перерождение

Следующая неделя стала для Ники чем-то вроде терапии — только вместо кабинета психолога были гаражи, ночные трассы и запах жженой резины. Доминик оказался жестким учителем. Он не делал скидок на её спину, не хвалил просто так, не давал поблажек. Каждый вечер они встречались на промзоне, и он гонял её по трассе снова и снова, пока у неё не начинали дрожать руки. — Слишком рано входишь в поворот, — говорил он, стоя у капота «Ниссана», пока Ника сидела внутри, переваривая очередной неудачный заезд. — Ты теряешь скорость на выходе. Жди ещё полсекунды. — Если я буду ждать, я вылечу с трассы. — Не вылетишь. Я рядом. Он действительно был рядом. Каждый раз, когда она проходила сложный участок, его Charger держался в двух корпусах сзади, страхуя, но не мешая. Она чувствовала его присутствие — тяжелое, уверенное, и это странным образом успокаивало. На четвертый день она прошла шикану без торможения. Впервые с аварии. — Хорошо, — сказал Доминик, когда они остановились. Всего одно слово, но в нём было столько, что Ника почувствовала, как внутри разливается тепло. — Я же говорила, что могу, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Могла. Теперь можешь, — он поправил её, и в этом была вся суть. Он не принимал на веру её слова. Он требовал доказательств. Ника вылезла из «Ниссана», чувствуя, как ноги дрожат от усталости. Спина ныла, но терпимо. Она уже привыкла к этой боли, она стала частью её, как шрам над бровью или титановые пластины. — Ты сегодня лучше, — сказал Доминик, подавая ей бутылку воды. — Начинаешь чувствовать машину. — А ты начинаешь говорить комплименты. Это опасно? Он усмехнулся, и в свете прожекторов его лицо стало почти человеческим — без той непроницаемой маски, которую он обычно носил. — Не привыкай. Завтра я буду гонять тебя до тех пор, пока не сотрутся покрышки. — У тебя их много? — Достаточно. Они стояли рядом, и Ника поймала себя на мысли, что не хочет уезжать. Каждый раз, когда тренировка заканчивалась, она чувствовала пустоту. Ей хотелось остаться здесь, в этом мире масла, железа и адреналина, где всё было просто и понятно. Где не было отца, его детективов и его ледяного голоса. — Дом, — сказала она, не глядя на него. — Можно я останусь сегодня? Просто посижу. Не хочу возвращаться в пустую квартиру. Он не спросил почему. Просто кивнул. — Поможешь мне с двигателем? Ника улыбнулась. — Я не очень хорошо разбираюсь в железе. — Научишься. В гараже было тепло и пахло маслом. Доминик включил музыку — что-то низкое, блюзовое, с гитарой и хриплым голосом. Ника сидела на старом стуле, наблюдая, как он колдует над двигателем своего Charger. Он работал уверенно, без лишних движений. Крупные руки, которые могли быть грубыми, двигались удивительно мягко, когда касались деталей. Ника следила за его пальцами, и почему-то это завораживало. — Ты смотришь, но не видишь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я смотрю на то, что понимаю. — И что же ты понимаешь? Она помолчала. Потом сказала правду: — Я понимаю, что ты не похож на того, кого представляет мой отец. Доминик повернулся, вытирая руки ветошью. — И кем меня представляет твой отец? — Угонщиком. Криминалом. Тем, кто тянет меня вниз. Он бросил тряпку на верстак и прислонился к стеллажу. — А что думаешь ты? Ника встала со стула и подошла ближе. — Я думаю, что ты единственный, кто заставил меня снова сесть за руль. Кто не жалеет меня. Кто видит не калеку с больной спиной, а гонщика. — Потому что ты гонщик, — сказал он просто. — Всё остальное — шум. Она остановилась в шаге от него. В гараже было тихо, только музыка играла где-то на заднем плане, и слышно было их дыхание. — Дом, — сказала она, и голос дрогнул. — Я не знаю, что я делаю. Свою жизнь, тебя... Я никогда не была с таким, как ты. Я всегда всё контролировала, а сейчас... — А сейчас? — Я не хочу контролировать, — выдохнула она. — Это страшно. Он смотрел на неё долго, тяжело. Потом протянул руку и провёл костяшками пальцев по её щеке — медленно, почти не касаясь. От этого прикосновения по коже побежали мурашки. — Я не буду тебя контролировать, — сказал он. — И не позволю никому другому. Ты свободна. Но если ты решишь остаться — оставайся по-настоящему. Не наполовину. — А что значит «по-настоящему»? — Значит, не убегать, когда станет страшно. Не прятаться за гордостью. Не врать себе. Ника смотрела в его глаза — тёмные, почти чёрные в полумраке гаража. Она видела в них не жалость, не похоть, а что-то другое. Что-то, чего она никогда не встречала в глазах мужчин из своего мира. Требование правды. — Я не умею так, — сказала она честно. — Я всегда убегаю. Всегда прячусь. — Научишься, — повторил он её же слова, которыми она ответила ему несколько дней назад. Ника не выдержала. Она сделала последний шаг, встав вплотную, и положила ладони ему на грудь. Под тканью футболки чувствовались твёрдые мышцы, и сердце билось ровно, сильно. — Научи меня, — прошептала она. Он наклонился и поцеловал её. На этот раз не так, как в первую ночь. Не грубо, не жадно, не как нападение. Медленно. Вкусно. Его губы были мягкими, и он целовал её так, будто у них было всё время мира. Одна рука легла ей на затылок, другая — на поясницу, поддерживая, не давя. Ника закрыла глаза и растворилась. Она чувствовала его запах — бензин, пот, что-то неуловимо мужское. Его пальцы скользнули под край её футболки, коснулись корсета, и она замерла. — Можно? — спросил он, отстраняясь на миллиметр. Ника удивилась. Он никогда не спрашивал. В первую ночь он просто взял. А сейчас спрашивал разрешения. — Можно, — выдохнула она. Он медленно стянул с неё футболку, потом повернул к свету, чтобы рассмотреть корсет. Чёрный неопрен плотно облегал её торс, скрывая шрамы и пластины. Он провёл пальцем по краю, там, где корсет врезался в кожу. — Больно? — Привыкла. — Я не хочу делать тебе больно, — сказал он, и в его голосе было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Он расстегнул корсет медленно, ленту за лентой, и Ника почувствовала, как освобождается тело. Когда он снял его, она вздохнула полной грудью впервые за несколько часов. — Повернись, — попросил он. Она послушалась. Спина у неё была испещрена шрамами — тонкие белые линии от операций, следы от дренажей, неровный рубец вдоль позвоночника. Она знала, что это некрасиво. Знала, что её тело уже не то, что было раньше. Но Доминик не отшатнулся. Он провёл пальцами по шрамам, легко, почти невесомо, и Ника почувствовала, как по щекам текут слёзы. Она не плакала с аварии. Не плакала, когда врачи говорили о возможном параличе. Не плакала, когда отец смотрел на неё с разочарованием. А сейчас плакала от того, что кто-то впервые касался её шрамов не с отвращением, а с чем-то, похожим на благоговение. — Не надо, — прошептала она, пытаясь отвернуться. — Это уродливо. — Нет, — сказал он твёрдо. — Это ты. И это красиво. Он повернул её к себе, взял лицо в ладони и вытер слёзы большими пальцами. — Ты плачешь. — Не привыкла. — Я тоже не привык, — он усмехнулся. — Но, кажется, нам обоим придётся учиться новому. Он поднял её на руки — легко, словно она ничего не весила, и отнёс на старый диван в углу гаража. Там пахло пылью и металлом, но когда он опустился рядом, она перестала замечать что-либо, кроме его тела. Он раздевал её медленно, изучая каждый сантиметр. Когда его пальцы коснулись её живота, она выгнулась, и он замер. — Больно? — Нет. Хорошо. Он опустил голову и поцеловал её ключицу, потом грудь, потом живот. Тело начало наливается тяжестью и жаром. — Дом, — прошептала она. — Пожалуйста. Он поднял голову, и в его глазах она увидела тот же огонь, что и в первую ночь, но приправленный чем-то новым. Не только желанием, но и чем-то более глубоким. — Не торопись, — сказал он. — Я никуда не ухожу. Он вошёл в неё медленно, плавно, и Ника вскрикнула — не от боли, а от того, как это было правильно. Он двигался ритмично, внимательно следя за её лицом, за каждым изменением дыхания. Одна рука лежала на её спине, поддерживая, вторая