Незаконченный реквием

Надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце, а исполнившееся желание — как древо жизни.

(Притчи 13:12)

Руби готова была лезть на стенку от пронизывающей ее боли. Словно кто-то всадил в нее ржавые тупые ножи и теперь методично ковырялся в ранах, желая доставить как можно больше страданий. Ощущения были чем-то схожи с Круциатусом, только в сто крат сильнее… И она предпочла бы пыточное заклинание. В перерывах между схватками Руби пообещала себе переломать пальцы колдуну, если она когда-нибудь с ним еще встретится. Несмотря на то, что беременность была легкой, роды проходили тяжело. В какой-то момент боль стала настолько невыносимой, что Руби, до того удивительно долго державшаяся, зарычала, проклиная всех вокруг. Неожиданно в родильном зале с оглушительным звоном лопнула лампочка, осколки брызнули во все стороны, и помещение на какое-то мгновение погрузилось в темноту, пока не заработало резервное освещение. Однако Руби, пребывающая почти в полуобморочном состоянии, едва ли обратила на это внимание, в отличие от перепуганных врачей и медсестер. Отмучиться бы уже, Господи. В этой агонии, конца и края которой не было, к Руби постепенно возвращалась память. Разрозненные осколки не то снов, не то случайных воспоминаний как лоскуты сшивались в единое целое полотно. Перед глазами замелькали картинки прошлого в хронологическом порядке, восстанавливая утраченные фрагменты, возвращая ей забытые лица и имена. И мужчина в плаще, наконец, обернулся. Руби закричала. — Гори ты в Аду, Барти! Этот крик отнял у нее все силы, и она устало провалилась в спасительное небытие, на краю сознания услышав младенческий плач. Руби вымученно улыбнулась, чувствуя как пот со лба заливает ей глаза.

