сделал это по-своему — через раздражение, высокомерие и привычную маску презрения, но всё же протянул ему руку, когда Гарри стоял на краю полной катастрофы. Гарри почти машинально прижал тяжелое золотое яйцо к груди и поспешил прочь из темного коридора к их столу, чувствуя, как сердце колотится в груди не от быстрого бега, а от странного, неровного и пугающе горячего чувства благодарности. Это было то самое чувство, которое он не решался назвать вслух даже наедине с самим собой. «Спасибо», — подумал он, и эта мысль была адресована Драко так же ясно и отчетливо, как если бы они стояли лицом к лицу. Каким бы невозможным, невыносимым и гордым ни был этот слизеринец, он всё-таки не оставил Гарри один на один со слепым страхом перед неизвестностью. Поттер ещё не знал, что именно ждёт его под ледяной гладью Чёрного озера, но уже понимал главное: теперь это было не просто смертельно опасное испытание. Теперь у него было направление, а значит — настоящий шанс выжить. Когда он вернулся вглубь библиотеки, Гермиона сидела над горой раскрытых фолиантов настолько напряжённо, будто от силы её концентрации зависела судьба всей школы. На старом дереве в беспорядке лежали тяжелые старинные книги, длинные свитки пергамента и её собственные, переписанные убористым почерком заметки, сплошь испещрённые стрелками, тревожными подчёркиваниями и жирными вопросительными знаками. — Ты опять опоздал, — произнесла она, даже не поднимая головы от текста, лишь её пальцы чуть сильнее сжали перьевую ручку. — Я уже начала серьезно думать, что ты окончательно утонул в этом дурацком яйце или решил проигнорировать Турнир. — Почти, — мрачно ответил Гарри, тяжело опускаясь на соседний стул и притискивая яйцо к коленям. — Но, кажется, я наконец понял, что с ним нужно делать. Гермиона мгновенно отложила перо и посмотрела на него — в её карих глазах отразилось предельное внимание. — Ну? Не томи, Гарри. Гарри наклонился к ней почти вплотную, невольно оглядываясь по сторонам, и понизил голос до едва различимого шепота, словно сами вековые стены Хогвартса могли подслушать их тайну: — Вода. Звук раскрытого яйца нужно слушать под водой. Мне необходимо попасть в ванную старост на пятом этаже. Я уверен, именно там прячется разгадка. Гермиона несколько секунд молча всматривалась в его лицо, анализируя услышанное, а затем стремительно потянулась к одной из самых толстых книг и принялась листать пергаментные страницы с удвоенной, почти лихорадочной скоростью. Напряжение между ними сгустилось. — Если это так, то у нас критически мало времени, — заговорила она, листая главу за главой. — Нам нужно перерыть всё, что только можно найти о подводном дыхании, чарах сопротивления критическому холоду и… — она на секунду запнулась, помрачнев, — и вообще обо всём, что способно помочь человеку не умереть от удушья на дне Чёрного озера. Гарри слабо, горько усмехнулся, чувствуя, как внутри снова ворочается глухой страх. — Замечательно. Список задач на вечер совсем не пугающий. Они работали без перерыва почти до самого закрытия, пока недовольная мадам Пинс не начала демонстративно тушить свечи в дальних проходах. Гермиона без устали искала подходящие заклинания, перерывала громоздкие справочники по высшей трансфигурации и продвинутой бытовой магии, таскала с полок книги толщиной с кирпич. Но чем дальше они продвигались сквозь дебри магической теории, тем яснее и страшнее становилась реальность: у них не было ни одного подходящего, а главное — стопроцентно надёжного решения. Можно было попробовать задержать дыхание с помощью заклятия, можно было попытаться зачаровать ткань мантии на удержание тепла или уменьшить плотность воды вокруг тела. Но ни одна из найденных формул не выглядела безопасной для того, чтобы провести целый час в ледяной, темной бездне, где обитают русалки и гриндилоу. Они зашли в полный, глухой тупик. — Это чистое безумие, — наконец глухо выдохнула Гермиона, обессиленно отодвигая от себя очередную пожелтевшую книгу по чарам. Она потерла уставшие глаза. — Гарри, ты не можешь просто нырнуть туда на глазах у всего министерства и надеяться, что школьные заклинания сработают сами собой. Риск слишком велик. — Спасибо, Гермиона, это очень поддержало меня перед сном, — сухо отозвался он, глядя на пустую страницу своего пергамента. — Я говорю серьезно, Гарри! — в её потяжелевшем голосе прорезались панические нотки. Он поднял на неё тяжелый, прямой взгляд, в котором сквозила странная, обреченная решимость. — Я тоже. И, наверное, именно в эту секунду они оба окончательно поняли, что академические знания бессильны и дальше придется полагаться исключительно на слепую удачу. А удача в Хогвартсе, как знал Гарри по собственному шраму, всегда была вещью крайне непредсказуемой и жестокой. Накануне второго испытания Гарри так и не смог сомкнуть глаз. Он часами