Эхо пустых коридоров

Хогвартс после войны пах не магией и праздником, а сырым камнем, застарелым пеплом и чьим-то несбывшимся «завтра». Замок восстановили, стерли следы заклятий с башен, заменили разбитые витражи, но души тех, кто вернулся доучиваться на восьмой курс, оставались в руинах. Драко Малфой чувствовал себя привидением, которому забыли сообщить, что он уже мертв. Его присутствие здесь было условием Визенгамота — год искупления под присмотром Макгонагалл. Он больше не ходил с высоко поднятой головой. Его плечи были опущены под тяжестью невидимых цепей, а в серых глазах, когда-то полных надменности, теперь застыла холодная, мертвая сталь. Он видел её каждый день. Гермиона Грейнджер не изменилась и изменилась до неузнаваемости одновременно. Она всё так же носила стопку книг, прижимая их к груди, словно щит, и её волосы всё так же пушились от влажности подземелий. Но в её взгляде больше не было того яростного блеска. Теперь там была лишь усталость. Глубокая,выжигающая её изнутри. Драко любил её. Это было его самым страшным секретом, его персональным адом, начавшимся задолго до того, как на его руке выжгли Чёрную метку. Это началось на четвертом курсе, когда она вышла в розовом шелке под руку с Крамом, а может быть и раньше… Тогда он впервые почувствовал, как в груди что-то лопнуло, обливая легкие горькой кислотой. С тех пор он прятал эту любовь за оскорблениями, за ядовитым словом «грязнокровка», за каждым «Поттер и его свита». Он бил словами, потому что не мог коснуться её пальцами. Сегодня была полночь. Библиотека Хогвартса была погружена в густые тени, которые казались живыми. Драко сидел в самом дальнем углу, в нише между стеллажами по нумерологии. Он не читал. Скрип двери заставил его замереть. Тихие, дробные шаги. Он знал этот ритм. Сердце, которое он пытался превратить в кусок гранита, предательски дрогнуло. Гермиона прошла мимо его укрытия, не заметив его. Она выглядела изможденной. Под глазами залегли тени, кожа казалась почти прозрачной в лунном свете, пробивающемся сквозь высокие окна. Она села за стол, раскрыла тяжелый фолиант, но через минуту её руки задрожали. Драко наблюдал, как она медленно закрывает лицо ладонями. Она не плакала в голос. Только плечи судорожно вздрагивали. Это было то самое «стекло», которое он глотал каждый день — видеть её сломленной и знать, что его семья приложила к этому руку. Беллатриса. Малфой-мэнор. Крик Гермионы на полу их гостиной до сих пор звенел у него в ушах по ночам, когда он просыпался в холодном поту. — Ты не сможешь выучить всё, Грейнджер. Даже если проведешь здесь вечность, — его голос прозвучал хрипло, разрезая тишину, как нож — шелк. Она вздрогнула, резко обернувшись. В её глазах на мгновение вспыхнул страх, который тут же сменился глухим раздражением. — Малфой. Что ты здесь делаешь? — она вытерла щеки тыльной стороной ладони, пытаясь вернуть себе маску «Золотой девочки». — То же, что и ты. Пытаюсь не сойти с ума в спальне, где стены помнят слишком много, — он вышел из тени. Черный свитер, черные брюки — он почти сливался с темнотой. Только бледное лицо и светлые волосы сияли. Он подошел ближе, вопреки здравому смыслу. Между ними было расстояние в три шага — целая пропасть из крови, предательства и лет ненависти. — Тебе нужно поспать, — тихо сказал он. — Ты выглядишь так, будто готова рассыпаться в пыль. Гермиона горько усмехнулась, вставая из-за стола. Книги остались лежать забытыми. — А ты? Посмотри на себя, Малфой. Ты — тень. Мы все здесь тени. Зачем ты заговорил со мной? Обычно ты просто смотришь на меня в Большом зале так, будто хочешь испепелить. — Я не хочу тебя