***

Прошло несколько месяцев с момента, когда в их небольшом домике поселился третий человек. Не в меру прожорливый, голосистый и вечно недовольный. С лающей на каждую муху Фоклей эти двое составляли восхитительный дуэт. Особенно по ночам. Но Софию, которая уже по привычке продолжала иногда в мыслях называть себя Руби, беспокоило совсем иное — ее вернувшаяся память. Ночные кошмары прекратились — теперь они преследовали ее днем. От этих бесконечных мыслей и риторических вопросов в пустоту: «за что?» и «почему?» у Софии болела голова. Однако теперь боль была другой — она не мешала ей думать. Шестое чувство — ее верный спутник всю беременность, постепенно исчезло, растаяло, словно его и не было, и София вернулась к своему привычному восприятию мира. И это оказалось одновременно для нее и большим облегчением, и легкой печалью — словно из груди вырвали маленькую частичку души. София вздохнула и взяла на руки Беатрис, устраиваясь с ней поудобнее на диване с газетными вырезками и книгами. Беатрис смотрела на мать своими внимательными младенческими глазами. Но не голубыми, как того в тайне желала София. Карими. Такого же неуловимого темного оттенка с едва заметным блеском янтарных вкраплений. О, как София ненавидела и обожала эти глаза. Единственная разница между ними была во взгляде. У Беатрис он был еще совсем детский и восторженно-наивный. Впрочем, могло статься, что ненадолго, если отцовские гены в ней однажды взыграют. Волосы у малышки тоже, как назло, были темными, но не прямыми: мягкие колечки кудрей нежно обрамляли круглое личико. София улыбнулась, глядя на дочь — хоть что-то она отвоевала себе у этого колдуна. Фокля уютно устроилась рядом, положив свою голову Софии на колени. Пару недель назад к ней всё-таки пришла обещанная Арчибальдом Пиквери волшебница, которая терпеливо ответила на все вопросы Софии (их было не так уж много) и рассказала об устройстве их мира (тут уж было где развернуться). Помогла ей наладить совиную почту, оформила билет читателя в магическую, прости Господи, библиотеку, чтобы София могла самостоятельно закрывать пробелы в собственной осведомленности о колдовском мире. Когда помощница ушла, София еще долго не могла прийти в себя, со скоростью их древнего библиотечного компьютера осмысливая новую информацию. Магический мир, оказывается, вовсе не ограничивался слугами Антихриста и их бесовскими выходками — он был просто огромен: в каждой стране были свои магические сообщества, а в них — различные службы, идентичные магловским. Также София узнала о существовании разных взглядов и предубеждений по любому вопросу, раскалывающих магов на враждующие группы, и то, что далеко не все поддерживают Антихриста, которому так фанатично был предан Барти. Софию привели в абсолютный восторг детские сказки с живыми картинками. Она видела движущиеся фотографии в доме у Барти, но не подозревала, что такими же могут быть и рисунки. Книжные герои перебегали со страницы на страницу, бабочки и птицы выпархивали из букв, растворяясь в мягком золотом сиянии прямо перед носом Софии, а нарисованное море на страницах шумело и волновалось совсем как живое, и даже прикоснувшись к нему, девушка ощущала соленую влагу на кончиках пальцев. Как это можно считать бесовщиной, когда это самое настоящее чудо? София взахлеб читала все эти сказки, словно наверстывала упущенное. Сидя с дочерью вечерами в гостиной и нередко читая ей вслух, она ловила себя на мысли, что Барти, возможно, рос на тех же самых сказках, что ему, наверное, тоже когда-то читала мама. Они читали одни и те же сказки, добрые, в чем-то наивные, поучительные, а потом… Потом он стал слугой Антихриста и начал убивать. В какой момент что-то пошло не так? София уже успела убедиться, что Барти не было чуждо ничто человеческое и живое: ни чувства, ни действия, ни привычки. И все-таки… И все-таки он был для нее сущностью на порядок выше любого человека, чем-то потусторонним, необъяснимым и загадочным, и от этой тайны трепетало восторженно и испуганно сердце. Сфинкс. Такой же хитрый, лукавый, говорит загадками — и за один неправильный ответ может и вовсе тебя убить. София видела однажды его детские фотографии, но каждый раз, когда ее посещала мысль о том, что он был когда-то ребенком, охватывало чувство невозможности такого явления. Пожиратель Смерти, на руках которого кровь тысячи маглов и магов, когда-то давным-давно читал те же сказки, что и она. И более того — она читает их дочери. Помимо отложенных в сторону книг про историю и устройство магического мира, его обитателей, его сообществ, магических школ и других аспектов, София взяла подшивки