ворочался на своей кровати в спальне Гриффиндора, до боли вглядываясь в темноту, слушал, как за высокими окнами яростно свистит зимний ветер, и думал. Но, вопреки логике, его мысли были заняты не подводными тварями, не леденящим холодом глубины и не позором возможного проигрыша. Он думал о том, что Драко Малфой — их вечный враг, высокомерный принц подземелий — оказался человеком, который спас его, сделав это тайно и не требуя ничего взамен. Это открытие злило, лишало привычных ориентиров, но одновременно с этим — почему-то согревало изнутри. Гарри перевернулся на бок, уткнулся лицом в жесткую подушку и шумно, раздраженно выдохнул сквозь стиснутые зубы. «Ненормальный, — зло подумал он о Малфое. — Совершенно невозможный, сумасшедший придурок». И всё же, где-то в самой глубине души, это «спасибо» продолжало гореть ровным пламенем. Он не знал, услышал ли бы его Драко, если бы стоял сейчас у его постели, но сама мысль была оформлена. А этого Гарри почему-то оказалось достаточно, чтобы дождаться рассвета. Утро второго испытания выдалось бледным, сырым и по-настоящему холодным. Озеро за стенами замка выглядело неподвижным, свинцовым зеркалом, от которого веяло могильной стужей. Воздух казался настолько тяжелым и влажным, словно замок накрыло невидимым прессом. Гарри стоял в палатке чемпионов, чувствуя, как мелкая дрожь бьет колени, и отчаянно пытался не думать о том, что через несколько минут его бросят в эту темную пучину на глазах у сотен зрителей. Рон что-то бессвязно и нервно бормотал рядом, Гермиона судорожно сжимала его холодную ладонь, пытаясь передать остатки своего тепла. Флёр Делакур, бледная как смерть, напряженно поправляла мантию, а Виктор Крам, как всегда, казался каменным изваянием, сосредоточенным и мрачным. И именно в этот момент, когда надежда почти испарилась, в палатку тихо, подобно колеблющейся тени, проскользнул Добби. Гарри сначала даже не поверил своим глазам, решив, что это галлюцинация от недосыпа. — Добби? — сипло прошептал он, ошеломленно подаваясь вперед. Маленький домовик, испуганно озираясь, тут же протянул ему трясущимися ручками кучку странных, склизких и отвратительно пахнущих зеленых водорослей, похожих на крысиные хвосты. — Это жабросли, Гарри Поттер, сэр! Добби раздобыл их для вас! Они помогут Гарри Поттеру дышать под водой, Добби знает! Они спасут вас! Гарри диким взглядом уставился на непонятную траву в своих руках. — Откуда ты вообще… как ты узнал? Большие глаза домовика просияли искренней, фанатичной преданностью. — Добби слышал! Добби случайно подслушал разговоры великих магов, сэр! Добби просто хотел помочь своему Гарри Поттеру! На секунду Гарри показалось, что он вообще разучился дышать, а весь мир вокруг остановился. Подсказка Драко про воду наконец обрела материальную форму в этих склизких водорослях. — Спасибо, — выдохнул он наконец, бережно сжимая жабросли в кулаке. — Правда… спасибо тебе, Добби. Ты спас меня. Эльф поклонился настолько низко, что его огромные уши хлопнули по грязному полу палатки, и исчез с тихим хлопком так же внезапно, как и появился. Гарри посмотрел на ладонь, и внутри у него что-то наконец отпустило — не до конца, но тяжелый, удушающий страх перестал быть парализующим. Когда судьи выкрикнули его имя, он вышел к деревянным помостам у озера с ощущением, что ступает на дно собственных оголенных нервов. Вода вблизи казалась абсолютно черной, маслянистой и мертвой. Оглушительная тишина трибун, сменившаяся взрывом аплодисментов, долетала до него как сквозь вату. Гарри быстро, не давая себе времени передумать, запихал жабросли в рот и проглотил их, едва не подавившись их горьким, болотным вкусом. В следующую же секунду его мир взорвался болью. Лёгкие словно обожгло жидким азотом, они судорожно сжались, лишая его кислорода, а затем перестроились по-новому. По бокам шеи с хрустом прорезались глубокие, кровоточащие жабры, пальцы на ногах и руках покрылись тонкими перепонками. С берега доносились безумные крики толпы, но Гарри уже не различал звуков — он прыгнул. Холод ударил в него мгновенно, словно разъяренное живое существо, стремящееся утянуть на самое дно. Чёрное озеро с глухим рокотом сомкнулось над его головой, похоронив под собой звуки внешнего мира, и всё вокруг стало зыбким, изумрудно-зеленым и пугающе огромным. Но он мог дышать. Ледяная вода плавно текла мимо его лица, проникая в жабры. Гарри сильно оттолкнулся ногами, уходя на глубину, ориентируясь по смутным подводным теням и редким лучам магического света, пробивающим мрак. Из густых водорослей за ним со злобной, неподвижной настороженностью следили водяные черти и русалки с дикими, зелеными волосами. Где-то впереди угадывались острые скалы, коряги и многовековой ил. А потом, преодолев сопротивление течения, он увидел их. Люди, намертво привязанные к хвостовой части огромной