Тень воронова крыла

Первое, что вернулось к Гермионе, — это не зрение и не слух, а вкус. Во рту был едкий, сухой привкус известки, жженой меди и чего-то сладковато-металлического — крови. Мир вокруг перестал существовать как совокупность форм и красок. Он превратился в ослепительно-белую пустоту, внутри которой пульсировал низкий, утробный гул, вибрирующий в самых костях. Это была «стеклянная тишина» — момент, когда магия такой колоссальной мощи схлопывается сама в себя, выжигая звуковые волны и свет. Гермиона попыталась вдохнуть, но легкие отозвались протестующим спазмом. Воздух был забит мелкодисперсной пылью от рухнувшей Астрономической башни. Она чувствовала, что лежит на чем-то твердом и неровном, а её левая рука… рука, которой она касалась Беллатрикс, казалась погруженной в расплавленный свинец. — Жива… — прохрипел кто-то совсем рядом. Голос был неузнаваем, словно камни терлись друг о друга. — Ты жива, Грейнджер… Какая ирония. Гермиона с трудом открыла глаза. Зрение возвращалось рывками, черными пятнами. Прямо над ней, на фоне затянутого серым дымом неба, виднелось лицо Беллатрикс Лестрейндж. Но это была не та гордая и безумная ведьма, что стояла на парапете мгновение назад. Половина её лица была залита кровью, волосы обгорели, превратившись в неровные клочья, а в глазах, обычно горевших фанатичным огнем, плескалось нечто новое — дезориентированная, почти детская растерянность. Они обе лежали на обломке террасы, который чудом зацепился за выступы скалы, не рухнув в пропасть вместе с остальной стеной. Под ними, в сотне футов внизу, кипело море огня и пыли — там, где когда-то был парадный вход в школу. Резонанс не прошел бесследно. Гермиона чувствовала, как их магические каналы всё еще связаны невидимой, обугленной нитью. Стоило ей пошевелиться, как в голове вспыхивали чужие воспоминания: холод Азкабана, крики Лонгботтомов, шепот Темного Лорда, обещающий величие. Беллатрикс, судя по её судорожному вздоху, испытывала то же самое. Она видела библиотеку Хогвартса, тепло рук родителей Грейнджер, страх перед экзаменами и всепоглощающую любовь к друзьям. — Убирайся… из моей… головы… — прошипела Беллатрикс, пытаясь отползти, но её палочка, та самая из грецкого ореха, была разломлена пополам и зажата в судорожно сведенных пальцах. — Я не… я не могу, — Гермиона попыталась сесть. Каждое движение причиняло невыносимую боль. Её собственная палочка из виноградной лозы уцелела, но она казалась чужой, ледяной. — Мы сделали это. Мы ударили по нему. Они обе посмотрели вниз, во внутренний двор. Там, где стоял Волан-де-Морт, теперь зияла воронка. Дым медленно рассеивался, открывая жуткую картину. Пожиратели Смерти и защитники Хогвартса замерли, словно статуи. Магический взрыв парализовал битву. Гарри Поттер лежал в нескольких метрах от центра воронки. Он не двигался. Его мантия дымилась, а знаменитые очки превратились в горстку осколков на земле. Но самым страшным был Он. Волан-де-Морт не исчез. Он стоял на коленях, и его физическая оболочка казалась нестабильной, «пикселящейся», словно плохо наложенная иллюзия. Из его груди и спины исходили черные жгуты магической энергии, которые пытались втянуться обратно, но натыкались на невидимый барьер. Удар Гермионы и Беллатрикс, пришедшийся в спину в момент его атаки на Гарри, создал критическую перегрузку. Его душа, и так израненная крестражами, начала буквально отслаиваться от тела. Он издал звук. Это не был крик человека. Это был ультразвуковой дребезг разрываемого металла. — Гарри! — этот крик принадлежал Рону. Звук прорвал тишину, как нож — холст. Рон Уизли, пошатываясь, выбирался из-под завала возле Большого зала. Его лицо было бледным, как полотно, а правое плечо висело под неестественным углом. — Поттер, вставай! — закричал Люпин, отбрасывая в сторону одного из егерей, который пытался воспользоваться замешательством. Замок начал оживать. Но это было оживание раненого зверя. Стены стонали, портреты в уцелевших коридорах кричали от ужаса. Дементоры, почувствовав слабость своего господина, начали кружить ниже, их ледяное присутствие высасывало остатки воли у тех, кто еще мог сражаться. Гермиона, преодолевая тошноту, поползла к краю обломка. — Нужно спуститься. Беллатрикс, слушай меня! Если он