газет за последние десять лет. Магический мир США ее в меньшей степени интересовал, так как до недавнего времени она и вовсе не имела к нему никакого отношения, но вот Барти однажды упомянул, что его фамилия довольно известна в их мире. Тогда она не придала значения его словам, решив, что он имеет ввиду свою бесовскую компанию. Однако теперь, когда София знала, какой огромный на самом деле мир колдунов, ей было интересно найти про него хоть что-нибудь, даже если он когда-то и запретил Винки говорить ей о его семье. Перед ней захлопнули дверь, а она все равно полезет в форточку, ага. Сегодня был вечер, когда детские сказки остались в стороне. Семидесятые были сплошь пропитаны террором Антихриста, которого звали Лорд Волдеморт или Сами-Знаете-Кто, но в начале восьмидесятых он был, наконец, повержен, и начались суды над Пожирателями Смерти. София, пролиставшая почти все газеты за предыдущее десятилетие и ни разу не встретившая упоминание Барти, уже готова была сдаться и закрыть их, но броский заголовок следующей же газеты заставил ее в ужасе замереть. С первой страницы на нее смотрел сам Барти, только гораздо моложе, чем она его повстречала, даже младше ее сейчас. На вид ему было не больше двадцати: черты лица не успели потерять юношескую округлость, на щеках — россыпь веснушек, глаза распахнутые в ужасе и неверии, в них еще нет ни намека на кровожадное безумие. У Софии защемило сердце. Она, затаив дыхание, силой воли заставила себя оторвать взгляд от этой пронзительной фотографии и начать читать статью. СЫН ГЛАВЫ ОТДЕЛА МЕЖДУНАРОДНОГО МАГИЧЕСКОГО СОТРУДНИЧЕСТВА — ПОЖИРАТЕЛЬ СМЕРТИ! «…На суде по делу о пытках и истязаниях над мракоборцами Фрэнком и Алисой Лонгботтомами развернулись воистину трагические события: Бартемиусу Краучу-старшему, главному судье Визенгамота, ведущему дела приспешников Сами-Знаете-Кого, открылась страшная правда о том, что его единственный сын Бартемиус Крауч-младший причастен к этому гнусному преступлению, и все то время, пока Сами-Знаете-Кто был жив, прислуживал ему наравне с другими Пожирателями Смерти. И хоть его вина была лишь частично доказана показаниями пострадавших мракоборцев, Бартемиус Крауч-старший публично отрекся от сына и определил ему суровое наказание — пожизненное заключение в Азкабане, где молодой волшебник скончался спустя год…» Дальше София читать была не в силах. Она снова посмотрела на эту фотографию юноши, рвущегося в цепях вперед, к тому месту, где сидел его отец. Барти был так растерян и напуган, что София терялась в догадках, глядя на эти застывшие в фотографии страдания — был ли он виновен на самом деле? Или она просто стремилась оправдать его? Не повесить на него еще один грех, коих и так на нем было немало? Барти что-то кричал своему отцу, умолял кажется, растерянно озираясь в поисках защиты. София кончиками пальцев едва коснулась его лица, чувствуя, как фотография плывет перед глазами от едва сдерживаемых ею слез. Тот Барти, которого она повстречала, легко мог совершить это преступление — за ним и так вилась кровавая дорога из трупов. Он убивал и мучал забавы ради, издевался над хрупкостью человеческой жизни, упивался собственной силой, но ее отчего-то пощадил… Почему? Таким ли он был жестокосердным, каким хотел казаться? Сейчас София понимала, каким муравьем для него она была на самом-то деле. Но он ни разу не причинил ей настоящей боли. Мог. Но не сделал этого, хотя столько времени грозился и покалечить, и вовсе убить. София отложила в сторону газету и спрятала лицо в ладонях. Она могла равнодушно наблюдать за кровавой резней прямо у нее на глазах, но все, что касалось Барти, даже не он сам, а лишь отголосок его судьбы — все резало ее живьем. Она оплакивала его загубленную юность, его неверный путь, который он избрал — полный жестокости и насилия, их разлученные судьбы, из-за предрассудков его мира, которые, вероятно, вынудили его покинуть ее. Даже когда он принял решение оставить Софию, он мог попросту убить ее — с глаз долой из сердца вон таким радикальным, но действенным способом. Прижечь эту рану. Но он не стал. Он подарил ей новую жизнь, вдали от тех ужасов, что она пережила, окружив ее защитой и комфортом, чтобы она ни в чем не испытывала нужды. И исчез навсегда. Так был ли Барти Крауч действительно плохим человеком? Беатрис, вероятно, почувствовав разбитое сердце своей матери, вдруг проснулась и горько заплакала. — Извини меня, милая, я тебя разбудила своими слезами. — София осторожно поднялась с дивана, убрав газеты подальше. На сегодня ей хватит душевных потрясений. Она принялась расхаживать по гостиной, укачивая дочку на руках.

