the bend

После того как за Хонджуном закрылась дверь, Сонхва ещё минуту стоял неподвижно. Потом выдохнул — так, будто все это время не дышал. — Твою ж... — прошептал он в пустоту и провел ладонью по лицу. Пять лет в индустрии. Пять лет он смотрел на красивых людей как на материал, как на холсты, как на вешалки для его одежды. Пять лет он держал себя в руках, потому что чётко знал: нельзя пересекать работу и личные отношения. И тут приходит этот мальчишка в школьной форме, со сжатыми кулаками и глазами, полными страха, и весь пятилетний самоконтроль летит к чертям. Сонхва сел за стол, уставился в эскизы, но видел перед собой не линии и ткани, а другое. Как кожа Хонджуна покрылась мурашками от прикосновения. Как он послушно замер, когда Сонхва сказал "стоять". Этот затравленный взгляд исподлобья — и одновременно что-то дерзкое, что пряталось глубоко внутри. Он почувствовал это сразу. В Хонджуне была сила. Сломанная, задавленная, спрятанная под слоями стыда и школьных комплексов, но она была. И Сонхва хотел её вытащить. Он начал методично перебирать вещи. Свитера. Рубашки. Брюки свободного кроя. Ничего обтягивающего, ничего откровенного. Он специально убрал всё, что могло бы смутить Хонджуна или... или смутить его самого. В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в кабинет ввалился Минги. Сон Минги, штатный фотограф агентства, был похож на большого наглого кота. Дорогие кроссовки, рваные джинсы, худи с принтом, который Сонхва считал безвкусным, и вечная улыбка человека, которому на всё плевать. — О, Сонхва, ты ещё здесь? — Минги плюхнулся на диван, закидывая ноги на подлокотник. — Работаю. — Вижу. — Минги кивнул на стопку вещей. — Для кого подбираешь? Новый проект? — Для новенького. — Для того мальчика с кастинга? — Минги вдруг оживился, сел ровнее. — Ким Хонджун, да? Которого Юнхо привел? Сонхва промолчал, но молчание было красноречивее слов. Минги присвистнул: — Ого. У тебя лицо поменялось. Ты чего? — Ничего. — Врёшь, — Минги встал, подошёл к столу, рассматривая сложенную одежду. — Слушай, а чего вещи такие? Ты же любишь подчеркивать фигуру. А тут прям балахоны какие-то. — Он несовершеннолетний. — И что? — И то. — Сонхва резко поднял голову. — Ему семнадцать. До июня никаких откровенных съемок. Вообще никаких. Только общие образы, только обучение. Минги смотрел на него пару секунд, а потом рассмеялся: — Сонхва, ты серьезно? Ты для него балахоны подбираешь, потому что боишься, что не справишься? Или боишься, что он не справится? — Минги, иди домой, — отрезал Сонхва. — Да ладно тебе, — Минги махнул рукой, но уходить не спешил. — Я ж не слепой. У него такое лицо краснющее было, когда он выходил отсюда... Так что, этот мальчик твой. Весь. Только пальцем помани. Он игриво вскинул брови, после чего Сонхва сморщился. — Не буду я никого манить. Минги хмыкнул, мол, "как знаешь", похлопал его по плечу и направился к двери. — Кстати, — обернулся он уже на пороге. — Ты вещи все-таки нормальные подбери. А то он придет, а ты его в мешок засунешь. И себя обманывать не надо. Ты тоже не слепой. Дверь закрылась. Сонхва остался один. Он посмотрел на стопку. Минги прав — это была бы трусость. Он специально выбрал самое безразмерное, чтобы не видеть, не касаться, не сходить с ума...