восстановит контроль, он убьет всех. И тебя первой — за предательство. Лестрейндж посмотрела на неё сквозь кровавую маску. В её глазах мелькнула прежняя ярость, но она тут же погасла, сменившись горьким осознанием. — Он уже убил меня, девчонка. В тот момент, когда я почувствовала… твою жалость. Твоя проклятая «правильность» жжет меня сильнее, чем Круциатус. Она попыталась встать, опираясь на уцелевшую стену, но ноги подкосились. — Иди, — бросила Беллатрикс. — Беги к своему Поттеру. Я останусь здесь. Я хочу видеть, как это закончится. — Нет, — Гермиона схватила её за здоровую руку. Контакт снова отозвался вспышкой чужих чувств. — Мы связаны. Я не знаю, как, но я чувствую, что если одна из нас упадет, вторая погаснет. Мы — полярные точки этого заклинания. Хочешь ты того или нет, но сейчас ты — часть защиты Хогвартса. Спуск вниз занял вечность, хотя в реальности прошло не более пяти минут. Они пробирались через обломки Астрономической башни, мимо разрушенных лестниц, которые больше не слушались магии и замерли в причудливых, опасных позах. Гермионе пришлось буквально тащить на себе Беллатрикс. Это была сюрреалистичная картина: отличница-гриффиндорка, символ Света, подпирает плечом самую разыскиваемую преступницу магического мира. Они проходили мимо раненых, которые в ужасе вжимались в стены, видя Лестрейндж, но у тех не было сил даже поднять палочку. — Грейнджер… — прошептала Беллатрикс, когда они вышли в коридор третьего этажа, ведущий к главной лестнице. — Ты ведь понимаешь, что они никогда не простят тебя? Твой рыжий мальчишка… он увидит во мне только убийцу. Он не увидит «резонанса». — Сейчас не время для философии, — отрезала Гермиона, хотя внутри неё всё сжималось от страха. Она видела Рона внизу, во дворе. Он уже добежал до Гарри и теперь тряс его за плечи, пытаясь привести в чувство. В этот момент Волан-де-Морт поднял голову. Его лицо изменилось. Оно больше не было змеиным — оно стало почти прозрачным, сквозь кожу просвечивали пульсирующие вены черного цвета. Он медленно вытянул руку в сторону Рона и Гарри. Бузинная палочка в его руке дрожала, сопротивляясь воле владельца, но темная энергия продолжала концентрироваться на её кончике. — Он собирается ударить… — выдохнула Гермиона. — Снова. Но теперь у него нет сил на точный прицел. Он просто выжжет весь двор. — Тогда нам нужно замкнуть круг, — Беллатрикс внезапно выпрямилась, отстраняясь от Гермионы. Её лицо исказилось в жуткой, торжествующей ухмылке. — Знаешь, Грейнджер, у темной магии есть одно преимущество перед твоими книжными заклинаниями. Она не требует разрешения. Она требует только готовности сгореть. Они выскочили на разбитое крыльцо как раз в тот момент, когда Темный Лорд произнес заклинание. Это не было слово. Это был хриплый, надрывный звук, вырвавшийся из самой преисподней. Черное пламя Адского Огня, искаженное нестабильностью его магии, плеснуло во все стороны. Оно пожирало всё на своем пути: камни, тела, надежду. Гарри только-только открыл глаза, дезориентированный и слабый. Рон загородил его собой, вскидывая палочку в отчаянном, бесполезном Протего. — ВМЕСТЕ! — закричала Гермиона, бросаясь вперед. Она не целилась в Волан-де-Морта. Она направила свою палочку в землю перед Роном и Гарри. Беллатрикс, хромая, встала рядом. Она не произносила заклинаний щита — она начала петь. Это была древняя литания на латыни, которую использовали чистокровные роды для защиты своих поместий ценой крови. Их объединенная магия создала барьер, но не золотистый и прозрачный, а тяжелый, серебристо-ртутный, пульсирующий фиолетовыми разрядами. Адское пламя ударило в него, и мир снова превратился в ад. Гермиона чувствовала, как кожа на её лице начинает трескаться от жара. Она видела, как Беллатрикс падает на одно колено, но не опускает руку. — ДЕРЖИСЬ! — голос Рона донесся откуда-то издалека. — ГЕРМИОНА, ДЕРЖИСЬ! Он видел их. Он видел свою девушку, стоящую плечом к плечу с женщиной, которая пытала её в Малфой-мэноре. В его глазах был шок, непонимание, но он не колебался. Он подбежал к ним, вкладывая свою ладонь в свободную руку Гермионы. Круг замкнулся. Троица и Тень. В этот миг Бузинная палочка в руках Волан-де-Морта не выдержала. Она не просто вылетела из его рук — она взорвалась, превратившись