Любовь под прикрытием

«Иногда, чтобы спасти того, кого любишь, нужно отпустить его. Но иногда, чтобы не сойти с ума, нужно держаться за надежду, даже когда она похожа на безумие». Сьюзен Сонтаг, «Болезнь как метафора» Часть 1: Женева, одиночество Чонгук проснулся от того, что за окном пели птицы. Сначала он не понял, где находится. Потолок был белым, высоким, с лепниной. Стены — цвета слоновой кости. Большая кровать, на которой он лежал один, была застелена льняным бельём, пахнущим лавандой. Всё было чужим. Он сел, потёр лицо руками. Вчерашний день казался сном — арест, бегство, самолёт. Но пустота рядом, там, где должна была лежать рука Джина, говорила о том, что это не сон. Он встал, подошёл к окну. Квартира находилась на верхнем этаже старинного здания в старом городе Женевы. Из окна открывался вид на озеро Леман и фонтан, бьющий прямо из воды. Горы на горизонте были покрыты снегом, хотя внизе было тепло. Красиво. Очень красиво. Но Чонгуку было всё равно. Портрет Джина он поставил на мольберт, который нашёл в углу гостиной — видимо, хозяин квартиры был художником или коллекционером. Рядом стояли краски, кисти, холсты. Всё новое, дорогое. Джин предусмотрел всё. Чонгук подошёл к портрету, провёл пальцем по лицу Джина. — Ты здесь, — сказал он. — А я здесь. Но между нами — тюрьма. Или целая страна. Он не знал, где Джин. В какой тюрьме его держат. И что с ним делают. Куратор больше не звонил — Чонгук разбил тот телефон. Новый телефон — швейцарский, купленный в аэропорту — молчал. В контактах был только один номер: адвоката, которого Джин нанял для него. Но адвокат не отвечал на вопросы о Джине, ссылаясь на тайну следствия. Чонгук прожил в Женеве три дня, почти не выходя из квартиры. Он рисовал — не портреты, а абстракции, чёрные и красные, похожие на раны. Он ел — потому что нужно было есть, хотя еда не имела вкуса. Он спал — потому что тело требовало отдыха, хотя мозг отказывался отключаться. На четвёртый день в дверь постучали. Часть 2: Адвокат На пороге стояла женщина лет пятидесяти, в строгом сером костюме, с портфелем и седыми волосами, собранными в пучок. Она представилась — мадам Бернар, адвокат, нанятая для ведения дел Джина в Швейцарии. — Месье Ли? — спросила она, используя его фальшивую фамилию. — Да, — Чонгук отступил, пропуская её. Она прошла в гостиную, села на диван, положила портфель на колени. Чонгук сел напротив, в кресло. — У меня есть новости о господине Киме, — сказала она без предисловий. — Они не очень хорошие. Чонгук сжал подлокотники кресла. — Говорите. — Его держат в изоляторе временного содержания под Парижем. Обвинения тяжёлые: коррупция, финансовые махинации, связь с незаконными вооружёнными формированиями. Прокуратура требует пожизненного заключения. — Это ложь! — Чонгук вскочил. — Он не... — Я знаю, — перебила мадам Бернар. — Я работаю на него уже десять лет. Господин Ким — мой клиент, и я уверена в его невиновности по большинству пунктов. Но доказательства, которые были представлены следствию... — она помолчала, — ...