***

Первые странности за Беатрис София начала замечать, когда той едва минуло три годика. София поначалу даже не могла объяснить их, но что-то постоянно происходило: засохшие цветы в горшках внезапно оживали или, наоборот, увядали за считанные часы, хлопали двери шкафов от несуществующего в комнате сквозняка, падала с места посуда, казалось бы, прочно стоявшая на своих местах. София, увидев это впервые, с трудом поборола в себе желание отругать дочь и отвести ее в церковь, замаливать… Что? Свое естество? Колдовство было для Беатрис так же естественно и понятно, как для Софии — церковные атрибуты и ритуалы. Ругать ее за то, чего она, София, не понимала — нет, она не будет уподобляться собственной семье. София накрыла на стол и вошла в гостиную, чтобы позвать играющую там Беатрис обедать. Полотенце, которым девушка вытирала мокрые руки, замерло и едва не выскользнуло у нее из ладони. Беатрис заливалась смехом в окружении парящих, черт побери, в воздухе игрушек. «Жуть какая» — в восхищении подумала София Девочка обернулась, и София готова была поклясться на Библии, что в ее глазах на мгновение сверкнули те самые искры безумства, что она видела ни единожды в глазах колдуна. Стоило ей моргнуть, как колдовство бесследно растворилось: игрушки мягко упали к ногам Берти. — Ты видела, мама, как они летали? — спросила ее дочь. София не сразу смогла перебороть свой иррациональный страх. Про себя сухо усмехнулась. Столько лет прошло, она уже больше не та беспомощная девочка, набожная дочь священника, которой была когда-то — а колдовство все еще пугает ее своим могуществом и силой, которой невозможно было противостоять. Почти. С трудом справившись с охватившим ее оцепенением, произнесла: — Видела, дорогая, очень красиво. Ты пойдешь обедать? Берти кивнула, поднялась на ноги и проследовала за матерью на кухню. Если бы не тот случай, столкнувший ее с колдунами-отморозками в подворотне Юджина и не череда принятых ею сомнительных кровожадных решений, София, возможно, познакомилась бы по-настоящему с миром магии намного, намного позже. И это могло отразиться на воспитании ее дочери. За то короткое время она успела увидеть, что мир магии бывает разным, таким же противоречивым, как и мир людей, но где-то там глубоко в ее душе, запрятанные в самые темные уголки, нередко поднимали голову ее собственные страхи и предубеждения. Колдовство — это бесовщина и страшный грех, которые надо изгонять из своего сердца и разума. Но колдовство оказалось разным. И его сила могла не только калечить и разрушать. София, жертва строгого пуританского воспитания, всю свою жизнь сторонившаяся чего-то странного и «не такого», теперь погрузилась в эти странности с головой. Она чувствовала свою ответственность перед Берти — она ее незрячий проводник в ее же собственный мир магии. София старалась читать как можно больше книг, адаптированных специально для не-магов, воспитывающих одаренных детей, чтобы понять и принять мир дочери. Она отчаянно не желала походить на своих покойных родителей, отвергавших любой намек на странность и непохожесть — словом, все то, что выбивалось из их простой и понятной картины ограниченного мирка. С тех пор, как родилась Беатрис, Барти перестал сниться Софии. Совсем. София боялась, что забудет его лицо. Но ей не давала сделать это сама Берти, по иронии судьбы, походившая на своего отца как две капли воды. Она не знала, смеяться ей или плакать, видя, что от нее самой у дочери были только кудри и спокойный незлобивый нрав. Хотя трудно было судить о нравах младенцев. Она долго звала Барти, умоляла, плакала, но все было бестолку — он не приходил ни во сне, ни наяву. И порой ей начинало казаться, что и он сам — лишь плод ее воображения. Но живое подтверждение того, что все это было взаправду — мирно посапывало в своей крошечной люльке, над которой София провела долгие бессонные ночи, глотая горькие слезы и заглушая ладонью рвущиеся наружу всхлипы. Она устала его умолять, устала оплакивать, устала ждать, надеяться, верить и искать оправдания его поступку. Шли годы, а Барти как в воду канул. И София однажды перестала ждать. Но ни на мгновение не переставала любить. И порой столь же сильно ненавидеть.

***

— Хозяин вернулся, — раздался дрожащий высокий голосок прямо у самого уха. Барти распахнул глаза и повернул голову в сторону источника звука. Это была Винки, прижимавшая к себе свои большие уши и сотрясавшаяся всем своим худеньким тельцем в рыданиях. — Сколько я так…? — из горла преимущественно вырывалось сухое карканье, а не слова, и Барти поморщился. Чувствовал себя как после адской попойки. Он уже не молод для таких фокусов. Гадство. — Несколько месяцев. Винки заботилась о хозяине, переживала… Полное, сука, гадство. За эти несколько месяцев могло произойти что угодно: Темный Лорд мог несколько раз умереть и воскреснуть, Орденовцы — поднять бунт, а отряды Пожирателей поредеть и поседеть. А он, Барти, мог пропустить все эти увлекательные приключения. Ему не нравилось находиться в состоянии овоща. Навевало нехорошие воспоминания из юности. — Ты не знаешь, как там… Магла? — произнести ее имя вслух он не решился. Почувствовал себя нашкодившим мальчишкой и горько усмехнулся: последним, о ком он подумал перед смертью — была она, и первым после пробуждения — тоже она. Она как пиявка присосалась к его сердцу, а он боялся сказать вслух ее имя. — Не знаю, о мисс мне ничего неизвестно, — жалобно произнесла Винки и мигом погрустнела, жалея, что не смогла угодить своему хозяину. Барти провел тяжелой ладонью по лицу. Может надо было Софию все-таки убить? Или оторвать себе голову, выкорчевать оттуда все серое содержимое, чтобы не думать, не вспоминать даже о ней? Прожил бы он без мозга спокойно и очень славно — половина Пожирателей так и живут. И ничего. И сердце себе можно заодно вырвать. Хотя многие убеждены, что у него этот орган отсутствует напрочь. Барти был с ними в корне не согласен — если бы отсутствовал, не мучился бы он тогда сейчас от фантомной боли где-то за ребрами. Но ведь будучи в небытие он отчетливо слышал голос, зовущий его и просящий о помощи. Не так много людей, да и найдутся ли они в принципе, что будут его, Барти, так отчаянно звать на помощь? Голос этот принадлежал не Софии, но благодаря этому зову он вышел из этой непроглядной страшной тьмы. Пришел в сознание. Голос звал на помощь, но помог ему. Тогда какого дьявола это было? Или он окончательно сошел с ума?