в облако щепок. Ударная волна от этого взрыва окончательно смела остатки защиты, но пламя погасло. Волан-де-Морт закричал — на этот раз по-настоящему, по-человечески. Его тело начало распадаться на мелкие черные чешуйки, которые подхватывал ветер. — Это еще… не конец… — прошелестел его голос, тая в воздухе. — Я вернусь… в каждом вашем кошмаре… Когда дым рассеялся, на площади остались только четверо. Гарри, пытающийся подняться. Рон, прижимающий к себе Гермиону. И Беллатрикс Лестрейндж, лежащая на спине и смотрящая в небо, на котором сквозь тучи наконец-то пробился первый, настоящий луч утреннего солнца. Но её глаза были закрыты. А Гермиона чувствовала, как «эхо» внутри её головы начинает стремительно затухать, оставляя после себя пугающую, мертвую тишину. Тишина, наступившая после исчезновения Волан-де-Морта, была страшнее самого боя. Она не была мирной; это была тишина вакуума, тишина выжженной земли. Пыль, поднятая взрывом Бузинной палочки, медленно оседала, покрывая всё вокруг тонким слоем серого пепла — и камни, и застывших в оцепенении людей, и тела тех, кто уже никогда не поднимется. Гермиона сидела на коленях, её дыхание было прерывистым и свистящим. Руки, которыми она только что держала магический барьер, мелко дрожали. Она смотрела на свои ладони: они были испачканы сажей, кровью и чем-то серебристым — остатками магического выброса. — Он… он действительно ушел? — голос Гарри прозвучал неестественно громко в этой пустоте. Он стоял, пошатываясь, опираясь на обломок статуи рыцаря. Его лицо было неузнаваемо из-за грязи и ссадин, но глаза — зеленые, лихорадочно блестящие — искали подтверждения. Он смотрел на то место, где секунду назад стоял его мучитель. Там не осталось даже пепла. Только выжженное черное пятно на древних плитах двора. — Его палочка… она не выдержала, — прошептала Гермиона, с трудом сглатывая ком в горле. — Она не принадлежала ему, Гарри. И когда мы ударили… возник критический резонанс. Магия просто разорвала его изнутри. Рон, всё еще крепко сжимавший плечо Гермионы, медленно перевел взгляд на неподвижную фигуру, лежащую в паре футов от них. Беллатрикс Лестрейндж. — Она мертва? — в голосе Рона не было сочувствия. В нем была смесь облегчения и глубоко запрятанной, ядовитой ненависти. Он помнил Грейнджер в поместье Малфоев. Он помнил крики. Гермиона не ответила. Она потянулась вперед, движимая не разумом, а тем самым угасающим «эхом», которое всё еще пульсировало в её висках. Она прижала пальцы к шее Беллатрикс. Кожа была ледяной, покрытой липким потом, но под подушечками пальцев едва уловимо, как ниточка, бился пульс. Рваный, редкий, умирающий. — Она жива, — выдохнула Гермиона. — Зачем ты это делаешь, Гермиона? — Рон резко отстранился, его лицо исказилось. — Оставь её. После всего, что она сделала… она заслужила сдохнуть прямо здесь, в этой пыли! — Рон, она помогла нам, — тихо сказал Гарри. Он подошел ближе, глядя на поверженную ведьму. — Я видел это. Она могла ударить в спину нам, но она ударила в него. Я не знаю почему, но это факт. — Потому что у неё не было выбора! — выкрикнул Рон, и его голос сорвался. — Грейнджер привязала её к себе каким-то темным ритуалом! Это не было актом доброй воли, это был поводок! Из разрушенных дверей Большого зала начали выходить люди. Сначала осторожно, прикрывая глаза от утреннего солнца, затем всё увереннее. Профессор Макгонагалл, Кингсли Шеклболт, Артур Уизли, Невилл с окровавленным мечом Гриффиндора в руках… Они стекались к центру двора, образуя молчаливое кольцо вокруг Троицы и поверженной Пожирательницы. Радость победы мгновенно столкнулась с реальностью увиденного. — Альбус… — прошептала Минерва Макгонагалл, прижимая руку к груди. Её взгляд метался от Гарри к Гермионе и, наконец, замер на Беллатрикс. — Мисс Грейнджер, что здесь произошло? Почему она еще дышит? Кингсли сделал шаг вперед, его тяжелая палочка была направлена прямо в грудь Лестрейндж. — Это самая опасная преступница из всех, кто когда-либо носил Метку. Гермиона, отойди от неё. Я должен наложить связывающие чары, прежде чем она придет в себя. — Кингсли, подождите! — Гермиона встала, загораживая собой Беллатрикс. Это выглядело безумно. Маленькая, измученная девушка против великана-аврора, защищающая