подводной статуи, погруженные в глубокий, неестественный магический сон. Они раскачивались в воде, словно безжизненные трофеи, оставленные здесь как страшное обещание. Гарри замер на долю секунды, глядя на Рона, неподвижно покачивающегося в толще воды. Облегчение ударило неожиданно сильно, но сразу за ним потянулся странный, холодный шлейф разочарования, который испугал его самого. Рон. Конечно, это был Рон. Его лучший друг. Человек, который злил его, спорил с ним, бросал в него подушки и всё равно всегда оказывался рядом, когда становилось по-настоящему страшно. Но в самой тёмной, неосвещённой части сознания Гарри, прямо там, под ледяной толщей озера, вдруг зашевелилась непростительная, дикая мысль: «Нет. Это ошибка. Это должен был быть Драко. Или... не должен?» Гарри рванулся вперёд и принялся разрывать путы, а в голове набатом стучали вопросы, от которых некуда было деться. Магия Турнира не ошибалась, она выбирала то, без чего участник не сможет дышать на земле. И то, что на дне оказался Рон, отрезвляло. Любовь к Драко — тайная, болезненная, едва зародившаяся после поцелуя в библиотеке — была чувством, яркой вспышкой, одержимостью. А Рон был человеком, на котором держалась половина его жизни. Магия замка выбрала фундамент, оставив Гарри в полном одиночестве справляться со своими иллюзиями. Время поджимало, русалки вокруг щелкали зубами, и Гарри яростно пилил веревки острым камнем, пока наконец путы не поддались. Сейчас существовала только одна задача — вытащить Рона живым. Возвращение на поверхность было тяжелым, удушающим рывком. Когда они наконец пробили свинцовую гладь воды, Гарри жадно, с хрипом втянул в себя морозный воздух. На плечи опустилась тяжелая ткань пушистых одеял, мадам Помфри насильно влила ему в рот обжигающее зелье, а вокруг бушевали трибуны. Но Гарри сидел, чувствуя себя абсолютно потерянным. Если самым важным для него официально был признан Рон, то что тогда всё то, что происходит между ним и Малфоем? Влюбленность? Одержимость? Или просто глупая, выдуманная им самим сказка? Он поднял глаза и упрямо отыскал взглядом серебристо-зелёную трибуну Слизерина. Драко стоял чуть поодаль от остальных, бледный, скрестив руки на груди. Маска холодного безразличия снова была на его лице, но когда их глаза встретились, эта маска на секунду дрогнула. Драко едва заметно, призрачно кивнул и тут же развернулся, скрываясь в толпе.

***

Вечером в гостиной Слизерина было непривычно шумно — факультет праздновал то, что Поттер, вопреки ожиданиям, не утонул, а значит, Турнир продолжался. Драко сидел в глубоком кресле у камина, делая вид, что полностью поглощен чтением учебника по нумерологии. На самом деле строчки расплывались перед глазами. — У Поттера под водой был Уизли, — Панси опустилась на подлокотник его кресла, внимательно всматриваясь в его профиль. Её голос прозвучал тише обычного, без привычной издевки. Драко перевернул страницу, даже не взглянув на неё. Его подбородок дернулся, когда он кивнул — слишком быстро, слишком равнодушно. — Разумеется. А кто еще там должен был быть? Сиротская привязанность к первому встречному нищеброду — это так в стиле Гриффиндора. — Ты звучишь разочарованным, Драко, — подцепила Панси, прищурив глаза. Малфой резко захлопнул книгу. Звук получился неоправданно громким, заставив нескольких третьекурсников у входа вздрогнуть. — Не говори ерунды, Паркинсон. Мне абсолютно всё равно, кого Поттер вылавливает из болотной тины. Он поднялся и, не прощаясь, направился в сторону спален мальчиков. Ему нужно было уйти от этого шума, от этих липких взглядов и, главное, от собственных мыслей. Позже, когда в комнате выключили свет и подземелье погрузилось в привычный зеленый полумрак, Драко лежал на спине и ненавидел себя. Ненавидел каждую клеточку своего тела, каждую мысль, которая посмела зародиться в его голове после той нелепой сцены в библиотеке. Он ведь не ждал, что окажется там, на дне озера. Это было бы безумием, политическим самоубийством и полным абсурдом. Малфои не бывают «самым дорогим» для Гарри Поттера. И всё же какая-то маленькая, предательская, абсолютно жалкая часть его души надеялась на этот бред. Надеялась, что магия замка окажется проницательнее их обоих. Драко перевернулся на бок и до боли сжал пальцами подушку, чувствуя, как внутри разрастается горькая, удушливая ревность. Ревность не к Уизли, а к самому факту того, что Поттер остался целым. Что его мир не замкнулся на Драко так же непоправимо, как мир Драко за секунду замкнулся на одном библиотечном поцелуе. «А если бы это был я?» — пронеслось в темноте, и этот безмолвный вопрос окончательно превратил его хваленое хладнокровие в пепел. Стены, которые он строил годами, не просто дали трещину — они рухнули, оставив его один на один с пониманием того, что он проиграл войну, которую даже не начинал.