Hold him down

      Набитая гусиным пухом подушка, как и всегда, была мягкой. Он впивался в нее лицом, пытаясь потушить в ее прохладе пожар на щеках. Но это ничуть не помогало — бурные чувства не хотели стихать и на секунду. Вернувшись в свои покои, он продолжал прокручивать в голове все, что только что произошло, не имея понятия, что же ему делать дальше. Каждое слово, сказанное Антиноем, словно ядовитой стрелой вонзилось в голову, отравляя сознание противным и до боли очевидным смыслом. Он был прав в своем сравнении. И теперь Телемах вынужден заново собирать осколки представления о себе, ибо больше не было уверенности в том, кто он: все еще принц Итаки, гордый сын Одиссея, или просто жалкий никчемный трус, ничем не отличимый от варвара.       Воздух у ложа вдруг всколыхнулся. Холодный поток обдал его спину, стаей мурашек рассыпаясь по коже. В безветренную ночь это могло значить только одно.       — Я знаю, ладно? — юноша слегка оторвался от подушки, чтобы посмотреть на незваного гостя. Высокий стан и бесстрастное лицо. Нет осуждения. Нет одобрения. Телемах опустился обратно с протяжным тихим стоном, молясь всем остальным богам избежать этого разговора. Уши горели, в груди пылало отчаяние. Стыд, до этого едва различимый в остальной бушующей смеси эмоций, вновь вышел на передний план, затапливая его с головой. Он действительно не хотел сейчас об этом говорить.       Спустя несколько минут безмолвного лежания, он понял, что она никуда не уйдет. Разговора не избежать, как бы ему ни хотелось. Телемах перевернулся, на руках подтягиваясь вверх, полностью сел на кровать и обхватил колени руками. Мысли бесформенным вихрем крутились в голове, все пытаясь собраться в одну, хоть сколько-то цельную. Слова застряли в горле. Телемах запутался. Юноша не представлял, с чего ему следует начать. И пристальный взгляд Афины совсем не помогал ему в этом.       — Я… — сдавленным голосом начал он. Пальцы с усилием впились в ноги в попытке хоть как-то облегчить его состояние. — Я не мог поступить иначе… — глаза богини опасно прищурились, Телемах отвел взгляд. На что он надеялся по новой проговаривая одно и то же? Как же ему оправдаться? В голове вспыхнул мутный образ картины. Его отец, отважно бросающийся навстречу опасности, без тени страха в глазах. Его строгое, мужественное лицо, блестящий в руках именитый клинок, божественный свет, озаряющий его спину. И устрашающего вида монстр в противоположном углу, готовый вот-вот оторвать его отцу голову. Картина, что теперь всегда была укрыта тканью, нагло наброшенной кем-то из прибывших несколько лет назад гостей.       Все свое детство он провел, слушая рассказы о великих подвигах Одиссея под покровительством Афины. Но чем старше он становился, чем дольше отец отсутствовал в их с матерью жизнях, тем меньше она про него говорила, снедаемая горем и отчаянием. И тихой надеждой, ради которой она так усердно старалась, выбивая время. Когда же он сам повстречал Афину, истории про отца вновь наполнили его жизнь. Она отзывалась о нем, как о добром друге, мудрейшем из воинов, что она когда-либо ковала. Может, напоминание о нем поможет ей понять его?       — Если бы, — осторожно начал Телемах, вновь поднимая взгляд на богиню, — если бы отец услышал то же, что и я, он бы поступил также.       Сказанное возымело абсолютно противоположный эффект. До этого терпеливое, хоть и слегка настороженное выражение лица наставницы вмиг превратилось в яростное, пылающее гневным огнем. Копье в ее руке хрустнуло под крепкой хваткой и с громким стуком опустилось на землю, мощными вибрациями сотрясая пространство. Афина грозно склонилась над ним, холодным и до жути тихим голосом четко проговаривая:       — Одиссей сражался с чудовищами, а не танцевал с ними в темноте, — ее взгляд, полный невыносимого разочарования и ярости прожигал его насквозь. Он не просто ошибся. Он осквернил самое святое, что у них было — память о доблести и храбрости. И понял он это слишком поздно.       