монстра. — Вы не понимаете. Между нами… связь. Резонанс. Если вы просто ударите её заклинанием сейчас, это ударит по мне. По толпе пронесся шепоток ужаса. Джордж Уизли, бледный и осунувшийся, смотрел на Гермиону так, словно видел перед собой привидение. — Ты связала свою жизнь с её? С той, кто убила Сириуса? С той, кто наслаждалась каждой смертью? — Я сделала это, чтобы победить! — закричала Гермиона, и слезы наконец брызнули из её глаз. — У нас не было шансов, понимаете?! Он был слишком силен! Мне пришлось использовать её магию, её безумие, чтобы создать брешь в его защите! Если бы не она… Гарри был бы мертв. Мы все были бы мертвы. Невилл сделал шаг вперед. Его руки, сжимавшие рукоять меча, побелели. Все знали, что Беллатрикс сделала с его родителями. Это была его личная вендетта. Он смотрел на Лестрейндж, и в его глазах боролись два чувства: жажда справедливости и врожденное благородство. — Она не стоит того, чтобы ты страдала, Гермиона, — глухо сказал Невилл. — Если связь убьет тебя вместе с ней… значит, это последняя ловушка Волан-де-Морта. — Нет, Невилл, — Гермиона покачала головкой. — Это не ловушка. Это шанс. Если мы сейчас просто убьем её, не разобравшись, чем мы будем лучше него? Она… она видела мои мысли. Она видела, что такое любовь и сострадание. В конце… она колебалась. — Колебалась? — Беллатрикс внезапно издала слабый, клокочущий звук. Её веки затрепетали и открылись. Глаза, мутные и налитые кровью, с трудом сфокусировались на лице Гермионы. Она не пыталась достать палочку (которой у неё больше не было). Она просто смотрела. — Слишком… много… света… — прохрипела она. Её голос был похож на шелест сухих листьев. — Убей меня, Грейнджер. Оборви это… я не хочу… чувствовать тебя… внутри. — Видите? — Рон указал на неё палочкой. — Она даже сейчас плюет тебе в лицо! Кингсли, делай что должен! — Стойте! — Гарри поднял руку, призывая к тишине. Как лидер, как «Избранный», он имел право на последнее слово. — Мы не будем убивать её здесь, как собак. Но мы не можем оставить её на свободе. Кингсли, есть ли в Азкабане камера, способная удержать её без вреда для Гермионы? — Азкабана больше нет, Гарри, — мрачно ответил Шеклболт. — Дементоры ушли. Стены разрушены. Сейчас у нас есть только временные камеры в Министерстве, подавляющие магию. Но если связь действительно так сильна, любое подавление магии Лестрейндж вызовет магическое истощение у Гермионы. Гермиона чувствовала, как силы покидают её. Резонанс был как паразит: пока они обе были на пике адреналина, он давал мощь. Теперь, когда битва закончилась, он начал высасывать жизнь. — Мне нужно… мне нужно время, — прошептала Гермиона, чувствуя, как мир вокруг начинает плыть. — Чтобы распутать узлы. Профессор Макгонагалл, пожалуйста… позвольте перенести её в лазарет. Под охраной. Под моей ответственностью. — Это безумие, — Артур Уизли покачал головой, но в его глазах было сочувствие. Он видел, в каком состоянии находится подруга его сына. — Но если мы не поможем Гермионе сейчас, мы потеряем её. Минерва? Макгонагалл поджала губы. На её лице отразилась вековая усталость. — Хорошо. Поместите её в отдельный бокс. Кингсли, выделите четырех авроров для круглосуточного дежурства. Мистер Поттер, мистер Уизли… помогите перенести раненых. А мисс Грейнджер… — она смягчилась, — вам нужно выпить восстанавливающее зелье. Вы едва держитесь на ногах. Когда Беллатрикс левитировали на носилках в сторону замка, толпа расступалась с гримасами отвращения и страха. Гермиона шла рядом, фактически держась за край носилок, чтобы не упасть. Она чувствовала каждый стон Беллатрикс как свой собственный. Каждую вспышку боли в её переломанных ребрах, каждый укол ненависти и страха. Это было изнуряюще. Но где-то глубоко внутри, под слоями тьмы и безумия Лестрейндж, Гермиона нащупала нечто странное. Маленький, крошечный уголок чистого, незамутненного ужаса перед Темным Лордом. Беллатрикс не была предана ему из любви. Она была предана ему из-за тотального, абсолютного отсутствия альтернативы. Для неё он был единственным богом в пустом мире. И теперь, когда бог умер, она осталась в пустоте. В Большом зале было многолюдно и страшно. Ряды тел, накрытых простынями. Плач Молли Уизли над Фредом… Этот звук ударил Гермиону