очень убедительны. В том числе данные с его собственной флешки. Чонгук опустился на диван. Это он сделал. Он скопировал те данные. Без них, возможно, у Джина были бы шансы. — Что я могу сделать? — спросил он. — Чем я могу помочь? — Ничем, — жёстко сказала адвокат. — Господин Ким дал чёткие указания: вы не должны вмешиваться. Ваша задача — жить здесь, рисовать, не привлекать внимания. Если вы вернётесь во Францию, вас арестуют как соучастника. — Мне всё равно. Я хочу быть рядом с ним. — А он не хочет, чтобы вы сидели в тюрьме. — Мадам Бернар посмотрела на него с сочувствием. — Я понимаю ваши чувства, месье Ли. Но сейчас лучшая помощь, которую вы можете оказать, — это оставаться на свободе. Когда-нибудь он выйдет. И ему нужно будет куда вернуться. Чонгук молчал. Он знал, что она права. Но знание не облегчало боль. — Он просил передать вам кое-что, — адвокат достала из портфеля конверт и положила его на стол. — Это письмо. И ещё... — она достала маленькую коробочку, обёрнутую в коричневую бумагу. Чонгук взял конверт и коробку. Руки дрожали. — Я оставлю вас, — сказала мадам Бернар, вставая. — Если будут новости, я позвоню. Берегите себя. Она ушла. Чонгук остался один с конвертом и коробкой. Часть 3: Письмо Он долго не решался открыть конверт. Сидел, сжимая его в руках, и смотрел на своё отражение в тёмном окне. Отражение было бледным, с красными глазами — он не спал прошлую ночь. Наконец он разорвал конверт. Внутри был лист плотной бумаги, сложенный втрое. Почерк Джина — аккуратный, с наклоном вправо. «Чонгук-а, Если ты читаешь это, значит, меня посадили. Не переживай. Я знал, на что шёл, когда остался. У меня были планы побега, но я отказался от них — потому что любой побег поставил бы под удар тебя. Ты для меня важнее свободы. Не вини себя. Ты сделал то, что должен был. Я не держу зла. Никогда. Ты дал мне то, чего у меня не было двенадцать лет, — надежду. Я снова почувствовал себя живым. Спасибо за это. Я не знаю, сколько буду сидеть. Может быть, долго. Но я обещаю: когда выйду, я найду тебя. Где бы ты ни был. Мы уедем к морю, в Нормандию, как я обещал. Я куплю тот старый амбар, переделаю его в студию. И мы будем смотреть на закаты. Каждый день. Жди меня. Рисуй. Живи. Не сдавайся. Я люблю тебя. И буду любить всегда. Твой Джин». Чонгук перечитал письмо три раза. Потом прижал его к груди и заплакал. Он плакал долго, навзрыд, как в детстве, когда разбил коленку и мама прижимала его к себе. Но сейчас никого не было рядом. Только стены чужой квартиры и портрет Джина, который смотрел на него с мольберта. Он взял коробку, развернул обёртку. Внутри лежала маленькая стеклянная фигурка — стрекоза с прозрачными крыльями, застывшая в янтаре. На дне коробки была записка: «Это тебе. Чтобы ты помнил: даже в ловушке можно быть красивым, можно жить, мечтать, любить». Чонгук поставил фигурку на столик рядом с кроватью. Стрекоза в янтаре — как он сам. Заключённый в красивую, но несвободную жизнь. Часть 4: Тюрьма, первый день Джин сидел на железной койке в камере предварительного заключения и смотрел на стену. На ней кто-то выцарапал ногтем слово «свобода». Или это была фамилия? Он не мог разобрать. Камера была маленькой — три шага в длину и два в ширину. Койка, унитаз, раковина. Зарешечённое окно под потолком, через которое виднелся клочок неба. Тишина нарушалась только шагами охранников в коридоре. Джин не спал вторые сутки. В голове крутились мысли о Чонгуке — о том, долетел ли он, удобно ли ему в квартире, не забыл ли поесть. Глупые, бытовые мысли, которые заслоняли страх и отчаяние. Он знал, что его ждёт. Пожизненное. Или, в лучшем случае, двадцать пять лет. К тому времени, как он выйдет, Чонгук состарится. Может быть, найдёт другого. Забудет. — Не забудет, — сказал Джин вслух. Эхо в камере было глухим, как в могиле. В дверях просунулась рука, положила на пол поднос с едой. Какая-то каша, хлеб, вода. Джин не притронулся. Он смотрел на трещину в потолке и думал о том, как целовал Чонгука в последний раз в аэропорту. — Прости, что обманул, — прошептал он. — Я