Слезы горечи намочили ресницы. В груди словно разрослась огромная пустующая дыра, разрывая сердце на части своим притяжением. Все тело сковало тяжестью собственного отчаяния, леденящие душу вибрации словно электрической вспышкой прошлись по костям — от хребта до кончиков пальцев. Каким-то образом каждый раз он умудряется пробивать новое дно, когда еще на прежнем он думал «все, хуже некуда». И самое глупое, что он мог сейчас сделать — это окончательно рассориться с богиней, которая впервые в жизни дала ему почувствовать вкус настоящей битвы, наполнила его уверенностью и мудростью. И все эти дары он собственными руками разорвал в клочья и выбросил в глубокое море рыбам на съедение.       — Что же мне делать, Афина? — сипло отозвался он, уже не надеясь на ее ответ.       — Тебе придется разобраться в этом самому.       Чужой голос стих. Афина испарилась так же быстро, как и пришла. Телемах вновь был один.       Антиной лежит в темноте. Даже после ухода, Телемах все еще был в этой комнате. В зеркале. В аромате, оставшемся на пальцах. В его мыслях. Перед глазами снова и снова мелькало его лицо бледное в лунном свете, завороженный взгляд, аккуратно скользящий по переплетению их рук. Его податливое тело, точно глина, покорная воле творца, принимало любое указание его рук.       Язык прошелся по пальцам, медленно слизывая тонкий запах лавра и вкус чужой кожи, смешанный с его собственным. Теперь так будет всегда. Ведь Телемах и сам все понял, перед тем как уйти. Глаза не врут. Особенно глаза Телемаха. Особенно ему.       В какой же момент это началось? Все же, изначально он пришел сюда, в этот дворец, добиваться царской женщины. Ее сын вызывал в нем лишь жалкое отвращение. Стоило Телемаху пройти мимо с этим его гордым, надменным взглядом и до ужаса фальшиво поднятым подбородком, внутри Антиноя раз за разом просыпалась разъедающая ненависть. Пенелопа жила в сказке, где Одиссей — великий воин, законный царь Итаки — еще жив и точно скоро вернется. А Телемах нес в себе его дух и смысл, одним своим присутствием напоминая, в чьей тени он находится. Но однажды маска треснула. И Антиной увидел, кто скрывается внутри принца на самом деле. Неожиданно всегда отстраненный Телемах дал ему отпор. Именно тогда в нем что-то шевельнулось. И теперь он уже не мог вспомнить лица Пенелопы — перед глазами стоял только бледный профиль. Тонкая полоска крови, стекающая на дрожащие губы. Наливающийся синяк под глазом. Странная решимость во взгляде и уверенно сжатые кулаки. Это было… как удар под дых. Выбивало воздух из легких. Захватывало.       А сегодня принц наконец поддался тьме внутри окончательно. Пришел к нему. Попался в его ловушку по собственной воле. Больше он никуда не денется. По груди растеклось сладкое торжество, когда Антиной прикрыл глаза, радостно улыбаясь темноте. Точно зная, что мальчишка придет снова. А где-то в другом крыле дворца в этот самый миг, тот самый мальчишка…       Внутри что-то треснуло. С громким хрустом надломилось то, что держало его все это время. Он рыдал. Рыдал безостановочно, некрасиво и отчаянно. Тонкие руки били по матрацу, худое тело скручивалось в агонии, безумный крик вырывался из груди, раздирая горло. Он не мог остановиться. Челюсть сжималась так сильно, будто хотела обратно вдавить зубы в дёсны, а слезы крупными каплями вытекали из глаз, рассыпаясь под ним словно жемчуг, и тут же впитывались в ткань. Он все бил и бил по матрацу, словно в попытке стереть свои руки. Руки, что не были способны ни на что большее, чем бесполезно висеть на его никчемном отвратительном теле.       Это продолжалось до тех пор, пока силы не покинули его тело, а слезы не кончились. Теперь он лежал на спине, затуманенным взглядом изучая потолок. Сон не шел.       