Тот-Кого-Нельзя-Осознать

Три месяца — если верить моим собственным, почти отчаянно выстроенным расчётам, прошли с того момента, как нас выдернули из относительно безопасной, пусть и лишённой тепла, но всё же предсказуемой клетки младенческого отделения и бросили в новый круг ада, где вместо усталых взрослых, движимых хотя бы страхом за свою работу, за нами наблюдали дети, у которых не было ничего, кроме злобы, голода и желания почувствовать хоть какую-то власть над теми, кто слабее их, и за эти три месяца я успел понять одну простую, но предельно жестокую истину: они никогда не переходили грань не потому, что не хотели, а потому, что инстинктивно чувствовали, где заканчивается «развлечение» и начинается настоящая проблема, которая может обернуться для них болью уже не чужой, а собственной. Они приходили каждый день, и каждый день был одинаково отвратителен, потому что ты никогда не знал, что именно они сделают сегодня, но точно знал, что это будет больно, неприятно или унизительно, и единственное, что оставалось — это пытаться стать скучным, незаметным, неинтересным, ведь их внимание было самым страшным наказанием из всех возможных. В комнате всегда находился кто-то, кто реагировал ярче, громче, и именно на таких они переключались, оставляя остальных в относительном покое, и потому выживание здесь превращалось не в борьбу за силу, а в искусство притворства, в умение подавлять даже те реакции, которые рождались на уровне инстинкта, в способность смотреть на происходящее с пустотой, которой у ребёнка быть не должно. Дети росли, их переводили дальше, а на их место иногда приводили новых —и именно они становились любимыми игрушками наших «воспитателей», потому что ломать тех, кто ещё не знает, как защищаться, всегда легче, чем уже научившихся прятать себя за маской безразличия. Том… учился, и учился пугающе быстро, сначала он не понимал, почему я не реагирую, почему не тянусь к нему, когда нас разлучают, почему смотрю сквозь него, как будто его не существует, и, возможно, в первые дни он даже думал, что мне всё равно, что я его бросил, но затем он начал замечать закономерности, начал видеть, что тех, кто не реагирует, трогают меньше, что крики и попытки сопротивления лишь разжигают интерес, и тогда он начал пытаться повторять за мной, хотя это давалось ему тяжело, потому что он был ребёнком, девятимесячным малышом, каким бы гениальным он ни был, каким бы большим ни был его потенциал, его тело и его психика всё ещё требовали тепла, близости, контакта, и потому, когда его уносили, он инстинктивно тянулся ко мне, полз, падал, снова поднимался, плакал, и каждый раз этот цикл повторялся, вызывая у наших мучителей всё больше смеха и всё больше желания продолжать этот круговорот чужих страданий. Они пытались сломать его, заставить реагировать, тыкали в него, грубо обращались со мной прямо у него на глазах, рассчитывая, что он не выдержит, бросится, снова даст им ту реакцию, за которой они пришли, и он действительно бросался, потому что не мог иначе, потому что где-то глубоко внутри него было что-то, что не позволяло ему оставаться равнодушным, что заставляло его защищать, тянуться, бороться, и каждый раз это заканчивалось одинаково — его отталкивали, меня уносили, и круг замыкался снова. Но однажды… он перестал, просто перестал. Так же, как и я. Когда его уносили, он больше не двигался, не тянулся, не плакал, не пытался вернуть то, что у него забрали, он смотрел в сторону, с тем самым пустым, отрешённым выражением, которое не должно существовать на лице ребёнка, и это… это сломало их интерес. Они пытались вернуть прежнюю реакцию, усиливали давление, делали больнее, грубее, жёстче, но, когда не получали отклика, их внимание переключалось, потому что в комнате всегда находился кто-то, кто ещё не научился быть «скучным». Это было жестоко, это было отвратительно, но это работало. Вечером, когда дверь закрывалась, когда шаги удалялись, когда наступала та редкая тишина, в которой можно было позволить себе быть настоящим, Том… менялся, он прижимался ко мне с такой силой, словно пытался стереть всё, что происходило днём, словно хотел доказать самому себе, что это было не по-настоящему, что он всё ещё может чувствовать, что он всё ещё… живой, и я отвечал ему тем же, потому что, несмотря на всё, я привязался к нему, потому что он был единственным, кто делил со мной этот ад, единственным, кто понимал его не словами, а самим фактом своего существования рядом. Так проходило время, и я уже начал думать, что мы дотянем до года, что этот кошмар закончится сам собой, что нас переведут дальше, где, возможно, станет легче, или хотя бы… иначе, но однажды я