сильнее, чем любое заклинание. Она на мгновение замерла, глядя на рыжую семью, сплотившуюся в своем горе. Рон стоял там, обнимая мать, и его взгляд, брошенный на Гермиону, был полон боли и немого упрека. «Как ты можешь спасать её, когда мой брат лежит здесь?» — читалось в его глазах. Гермиона отвернулась. Она знала, что этот выбор будет стоить ей многого. Возможно, даже отношений с Роном. Но магия внутри неё кричала: если связь не будет разорвана правильно, тьма Беллатрикс просто перетечет в Гермиону, отравляя её душу навсегда. Мадам Помфри встретила их у входа в лазарет. Её лицо было серым от напряжения. — Сюда, в дальний угол. За ширму. Я не хочу, чтобы другие раненые видели это лицо. Беллатрикс опустили на кровать. Кингсли тут же наложил мощные детекторы движения и антитрансгрессионные чары. — Вы свободны, мисс Грейнджер, — сказал он. — Идите к друзьям. — Я не могу, — Гермиона села на стул рядом с кроватью Беллатрикс. — Я уже говорила. Дистанция больше десяти метров вызывает у меня судороги. Резонанс стабилизируется, но на это уйдут дни. Кингсли вздохнул и вышел, оставив двух авроров у входа. Гермиона осталась одна в полумраке ширмы. Единственным звуком было тяжелое дыхание женщины на кровати. Солнце поднималось всё выше, заливая Хогвартс светом, который казался неуместным в этот день скорби. — Ты… дура… — вдруг раздался голос с кровати. Беллатрикс открыла один глаз. — Они ненавидят тебя теперь. Я чувствую… их гнев. Он вкусный. Сладкий. — Тебе лучше замолчать, Беллатрикс, — устало ответила Гермиона. — Сохраняй силы. Тебе они понадобятся для суда. — Суда? — Лестрейндж хрипло рассмеялась, и этот смех перешел в кашель с кровью. — Визенгамот… старые сморщенные пни. Они не посмеют судить ту, кто… кто несет в себе твою драгоценную душу. Она протянула костлявую руку и, прежде чем Гермиона успела отстраниться, коснулась её запястья. Вспышка. Гермиона увидела не свои воспоминания. Она увидела маленькую девочку в поместье Блэков. Девочку, которую учили, что любая слабость — это смерть. Девочку, которой запрещали плакать, когда отец применял к ней Круциатус «для закалки характера». Она увидела момент, когда Беллатрикс впервые встретила Тома Реддла — красивого, величественного, обещающего, что ей больше никогда не будет больно, если она станет его тенью. Это была не исповедь. Это был непроизвольный выброс через связь. — Прекрати! — Гермиона вырвала руку. Её сердце колотилось как сумасшедшее. — Не смей показывать мне это! Я не хочу тебя жалеть! — Жалость… — Беллатрикс закрыла глаза, и на её лице отразилась странная, почти блаженная мука. — Это самое тяжелое, что ты можешь… на меня обрушить. Это больнее, чем огонь. Продолжай, Грейнджер. Жги меня своим милосердием. Гермиона поняла: битва за Хогвартс закончилась, но битва за то, что осталось от их душ, только начинается. И в этой битве не будет победителей, только выжившие среди пепла. Полдень в Хогвартсе не принес облегчения. Солнце, бесстрастно заливавшее светом выбитые витражи и покрытые копотью стены, казалось издевкой над теми, кто сидел в тени. В лазарете пахло не только привычными лекарственными зельями, но и озоном — тяжелым, застоявшимся запахом перенапряженной магии. Гермиона сидела в жестком кресле, которое мадам Помфри наколдовала специально для неё. Её взгляд был прикован к Беллатрикс, которая теперь казалась не великой ведьмой, а сломанной марионеткой. Черное платье Лестрейндж превратилось в лохмотья, обнажая бледную, почти восковую кожу, покрытую сетью шрамов и свежих ожогов. Но самым пугающим был не внешний вид, а аура. Резонанс пульсировал. Каждую минуту Гермиона чувствовала «укол» в районе солнечного сплетения — это магия Беллатрикс, лишенная своего источника (Волан-де-Морта), судорожно искала опору в магическом ядре Гермионы. Это напоминало попытку влить раскаленный свинец в хрустальный сосуд. — Мисс Грейнджер, вам нужно поесть, — голос мадам Помфри был мягким, но в нем слышались стальные нотки. Она поставила на столик поднос с бульоном и стакан тыквенного сока, сдобренного укрепляющим зельем. — Спасибо, Поппи, но я не могу, — Гермиона даже не повернула головы. — Стоит мне поднести ложку ко рту, как я чувствую её тошноту. Она… она медленно умирает, и я умираю вместе с ней. — Мы