Влажные дорожки на щеках давно высохли, неприятно стягивая кожу. В груди все также зияла пустота, заполнить которую было попросту… нечем. Он лежал в тишине безэмоциональным мешком, распластав руки по обе стороны на ложе. И в этой тишине в голову постепенно начали возвращаться мысли.       Зал.       Коридор.       Комната.       Нож.       Зеркало.       Телемах раз за разом прокручивал воспоминания, глядя в одну и ту же точку. Не шевелясь. Лишь грудь размеренно вздымалась и опускалась от глубокого, спокойного дыхания. Он должен был что-нибудь придумать. Что-то, что поможет ему не дать случиться тому жестокому плану, и при этом не потерять себя… окончательно. В словах Антиноя должна быть какая-то лазейка… Хоть что-нибудь, что позволит зацепиться за тонкую нить надежды. Но сколько бы он ни думал об этом, все, что ему удалось найти, — лишь собственную слабость. Сделка была проста. Либо он приходит к нему и развлекает, либо Антиной берет власть силой. Правда зачем ему это все — отдельный вопрос… Что же сподвигло его на подобное предложение?       Над ухом возникло жаркое дыхание.       Смотри.       От шеи вниз по позвоночнику тут же побежала волна мурашек, заставляя Телемаха дрогнуть. Впервые двинуться за долгое время. В груди начала вновь зарождаться тревога — навязчивое ощущение неправильности и нависшей опасности. Руки вспомнили нежные касания, спина — тепло чужой прижатой через ткань груди. Еще до того, как он успел осознать, лицо налилось жаром. Сердце ускорило свое биение, отдаваясь в ушах равномерным стуком. Тудум. Тудум. Телемах вскочил на постели, растерянный от нахлынувшего наваждения. Расширенные зрачки застыли перед собой, дыхание было резкое и обрывистое. Он чувствовал, как по лбу стекает влажная капелька пота и останавливается нахмуренной бровью. «Нет. Нет, это просто страх. Это воспоминание об унижении».       Телемах зажмуривает глаза. И именно это провоцирует новое воспоминание, что яркой картинкой вспыхивает в голове. Отражение. Двое, слитые воедино лунным светом. Его собственное бледное лицо и контрастирующее темное над плечом. Губы, почти касающиеся мочки уха.       «Мы одинаковы».       В темноте спальни этот шепот нашел его снова. И исходил он уже изнутри. Едва уловимое ощущение правильности окутывает его на мгновение — и Телемах больше не может оттолкнуть его. Оно застывает на кончиках пальцев, едва касаясь кожи, пробирается сквозь ноздри внутрь, стекает по горлу, чтобы в итоге остаться на стенках желудка.       «Одинаковы, одинаковы, одинаковы».       Нет!       Телемах внезапно дергается, словно пробуждаясь.       Нет…       Отрицание в голове с каждым разом становится все тише и незаметнее, уступая место страшному осознанию. Пока сознание вовсю борется с этим чувством, что-то внутри него уже прекрасно понимает: это проигранный бой. Ведь сколько бы он ни отвергал — тело не врет. Мурашки, что до сих пор держались на шее, спине и руках, не врут. Не врут и следы чужих касаний, горящие под кожей. Касания Антиноя. Его шепот. Взгляд, видящий насквозь. Это было живым. Не таким, каким он показывал себя раньше. В эту ночь наедине он был настоящим. Чертовым психом. Но он — его взгляд, слова, действия — заставил Телемаха задуматься, обратить на себя внимание. И именно он увидел его суть, едва взглянув в отражение. Это было… необычно. Это было впервые. Впервые, когда кто-то разглядел в нем что-то Телемаховское, а не навешанное обществом и ролью «принца» или «сына Одиссея». И он не отвернулся, а просто смотрел вместе с ним. И показывал себя в ответ. Телемах долго сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене. Мысли схлынули, оставив после себя не пустоту — странное, пугающее спокойствие. В комнате уже начинало светлеть — розоватые лучи рассвета пробирались сквозь раму, тихо прокрадываясь под его взгляд. Юноша глубоко вздохнул и вновь откинулся на подушку, поднося слегка подрагивающие руки к лицу, стирая усталость. Пальцы остались у губ, слегка их касаясь, пока нос улавливал едва слышный запах сандала. Черт.