заметил, изменения, не в действиях, а в настроении, в атмосфере, наши «воспитатели» стали другими, в их движениях появилась неохота, в голосах — раздражение, как будто они уже не хотели приходить, не хотели заниматься тем, что делали, и, прислушиваясь к их разговорам, ловя обрывки слов, я понял лишь одно — их скоро заменят. Я просто готовился к худшему, ведь по-другому в этом адском, забытым всеми на свете богами, месте не бывает, нельзя ждать ничего светлого или доброго живя в приюте Вула. И худшее… пришло. В тот день всё началось почти спокойно, я сидел и играл с Томом, мы хлопали ладонями, что-то вроде примитивных «ладушек», он радовался, когда у него получалось, злился, когда не выходило, и в этом простом, почти бессмысленном действии было что-то… важное, что-то, что позволяло нам оставаться собой, хотя бы на мгновение. И именно в этот момент я заметил, что дверь слишком долго не открывается, что время тянется чуть дольше, чем обычно. Когда дверь наконец распахнулась, я сразу понял — проблемы близко. Новые лица, наших прошлых надсмотрщиков действительно заменили, причем поголовно. Внутри что-то сжалось. Интуиция, которая уже не раз спасала меня, завыла, как раненый зверь, предупреждая о беде. И затем… вошёл он. Парень, лет тринадцати, может четырнадцати. Высокий, сухой, с лицом, на котором не было ничего, кроме злобы и скуки. И в его глазах… не было границы, это я понял сразу. Он осмотрел комнату, медленно, внимательно, как хищник, выбирающий добычу, и когда его взгляд остановился на нас, я почувствовал, как внутри всё холодеет, но не шевельнулся, не дал ни малейшего повода, продолжая смотреть в сторону, как будто ничего не происходит. Он быстро подошёл и схватил меня за край рубашки, поднял над землей, как тряпку и замер, смотря на Тома. Он чего-то ждал, но Том… не реагировал. Он смотрел в сторону, с тем самым пустым выражением, которое мы выработали за эти месяцы, и лишь едва заметный сдвиг взгляда выдавал его беспокойство. Парень… разозлился. Я почувствовал это. В том, как сжались его пальцы, как сильно он встряхнул меня. И в этот момент интуиция уже не просто предупреждала — она кричала. Но было поздно. Не глядя на меня, он махнул рукой, и я врезался спиной в край железной кровати с таким звуком, что в голове на мгновение стало пусто. А затем пришла боль, чудовищная, острая, режущая. Я закричал. Не смог сдержаться, не захотел. И это… было ошибкой. Потому что Том… Повернулся, не смог остаться равнодушным. Я никогда не кричал так надрывно, так отчаянно, даже когда меня рожали, мне не было ТАК больно. И именно этого парень и ждал. Он громко засмеялся и начал бить. Снова и снова. Не останавливаясь, не думая о последствиях, не контролируя силу, полностью забыв, что держит не игрушку, а живого человека, ребенка девяти месяцев отроду или что более вероятно, он даже не задумывался об этом. Я чувствовал, как что-то внутри ломается, как кожа рвётся, как кровь течёт по лицу, как мир начинает расплываться, и где-то на краю сознания я понял — это конец. Это уже не игра, не «развлечение». Это… Убийство. Кто-то кричал, кто-то пытался его остановить, но он лишь отмахивался, рычал и продолжал избивать мной окружающее пространство. И тогда… Том… Сорвался. Он бросился вперёд, падая, поднимаясь. С плачем, с криком, с отчаянием, которое невозможно было выдержать. Он хотел… спасти меня. Но от него отмахнулись, смотря в глаза и смеясь в лицо. И в этот момент… Что-то в нём сломалось или наоборот — открылось Я не видел, но чувствовал, как воздух изменился, как что-то… сдвинулось. И рука, которая держала меня… С хрустом выгнулась в обратную сторону и так и осталась в неправильном, невозможном положении. Парень завизжал и отпустил меня. Я упал на пол и мир начал исчезать, но прежде чем сознание погасло, я увидел… Его. Тома. С глазами, полными ярости. Настоящей. Чистой, совершенно не детской. Мне стало понятно, он сделал это. А затем… Системный голос, звучащий холодно и четко. Рядом зафиксирован магический всплеск. Ассимиляция увеличена. И в тот же момент боль… отступила. Немного, совсем чуть-чуть. Раны начали медленно затягиваться. Недостаточно, чтобы выжить. Но достаточно… Чтобы не умереть сразу. Когда в комнату ворвались взрослые… Я уже не видел. Не слышал, только чувствовал, как дыхание становится слабее. Как тьма сгущается. Но я… Выжил и это главное. Где-то далеко, там, где камни помнят больше, чем люди, где древние стены хранят тайны, о которых не принято говорить вслух, старое перо, поднявшись само по себе, коснулось страницы, и в книге, которая пережила века, появились два имени. Том Марволо Реддл. И… Сайлус Марволо Реддл. Судьба… Сделала ход.