испепелять, — выдохнул он, делая шаг вперед. Пропасть сократилась. Теперь он чувствовал запах её духов — пергамент, корица и что-то горькое, похожее на полынь. — Я никогда этого не хотел. — Ложь, — прошептала она, но не отступила. В её взгляде появилось что-то новое. Искра интереса сквозь пелену грусти. — Ты ненавидел меня с первого дня. — Я ненавидел то, что ты заставляла меня чувствовать, — его голос стал низким, вибрирующим от напряжения. — Я ненавидел, что ты была умнее, храбрее и... чище всех нас. Я ненавидел то, что мой отец убил бы меня, узнай он, о чем я думаю каждую чертову ночь перед сном. Гермиона замерла. Её дыхание сбилось. Она смотрела на него, и Драко видел, как в её голове шестеренки пытаются сопоставить образ высокомерного аристократа с этим сломленным парнем, который сейчас стоял перед ней. — И о чем же ты думал? — её голос сорвался на шепот. Драко сократил последний шаг. Теперь их разделяли считанные сантиметры. Он видел каждую ворсинку на её свитере, видел маленькую царапинку на её губе, которую она, должно быть, искусала в тревоге. Его рука против воли поднялась. Он хотел коснуться её волос — тех самых, над которыми смеялся годами, а на самом деле мечтал зарыться в них лицом. Но он остановился. Его пальцы зависли в воздухе рядом с её виском. На его предплечье под тканью горела Метка — клеймо позора. — Я думал о том, — начал он, и его голос дрогнул от невыносимой боли, — как бы я хотел стоять в том поместье не у стены, а перед тобой. Чтобы закрыть тебя от неё. Чтобы принять на себя каждое её заклятие. Я убил её..Не ради Ордена. Не ради мести. А чтобы ты никогда, слышишь, никогда не смотрела на меня так, как в тот день... как на чудовище. Гермиона смотрела на него, и в её глазах вдруг заблестели слезы. Настоящие. Крупные. Одна скатилась по щеке. — Ты и был чудовищем, Малфой, им и остался— тихо сказала она. — Я знаю. И это — мое самое тяжелое наказание. Он всё-таки коснулся её. Почти невесомо, кончиками пальцев провел по её щеке, стирая слезу. Кожа была горячей, почти обжигающей для его ледяных рук. Гермиона не отшатнулась. Напротив, она прикрыла глаза, едва заметно прильнув к его ладони. Этот жест был коротким, как вспышка молнии, но он ударил Драко в самое сердце. — Мы не можем, — прошептала она, открывая глаза. В них была такая глубина страдания, что Драко захотелось закричать. — После всего, что было... после Рона... после войны... — Я знаю, — повторил он, наклоняясь к её лицу. Его дыхание смешивалось с её. — Мы не можем. Это неправильно. Это безумие. Это ненормально. И в следующую секунду он накрыл её губы своими. Это не был поцелуй из сказки. Это был порыв отчаяния. В нем была горечь прожитых лет, ярость на судьбу и дикая, необузданная страсть, которую он подавлял в себе вечность. Он целовал её так, будто от этого зависела его жизнь, прижимая её к стеллажу с книгами. Гермиона ответила сразу — с той же неистовостью, запуская пальцы в его платиновые волосы, оттягивая их назад, издавая тихий, надрывный стон в его губы. Это была их личная катастрофа. Первая глава конца, в которой враги перестали существовать, оставив место лишь двум израненным душам, пытающимся найти тепло среди ледяного эха пустых коридоров Хогвартса. Драко оторвался от её губ, тяжело дыша. Он прижался своим лбом к её лбу, не открывая глаз. — Прости меня, Грейнджер, — прохрипел он. — Прости, что я полюбил тебя так поздно. Она ничего не ответила, лишь крепче сжала его свитер на груди, пряча лицо у него на плече. И в этой тишине библиотеки, среди тысяч мудрых слов в книгах, не было ни одного слова, способного исправить то, что они только что совершили.