пытаемся это исправить, — в лазарет вошел Кингсли Шеклболт. Его тяжелые шаги эхом отдавались в тишине. За ним шел Гарри — его лицо было чистым, но глаза казались старше на десяток лет. — Гермиона, мы связались с отделом Тайн. Те, кто выжил после падения Министерства, говорят, что резонанс такой силы возможен только в двух случаях: либо при совершении Непреложного Обета особого типа, либо при… — он замялся, — при случайном слиянии ядер во время мощного выброса. — И что это значит? — спросил Гарри, садясь на соседнюю кровать. — Есть способ их разделить? Кингсли вздохнул, потирая переносицу. — Есть один ритуал. «Разрыв Эха». Но он требует присутствия третьего лица, чей магический след близок к одному из связанных. Для тебя, Гермиона, это мог бы быть кто-то из родителей, но они… — Они в Австралии, и они не маги, — горько закончила Гермиона. — Именно. А для Беллатрикс… — Кингсли посмотрел на ширму, за которой лежала ведьма. — Нужна её кровная родственница. В лазарете воцарилась тяжелая тишина. Нарцисса Малфой была в бегах вместе с Люциусом, хотя Гарри и пытался заступиться за неё. Андромеда Тонкс… Андромеда только что потеряла дочь и зятя. Просить её помочь спасти сестру, которая, возможно, и нанесла решающий удар Тонкс, было верхом жестокости. Внезапно с кровати раздался резкий, лающий смех. Беллатрикс приподнялась на локтях. Её спутанные волосы закрывали лицо, но глаза сверкали безумным торжеством. — Ищите спасения у предательницы крови? — прошипела она, глядя на Кингсли. — Меда… она всегда была слабой. Она не придет. Она ненавидит меня больше, чем вы все вместе взятые. Она мечтает увидеть мою голову на пике. — Замолчи, Белла, — голос Гермионы был тихим, но в нем была странная сила. — Каждое твоё слово отдается болью в моей голове. Если ты не хочешь, чтобы я просто отключила твоё сознание через связь, сиди тихо. Лестрейндж замерла. Она посмотрела на Гермиону с каким-то странным, извращенным уважением. — Ты учишься, грязнокровка. Начинаешь чувствовать вкус власти? Как это… иметь поводок на шее самой верной слуги Темного Лорда? — Для меня это не власть, — Гермиона встала и подошла к краю кровати. Дистанция сократилась до метра, и резонанс вспыхнул с новой силой, заставляя обеих женщин вздрогнуть. — Для меня это обуза. Ты — всё, против чего я боролась. Твоя идеология, твоя жестокость, твоя слепая преданность психопату. Я хочу избавиться от тебя больше всего на свете. Но я не дам тебе умереть просто так. Не здесь. Не сейчас. — Почему? — Беллатрикс подалась вперед, их лица разделяли считанные сантиметры. — Из-за твоей жалкой гриффиндорской морали? Или ты боишься, что без меня ты снова станешь просто… посредственностью? Книжной девочкой, у которой нет ничего своего, кроме чужих знаний? Гермиона не отвела взгляда. Она видела, как в зрачках Беллатрикс отражается её собственное измученное лицо. — Нет. Потому что если ты умрешь сейчас, ты уйдешь мученицей в глазах тех, кто еще прячется по углам. Я хочу, чтобы ты предстала перед судом. Чтобы ты увидела, как мир, который ты пыталась разрушить, отстраивается заново. Без тебя. Без твоего господина. Беллатрикс оскалилась, обнажая желтоватые зубы. — Он не ушел… он здесь… — она прижала руку к груди, там, где раньше была Метка. — Эхо… оно повсюду. Двери лазарета снова открылись. На пороге стояла женщина в строгом черном платье. Она была поразительно похожа на Беллатрикс — те же высокие скулы, те же тяжелые веки. Но её взгляд был наполнен не безумием, а бездонным, выжженным горем. Андромеда Тонкс шла через лазарет, и люди невольно расступались перед ней. В её руках не было палочки, только маленький сверток — фотографии или, возможно, личные вещи дочери. Она подошла к ширме и остановилась. Беллатрикс, увидев сестру, мгновенно изменилась. Исчезла бравада, исчезла злость. Она сжалась, словно ожидая удара. — Меда… — сорвалось с её губ. Андромеда долго молчала. Она смотрела на сестру так, словно та была каким-то диковинным и опасным насекомым. — Я пришла не ради тебя, — голос Андромеды был сухим, как пергамент. — Я пришла ради мисс Грейнджер. Кингсли сказал мне, что её жизнь под угрозой из-за этой… ошибки магии. — Она помогла убить Нимфадору! — вдруг выкрикнул Рон, стоявший у дверей. — Вы собираетесь