Эхо пустых коридоров

Гермиона вышла из портрета Толстой Дамы и врезалась в него грудью. Он стоял так близко, что она почувствовала холод, исходящий от его мантии. Стоял, прислонившись плечом к косяку, и даже не пошевелился, когда она налетела. Только опустил взгляд — сверху вниз — и смотрел. Молча. Тяжело. — Малфой, — выдохнула она, отступая на шаг. Он не ответил. Его глаза — серые, как северное море в шторм — скользнули по её лицу, спустились к рукам. Она прижимала дневник к груди. Слишком поздно прятать. — Сколько, — спросил он. Голос низкий, без интонаций. Холодный. — Что? — Сколько ты прочитала, Грейнджер? — Всё, — сказала она. Его челюсть сжалась. Он кивнул — один раз, медленно, будто ожидал этого. — Конечно, — тихо сказал он. — Конечно, всё. Она ждала крика. Вспышки. Заклятия. Ничего не было. Он шагнул вперёд — она попятилась — он шагнул снова, и её спина ударилась о портрет. Толстая Дама возмущённо пискнула и захлопнула шторки. — Отдай, — сказал он. Не попросил. Приказал. Гермиона вцепилась в дневник крепче. — Нет. Он усмехнулся. Холодно. Одними уголками губ. — Ты не имеешь права. Дай сюда блять! — Я имею право знать, — она подняла подбородок. — Ты написал про меня. Про мои глаза. Про то, что… что я была у тебя в голове. Ты не можешь писать такое и потом требовать, чтобы я делала вид, что ничего не видела. Он наклонился ближе. Так близко, что она чувствовала его дыхание — пахло мятой и чем-то горьким. И холодом. — Ты нихуя не поняла, Грейнджер, — сказал он шёпотом. — Ты прочитала слова. Но ты не знаешь, каково это — стоять над телом и чувствовать пустоту. Не боль. Пустоту. Ты не знаешь, каково это — смотреть в зеркало и не узнать себя. Она смотрела в его глаза. Серые. Пустые. — Тогда покажи мне, — сказала она. Он замер. — Что? — Покажи, — повторила она. — Не в дневнике. Здесь. Сейчас. Каково это — быть тобой. Он смотрел на неё секунду. Две. Три. А потом рассмеялся. Громко. Надрывно. Так, что эхо ударилось в своды пустого коридора и разбилось где-то под потолком. Он смеялся, запрокинув голову, и в этом смехе не было ни капли веселья — только злость, усталость и что-то ещё, чему Гермиона не дала названия. — Ты думаешь, — выдохнул он, резко обрывая смех, — раз прочитала дневник — имеешь власть надо мной? Его голос упал до шёпота. Опасного. Липкого. Драко сделал шаг. Ещё один. Она не могла отступить — некуда. Его рука легла ей на бедро. Резко. Властно. Пальцы впились в ногу через ткань мантии, и это было не прикосновение — это была пощёчина, нанесённая телом. Гермиона дёрнулась, но он уже прижал её крепче. — Нравится смотреть людям в душу без спроса, Грейнджер? Его вторая рука задрала юбку. Не спрашивая. Не раздумывая. Пальцы скользнули по краю трусиков — лениво, почти игриво, будто он проверял, насколько сильно ей сейчас страшно. — Я спрашиваю. Она подняла глаза. И в этот момент что-то случилось. На одно мгновение — короткое, как взмах палочки — его глаза потеплели. В них мелькнуло что-то живое. Боль. Стыд. Нежность..Тепло..Может быть, даже страх. Гермиона не успела понять. Он отдёрнул руку так резко, будто её кожа обжигала. Шаг назад. Удар кулаком в стену — такой силы, что треснул камень. Он выхватил дневник из её рук — она даже не заметила, как разжала пальцы. Гермиона не успела сказать ни слова. Он уже бежал. Мантия хлестала по каменным плитам, эхо шагов разносилось по пустому коридору, и Гермиона слышала его дыхание — тяжёлое, рваное, загнанное — даже когда он скрылся за поворотом. _________________________________ Гостиная Слизерина встретила его тишиной. Драко влетел внутрь, не помня, как произнёс пароль. В ушах всё ещё стучало — её дыхание, её запах, её голос, сказавшее это дурацкое «покажи». Чёртова Грейнджер с её дневником и её дурацкой храбростью, которая почему-то не иссякла даже после того, как его пальцы... Он с размаху опрокинул первый попавшийся стол. Чайник, чашки, книги — всё полетело на пол. Где-то зазвенело стекло. В камине лениво потрескивал огонь, и этот мирный звук бесил его больше всего на свете. Он подошёл к бару, сдёрнул заклинанием замок и вытащил первую попавшуюся бутылку. Огненное виски. Стакана не нашёл — не стал искать. Плюнул на всё и отхлебнул прямо из горла. Обожгло пищевод. Хорошо. — Она все прочитала, Блейз… — выдохнул Драко, его голос был глухим, хриплым, едва различимым, словно обломки его души вырывались наружу. Он рухнул в кожаное кресло, уронив голову на спинку, и посмотрел на потолок, словно ища там ответы, но видя лишь мрак. — Прочитала… все. Блейз медленно отложил книгу. Его лицо было невозмутимым, как обычно, но в глазах мелькнуло понимание, чуть ли не сочувствие. Он поднялся и спокойно, размеренными шагами подошёл и положил другу на плечо руку. Драко застонал, прикрывая глаза рукой. Больше не было сил притворяться, держать оборону. Он не мог скрыть ни своего опустошения, ни жгучей, разъедающей его нутро ярости. Он резко оттолкнул бутылку в сторону, и она покатилась по полу, ударившись о ножку кресла. Он поднял на Блейза свои мутные, отчаявшиеся глаза, в которых сквозила лишь одна бесконечная агония. — Я тут кое-что узнал, Драко, — сказал Блейз, его голос стал чуть тише, но в нём появилась нотка значимости, способная пробить даже через алкогольную дымку и толщу отчаяния Драко. — Кое-что, что, возможно, заставит тебя изменить тон. — Она рассталась с Уизли. Драко замер. Бутылка, которую он только что оттолкнул, теперь казалась чем-то нереальным, словно слова Блейза заморозили само время. Его глаза резко распахнулись, фокусируясь на Блейзе. Он медленно, почти с недоверием, повернул голову. На его лице проступило выражение, которое Блейз видел крайне редко – смесь шока, недоверия и чего-то похожего на робкую, ещё не до конца осознанную надежду. — Что? — прошептал он, голос был настолько тихим, настолько прерывистым, что едва слышным. — Повтори, Забини. Медленно. И, мать его, скажи, что ты не шутишь. — Грейнджер. И. Уизли. Разошлись, — Блейз произнёс каждое слово отчётливо, наблюдая за реакцией друга. — Насовсем. Спектакль окончен. Ходят слухи, что она сама его бросила. В комнате повисла оглушительная тишина. Драко сидел неподвижно, его взгляд был прикован к Блейзу. Затем, медленно, по его лицу стала расползаться странная улыбка. Сначала она была тонкой, едва заметной, потом стала шире, обнажая зубы, пока не превратилась в нечто дикое, почти безумное. Его глаза, ещё секунду назад полные отчаяния, теперь горели ликующим, хищным огнём. Лицо Драко исказилось в торжествующей, почти триумфальной гримасе. Смех, который вырвался из его груди, был таким же диким и неконтролируемым, как его недавняя ярость, но теперь он был наполнен ядовитой радостью. -Это самое, блять, прекрасное, что я слышал за всю свою проклятую жизнь!