***

Годы в тихом маленьком прибрежном Бандоне пролетели как один день: Берти росла, ходила в обычный детский сад, в обычную школу, играла с обычными детьми и в окружении других людей была самой обычной девочкой. Озорной, пожалуй, очень энергичной — не сиделось ей на месте, словно в этом самом месте взаправду было у нее шило, она была острой на язык и падкой на проказы, безобидные и милые, не как у ее драгоценного папеньки. София по-прежнему временно работала в библиотеке и все так же писала книги. И иногда, лишь иногда думала о Барти, при мысли о нем ее больше не трогали слезы — она выплакала их еще давным давно у колыбели дочери. Но все так же София была одна, отвергая любые ухаживания. Колдун, обещавший переломать ей пальцы однажды, переломал в итоге душу и удобно уселся поверх этих осколков. С насиженного места уйти он так и не соизволил, а потому и занять его никто не мог. Так и жили: стареющая Фокля, София со своими призраками прошлого и Берти, периодически спрашивающая об отце. София старалась не врать и честно отвечала, что он был волшебником. Но он погиб. Еще до ее, Берти, рождения. И ведь она почти не врала — она и сама не знала, жив ли сейчас Барти или настигло его какое-нибудь убивающее заклятие в очередном из рейдов. Или Антихрист его и убил в итоге. Одиннадцатый день рождения Берти они справляют дома в тесном кругу близких знакомых. Собрались и Маргарет Робинсон, и Чарли Бэнкс, успевший обзавестись семьей и детьми, которые были ненамного младше Беатрис, и несколько ее школьных приятельниц. Вокруг Берти, сидящей на высоком стуле в праздничном колпаке и пестрой вручную сшитой из лоскутов старых тряпочек мантии, крутилась прихрамывающая от старости, но не теряющая оптимизма и голосистости, Фокля. Берти задувает свечи под радостные возгласы друзей, желая только одного — узнать хоть что-нибудь о своем отце, любую информацию о котором мама ревностно оберегала и не желала делиться. Но в конце-концов, она ведь звала его когда-то в детстве? Она знала, что он жив. Не могла объяснить, но чувствовала это. Хоть и не понимала, почему он тогда не пришел. Сову с привязанным к ее лапке письмом, София с Берти заметили на следующее утро за завтраком. Впустив птицу в дом, которая тут же нагло уселась на стол, по-хозяйски заглядывая в их тарелки, Берти отвязала письмо и вскрыла сургучную переливающуюся печать. «Уважаемая мисс Торн! Мы рады сообщить Вам, что Вы были зачислены в школу Чародейства и Волшебства Ильвельморни. Ниже вы найдете полный список необходимых к покупке учебных принадлежностей. Занятия начинаются 1 сентября. Мы ждем Вашу сову не позднее 31 июля. С уважением, профессор Мэрион Ковальски.» В тот же день к ним прибыл профессор, сопроводивший Беатрис и Софию в магический квартал Юджина, чтобы они приобрели все необходимое к школе. И если для Софии, уже сталкивавшейся с миром магии, эта вылазка стала приятно-горьким воспоминанием, то для Беатрис, живущей в вынужденной изоляции от таких же, как она, соприкосновение с полноценным миром колдовства стало глотком свежего воздуха, воплотившимся в чистейшем восторге изумленно распахнутых глаз. София улыбнулась счастливой дочери. Ее первое знакомство с магией началось с налета Пожирателей на дом ее дальних родичей и кровавой резней под изумрудно-зловещей меткой. А на отца Берти, что сейчас радостно разглядывала какие-то колдовские принадлежности наподобие тех, что были когда-то и в особняке Краучей, София и вовсе кинулась с топором. Как я встретил вашу маму, называется. Мда уж. Так себе история знакомства. Точно не то, о чем хотелось бы поведать детям и внукам. И даже ведь не расскажешь дочери, как ее отец спас маму от кровожадных, слетевших с катушек чуть больше, чем он сам, культистов. И как она этих культистов вместе с ним потом и прирезала. Несмотря на такой радостный день, полный перемен и новых приключений, в груди у Софии змеиным клубком