не приеду. Но ты должен был уехать. В соседней камере кто-то запел — хриплым, фальшивым голосом. Песня была о любви. Джин закрыл глаза и представил, что это поёт Чонгук. Часть 5: Следствие Через неделю Джина вызвали на допрос. Он надел тюремную робу — оранжевую, жёсткую, пахнущую хлоркой — и прошёл по длинному коридору в комнату без окон. За столом сидели двое: следователь в гражданском и прокурор. На столе лежали папки, диктофон, фотографии. — Ким Сокджин, — начал следователь, — вы обвиняетесь в коррупции, отмывании денег, участии в преступном сообществе. Вы признаёте свою вину? — Нет, — ответил Джин. — Я не совершал этих преступлений. — У нас есть доказательства. — Следователь подвинул к нему фотокопии документов. — Контракты, банковские переводы, показания свидетелей. В том числе данные с вашей флешки. Джин посмотрел на бумаги. Это были те самые файлы, которые скопировал Чонгук. Джин узнал их по кодировке. — Эти документы были украдены, — сказал он. — Они не могут служить доказательством. — Почему вы хранили их на личном носителе? — Потому что собирался передать их в прокуратуру. Как доказательство преступлений других лиц. Следователь усмехнулся. — Удобная версия. — Это не версия. Это правда. — Джин посмотрел ему прямо в глаза. — Я собирал компромат на своих партнёров, чтобы в нужный момент обезвредить их. Но кто-то опередил меня и украл данные. — И этот кто-то — ваш любовник, начинающий художник Чон Чонгук? Джин похолодел, но лицо не выдал. — Я не знаю никакого Чон Чонгука, — сказал он. — Вы ошиблись. — Мы проверили ваши звонки, — продолжал следователь. — Вы перевели крупную сумму на счёт больницы в Пусане, где лечится его мать. Вы арендовали для него студию в Париже. Вы встречались с ним почти каждый день. И вы хотите сказать, что не знаете его? — Это был мой благотворительный проект, — спокойно ответил Джин. — Я поддерживаю молодых талантливых художников. Это не секрет. В моём фонде есть все документы. Следователь и прокурор переглянулись. — Хорошо, — сказал прокурор. — Мы вернёмся к этому позже. А пока... вы будете оставаться под стражей до суда. Следующий допрос через три дня. Джина вывели. Он шёл по коридору, чувствуя, как дрожат колени, но спину держал прямо. Он не выдал Чонгука. Это был единственный способ защитить его — сделать вид, что между ними ничего не было. Когда он вернулся в камеру, сел на койку и уронил голову на руки. Впервые за много лет он позволил себе слабость. — Я не брошу тебя, — прошептал он. — Даже если ты меня бросишь. Часть 6: Женева, поиски Чонгук не мог сидеть сложа руки. Он начал искать информацию о деле Джина в интернете, но новости были скупыми и однобокими: «Коррумпированный политик арестован», «Правая рука президента оказалась вором», «Следствие обещает громкий процесс». Фотографии Джина были везде — на сайтах газет, в телеграм-каналах, на экранах телевизоров в уличных кафе. Но везде он был изображён как злодей. Чонгук не мог на это смотреть. Он выключил интернет и не включал два дня. Но одиночество было невыносимым. Он начал выходить на улицу — гулял по набережной Женевы, пил кофе в маленьких кафе, наблюдал за людьми. Люди жили своей жизнью, не зная о его трагедии. Это было и облегчением, и пыткой. Однажды он забрёл в художественную галерею на старой улице. Там продавались работы местных художников — пейзажи, портреты, абстракции. Чонгук стоял перед картиной с видом гор и вдруг понял, что хочет рисовать. По-настоящему. Не для отчёта, не для Куратора, а для себя. Он купил краски, холст, вернулся в квартиру