помогать ей?! Андромеда медленно повернулась к Рону. — Моя дочь погибла как герой, сражаясь за лучший мир. И если для того, чтобы этот мир выжил, мне нужно спасти жизнь Гермионе Грейнджер, я сделаю это. Даже если ценой будет спасение этой женщины. Она снова посмотрела на Беллатрикс. — Ты убила всё, что мы любили, Белла. Нашу семью, нашу честь. Ты даже Сириуса не пощадила. Скажи мне… стоило ли оно того? Теперь, когда твой «король» — это просто кучка пепла во дворе? Беллатрикс задрожала. Её связь с Гермионой начала транслировать волны дикого, неконтролируемого ужаса. — Ты не понимаешь… ты всегда была предательницей… ты выбрала грязь… — Я выбрала жизнь, — отрезала Андромеда. Она повернулась к Кингсли. — Что я должна сделать? Подготовка заняла несколько часов. Гермиона, несмотря на слабость, помогала Кингсли и профессору Макгонагалл чертить рунные круги на полу лазарета. Это была высшая арифмантика, смешанная с алхимией души. Каждая линия должна была быть идеальной. Любая ошибка могла привести к тому, что их магические ядра просто аннигилируют, уничтожив половину замка. Беллатрикс перенесли в центр круга. Гермиона встала напротив неё. Андромеда заняла место в вершине треугольника — как связующее звено, как «якорь» крови. — Слушайте меня внимательно, — сказал Кингсли, его голос вибрировал от напряжения. — Когда мы начнем, вы обе почувствуете, как ваша память начинает перемешиваться. Это критический момент. Вы должны удерживать свою личность. Гермиона, не дай тьме Беллатрикс поглотить тебя. Беллатрикс… — он сделал паузу, — просто попытайся не сопротивляться свету. — Начали! — скомандовала Макгонагалл. Воздух в лазарете внезапно стал густым, как патока. Руны на полу вспыхнули холодным голубым пламенем. Гермиона вскрикнула, когда почувствовала, как невидимые клещи впиваются в её разум. Вспышка. Она видит Хогвартс пятьдесят лет назад. Коридоры, залитые лунным светом. Молодая Беллатрикс, еще красивая, еще не сломленная, стоит перед зеркалом Еиналеж. Но в зеркале она видит не славу. Она видит себя, окруженную семьей, которая её любит. Но потом за её спиной появляется Тень. Реддл. Он шепчет ей о чистоте, о долге, о том, что любовь — это слабость, которую нужно выжечь. Вспышка. Беллатрикс видит библиотеку. Маленькая Гермиона плачет над книгой, потому что другие дети назвали её «зубрилой». Она чувствует это одиночество, это отчаянное желание доказать всем, что она достойна быть здесь. Беллатрикс чувствует тепло, которое Гермиона испытывает к Гарри и Рону — тепло, которого у неё самой никогда не было. — НЕТ! — закричала Беллатрикс в реальности. — УБЕРИТЕ ЭТО ОТ МЕНЯ! ЭТО ЖЖЕТ! — Держитесь! — Кингсли направил поток своей магии в центр круга, пытаясь стабилизировать вихрь. Андромеда закрыла глаза. Из её глаз текли слезы. Она шептала старинную колыбельную рода Блэков, ту самую, которую они пели друг другу в детстве в их огромном, холодном доме. Эта песня стала мостом. Она напомнила обеим женщинам о том, что за пределами войны и ненависти существует просто человеческое бытие. Магический разряд был такой силы, что стекла в лазарете лопнули. Всех, кто стоял рядом, отбросило к стенам. Когда пыль улеглась, Гермиона лежала на полу, тяжело дыша. Связь… она не исчезла полностью, но она изменилась. Теперь это не был раскаленный провод. Это была тонкая, едва ощутимая серебристая нить. Резонанс утих. Она снова могла дышать самостоятельно. Она снова была собой. Беллатрикс лежала без сознания. Её лицо, странным образом, разгладилось. Она выглядела почти… спящей. Андромеда Тонкс медленно поднялась с колен. Она посмотрела на свои руки, которые всё еще дрожали. — Я сделала это, — прошептала она. — Но я никогда не прощу её. — Спасибо, Андромеда, — Гарри подошел к ней и осторожно взял за плечи. — Вы спасли Гермиону. В этот момент в круг ворвался Рон. Его лицо было красным от гнева. — И это всё?! — закричал он. — Теперь она просто будет лежать здесь и выздоравливать? Пока мы хороним Фреда? Пока мы собираем обломки нашей жизни? Гермиона, как ты можешь на неё смотреть?! Гермиона с трудом села, опираясь на руку Гарри. — Рон, она под арестом. Её будут судить. Но если бы мы убили её сейчас, мы бы убили часть меня. Ты этого хотел? — Я хотел, чтобы она заплатила! — Рон ударил