сжимала её пальцы. — Смотри на меня, — попросил он, и она посмотрела. Она видела его — огромного, сильного, но такого бережного сейчас, и чувствовала, как внутри нарастает волна. Она не сдерживала себя. Позволила кричать, позволила дрожать, позволила быть уязвимой. Он кончил, когда она уже выгнулась дугой, сжимая его внутри себя, и прошептал её имя — не «Феникс», а «Ника». Потом они лежали на тесном диване, прижавшись друг к другу, и Ника слушала, как бьётся его сердце. Сильно, ровно. Как мотор на холостом ходу. — Ты назвал меня по имени, — сказала она. — Ты не только Феникс, — ответил он. — Ты ещё и Ника. И мне нужно знать это имя. — Зачем? — Чтобы звать, когда будет не до прозвищ. Она улыбнулась в его плечо. — Ты говоришь странные вещи, Доминик Торетто. — Ты тоже, Ника Соколова. Он замолчал, и они лежали в тишине, слушая музыку, которая всё ещё играла где-то в углу гаража. Ника чувствовала себя так, будто наконец-то приземлилась после долгого полёта. — Дом, — сказала она через несколько минут. — Мм? — Мой отец хочет меня вернуть. Он не отстанет. — Я знаю. — Что мы будем делать? Он повернулся, посмотрел ей в глаза. — Мы будем гонять. Всё остальное решится само. — А если не решится? — Значит, будем бороться, — сказал он. — Ты умеешь бороться, Ника. Я видел. Она хотела сказать что-то ещё, но телефон, оставленный в кармане джинсов, завибрировал. Потом ещё раз. Потом снова. Доминик встал, подал ей джинсы. Ника достала телефон — семь пропущенных от отца и одно сообщение. «Завтра в 10:00 утра у моего адвоката. Или ты приходишь сама, или я прихожу к твоему новому другу с ордером на обыск. Выбирай, Ника». Она показала сообщение Доминику. Он прочитал, лицо стало жёстким. — Он блефует? — Не знаю, — Ника чувствовала, как паника сжимает горло. — У него связи. Деньги. Он может. Доминик взял телефон, положил на стол. — Завтра мы поедем вместе. — Что? — Ты не пойдёшь одна. Я с тобой. — Дом, это только всё усложнит. Он... — Он твой отец, — перебил Доминик. — Но ты больше не ребёнок. Если он хочет разговаривать — пусть разговаривает при мне. — Он тебя ненавидит. — Я привык, — он усмехнулся. — А ты? Ника посмотрела на него. На этого огромного, опасного человека, который только что держал её так бережно, будто она была из стекла. Который не испугался её шрамов. Который назвал её по имени. — Я не боюсь, — сказала она, и впервые за долгое время это было правдой. — Тогда поехали, — он протянул ей руку. — Сначала заедем к тебе, ты наденешь что-то, в чём твой отец не узнает уличную гонщицу. Потом к адвокату. Ника взяла его руку. — А потом? — Потом будет гонка. Я обещал тебе показать, как проходить шикану без потери скорости. Ты почти готова. — Почти? — Ещё пару дней, и ты будешь готова обойти любого на этой улице. Ника улыбнулась. Она натянула футболку, посмотрела на корсет, лежащий на стуле. — Надену его утром. Сейчас не хочу. — Как скажешь. Они вышли из гаража в ночь. Charger и R8 стояли рядом, два зверя в ожидании. — Я поеду за тобой, — сказал Доминик, открывая дверь своей машины. — Боишься, что сбегу? — Нет, — он посмотрел на неё через крышу. — Просто хочу убедиться, что ты доехала. У тебя сегодня была тяжёлая тренировка. Ника хотела сказать что-то едкое, но передумала. Вместо этого она подошла к нему, встала на цыпочки и поцеловала в щеку. Коротко, почти по-детски. — Спасибо, Дом. Он улыбнулся — той редкой улыбкой, которая меняла всё его лицо. — Завтра в девять. Не опаздывай. Она села в машину, завела двигатель. В зеркале заднего вида она видела, как Charger зажигает фары, готовый следовать за ней. Когда она выехала на трассу, руки не дрожали. Спина не болела. В груди горел ровный, спокойный огонь. Завтра она встретится с отцом. Завтра она скажет ему то, что должна была сказать давно. И послезавтра она сядет за руль и докажет, что она — лучшая. Но сейчас, глядя в зеркало на фары Charger, которые неотступно следовали за ней, она чувствовала только одно: она не одна. И, возможно, это самое главное.