и начал писать. Не закаты в Нормандии, которые обещал Джин, а его портрет — ещё один, новый, каким он запомнил Джина в последнюю минуту в аэропорту. Уставшего, но решительного. С любовью в глазах и страхом за будущее. Он работал днём и ночью, забывая о еде и сне. Когда портрет был готов, Чонгук посмотрел на него и заплакал. Потому что этот Джин был ещё ближе, чем тот, на первом портрете. Потому что он знал его лучше, чем когда-либо. Он взял телефон, написал адвокату: «Я хочу отправить ему письмо. Это возможно?» Ответ пришёл через час: «Да. Но письмо будет прочитано цензурой. Будьте осторожны». Чонгук сел писать. Он исписал три листа, потом переписал заново, вычёркивая слова любви, которые могли навредить Джину. Оставил только бытовое: «Я в порядке. Рисую. Жду. Не волнуйся. Спасибо за стрекозу». Он отправил письмо и стал ждать ответа. Часть 7: Тюрьма, весточка Через две недели Джину выдали почту. Он получил три письма: одно от адвоката, одно от помощника и одно — без обратного адреса, с женевским штемпелем. Он вскрыл его дрожащими руками. Внутри был листок бумаги, сложенный втрое. Почерк Чонгука — торопливый, немного неровный, как у школьника. «Джин, Я в порядке. Квартира красивая, вид на озеро. Я почти каждый день гуляю у фонтана. Рисую много. Написал твой портрет — новый. Он лучше первого. Когда выйдешь, покажу. Стрекоза стоит на столике. Я смотрю на неё каждый вечер и думаю о том, что даже в янтаре можно быть красивым. И что ты вернёшься. Я жду. Не сдавайся. Твой, всегда твой». Джин перечитал письмо пять раз. Потом прижал его к губам, поцеловал и спрятал под матрас — туда, где хранил единственную ценность: фотографию Чонгука, распечатанную на принтере адвокатом. Он лежал на койке, смотрел в потолок и улыбался. Впервые за эти недели. — Я тоже люблю тебя, — прошептал он. — И я выйду. Обязательно выйду. За окном светило солнце — редкий гость в парижском небе. Луч упал на решётку, разбился на полосы, и Джину показалось, что это сам Чонгук прислал ему свет. Часть 8: Медицина и надежда Через месяц адвокат пришла к Чонгуку с новостью. — Процесс перенесён на ноябрь, — сказала она. — У нас есть время подготовить защиту. Кроме того, появился новый свидетель — бывший партнёр господина Кима, который готов дать показания в его пользу. — Это поможет? — спросил Чонгук. — Возможно. Срок могут сократить. С пожизненного до пятнадцати лет. А с учётом хорошего поведения и апелляций — до десяти. Десять лет. Чонгук представил себе десять лет без Джина. Он сам будет старше — на десять лет. Но Джин будет жив. И когда-нибудь они встретятся. — Я буду ждать, — сказал он. — Даже если придётся ждать всю жизнь. Адвокат кивнула, достала из портфеля новое письмо. — Это от него. Передал через адвоката во Франции. Цензура пропустила. Чонгук взял конверт. На этот раз письмо было коротким: «Чонгук-а, я буду ждать. Только не прекращай рисовать. Когда я выйду, мы устроим выставку. Твою первую персональную. Обещаю. Твой Джин». Чонгук улыбнулся сквозь слёзы. Он подошёл к мольберту, взял кисть и начал рисовать новую картину — море, закат, две фигуры на берегу. Одну высокую, другую чуть ниже. Они были вместе. Даже на расстоянии. Даже в тюрьме. Даже в изгнании. — Жди меня, — сказал Чонгук портрету Джина. — Я не оставлю тебя. За окном солнце садилось за горы, и озеро Леман горело золотом. Где-то в Париже, в камере предварительного заключения, Джин смотрел на тот же закат — через решётку. И они оба знали, что это не конец. Это было только начало долгого ожидания. Конец девятой главы