кулаком по стене. — Ты изменилась, Гермиона. После того взрыва на башне в тебе появилось что-то… чужое. Ты защищаешь её так, словно она тебе дорога. — Я защищаю справедливость, Рон, — тихо ответила Гермиона. — Если мы потеряем её в день победы, то за что мы сражались? Рон посмотрел на неё с такой горечью, какой она никогда раньше не видела. — Справедливость… Знаешь, иногда мне кажется, что ты слишком умная, чтобы быть просто человеком. Ты видишь схемы, а я вижу кровь моего брата на этих плитах. Он развернулся и быстро вышел из лазарета, не оглядываясь. Гермиона хотела окликнуть его, но горло перехватило. Она знала, что между ними только что пролегла трещина, которую не заклеить никаким «Репаро». Вечером того же дня в Хогвартс прибыли представители Визенгамота. Кингсли Шеклболт, временно исполняющий обязанности Министра магии, собрал экстренное совещание в кабинете директора. — Мы не можем вечно держать её в Хогвартсе, — говорил один из чиновников, старый маг в нелепом фиолетовом колпаке. — Общественность требует крови. Ежедневный пророк уже выпускает экстренные тиражи с заголовками «Мясник в Хогвартсе: почему она еще жива?». Если мы не казним её в ближайшие 48 часов, начнутся бунты. — Казнь без суда — это путь Волан-де-Морта, — отрезал Кингсли. — Кроме того, мисс Грейнджер утверждает, что связь всё еще активна. Мы не знаем, как смерть Беллатрикс отразится на национальном герое. — Герое или пособнице? — прошипел кто-то в углу. — Некоторые говорят, что Грейнджер использовала темную магию, чтобы подчинить себе Лестрейндж. Гарри, стоявший у окна, резко повернулся. — Кто это сказал? Выйди и повтори это мне в лицо. Гермиона Грейнджер сделала для этой победы больше, чем весь ваш Визенгамот, который прятался по подвалам, пока мы искали крестражи! Чиновники притихли под ледяным взглядом Поттера. — Нам нужно время, — повторил Кингсли. — Мы перевезем Беллатрикс в Министерство завтра на рассвете. Под усиленным конвоем. Мисс Грейнджер будет сопровождать её. Это не обсуждается. Ночью Гермиона не могла уснуть. Она вернулась в лазарет, сев на свое привычное место. Беллатрикс уже пришла в себя. Она сидела на кровати, обхватив колени руками. В темноте она казалась маленькой и хрупкой — иллюзия, созданная тенями. — Ты всё еще здесь, — прошептала Беллатрикс. — Почему ты не со своим рыжим псом? Я чувствовала его ярость. Он тебя бросил, не так ли? — Рон просто… он страдает, — ответила Гермиона. — Но он вернется. Мы через многое прошли. — Он не вернется, — Беллатрикс подняла голову. Её глаза в темноте казались абсолютно черными. — Магия крови не лжет. Ты теперь помечена мной. На твоей ауре — мой след. Для него ты теперь пахнешь как я. Ты пахнешь Азкабаном, смертью и безумием. Он никогда не сможет прикоснуться к тебе, не вспоминая о боли. Гермиона почувствовала, как холод пробежал по спине. Она знала, что Беллатрикс может лгать, но в этих словах была пугающая логика. — Зачем ты это делаешь? Почему ты пытаешься разрушить последнее, что у меня осталось? — Потому что у меня нет ничего другого, — просто ответила Беллатрикс. — Мой мир рухнул. Мой господин предал меня, умерев так жалко. Моя сестра смотрит на меня как на труп. Ты — единственное живое существо, которое меня слышит. Буквально. Она протянула руку, и на этот раз Гермиона не отстранилась. — Мы теперь как две стороны одной монеты, Грейнджер. Ты — мой свет, а я — твоя тьма. И чем больше ты будешь пытаться меня спасти, тем глубже я буду затягивать тебя в свою бездну. Тебе стоит убить меня прямо сейчас. Пока ты еще можешь отличить свои мысли от моих. Гермиона посмотрела на неё, и в этот момент она поняла: самая страшная битва еще впереди. И это не будет битва на палочках. Это будет борьба за право остаться человеком в мире, где грань между героем и монстром стала тоньше волоса. — Я не убью тебя, — твердо сказала Гермиона. — И я не дам тебе затянуть меня. Мы найдем способ разорвать эту нить. Даже если мне придется переписать все законы магии. Беллатрикс лишь грустно улыбнулась — впервые без тени безумия. — Удачи, книжная девочка. Тебе она понадобится. За окном Хогвартса медленно занимался рассвет — первый день новой эры, который для Гермионы Грейнджер обещал стать самым длинным испытанием в её жизни.