ворочалось беспокойство. Ей придется отпустить Берти одну в школу, где она никого не будет знать, одну в мир, в котором София все равно, что слепая и глухая, и ничем не может помочь дочери. Не будут ли ее обижать в школе? Не примкнет ли она к Пожирателям Смерти местного американского разлива? Не выйдут ли они на нее сами? Пока они жили в относительной изоляции от магического мира, София была спокойна: их дом был крепостью, надежно скрывавшей ото всех, кто мог бы внезапно заявиться, но никто их, слава Богу, и не искал вовсе — иначе давно бы нашли и разделались. Но мир маглов никому из колдунов неинтересен. А вот волшебный мир… Теперь, когда Беатрис окажется там на виду у всех… София понимала, что Антихрист далеко, аж на другом материке через целый океан, но она не знала, насколько всевидящим было его око, а рука — длинной, а сам он злопамятным, да и знал ли он вообще об их существовании? А другие его приспешники — недруги Барти? Быть может, даже сам Барти был не в курсе. И все-таки она переживала. Как много колдуны вокруг смогут узнать о них с Беатрис? И как много узнает она сама со временем… София не была уверена, что готова рассказать ей правду. В предпоследнее воскресенье лета София с Берти по старой доброй традиции были на воскресной службе в церкви, где на чаепитии среди прихожан пустили давно подготовленную байку о том, что Беатрис предложили место в школе-интернате для одаренных детей, находящейся в другом штате, чтобы объяснить их внезапный отъезд. Потом они прихватили старушку Фоклю, сели в машину и уехали к тихоокеанскому побережью. Разложились на песке, жгли маршмеллоу на костре, смотрели на бескрайний бушующий вдалеке океан — как делали это много лет подряд. Фокля больше не носилась по пляжу, теперь она лежала с ними рядом, глядя на них добрыми и умными собачьими глазами. — Мама, — позвала ее Беатрис, которой пришлось повысить голос из-за поднявшегося ветра. — Почему ты так мало говоришь о моем отце? Не рассказываешь, как вы познакомились? Как его зовут? София повернула к ней голову. Берти куталась в кислотно розовую толстовку, безуспешно пытаясь спрятать разметавшиеся волосы в капюшон. На ее детском лице с каждым годом все больше проступали краучевские черты. — О покойниках либо хорошо, либо никак. — слабая попытка отшутиться вызвала у дочери странную ухмылку от которой София передернула плечами. Кровь не водица, как говорится… — Он был плохим человеком? — И да, и нет. Он сделал миру много плохого, но лично мне — нет. Хоть и грозился. — Почему ты уверена, что он мертв? — Он отправил меня сюда и стер память о себе, и на протяжении всех одиннадцати лет пока ты росла, ни разу не объявился. Смерть — это единственное весомое оправдание, которое я могу ему найти. — Может у него были причины, Статут о секретности… — попыталась найти разумное оправдание Берти, потом неожиданно вспылила, — ты же мне ничего не рассказываешь! Я даже имени его не знаю, чтобы найти хоть какие-то сведения о его судьбе. — Он мертв, тут нечего и думать. — упрямо продолжала гнуть свою линию София, сама себе вдруг напомнив своего же отца и ужаснувшись этому сравнению. Нет, она, в отличие от преподобного, действительно уберегает свою дочь от опасностей. Если она в своих поисках выйдет не на тех людей… То страшно представить, что может тогда произойти. Из того, что София успела узнать о политике Антихриста в Британии — она и ее дочь были людьми «неправильного» происхождения. И одному Богу известно, что с ними сделали бы за их «неправильность» или из желания помучить Барти. — А ведь я звала его, — неожиданно призналась Берти. — Когда была маленькая. И мне казалось, что он звал в ответ. Что? София оторопела. Как… Как такое возможно? Хотя что она знает о магических связях между родителями и детьми? Ничего. Это за гранью ее понимания. Но если Берти действительно звала его — значит ли это, что все-таки есть, кого звать? Сердце дрогнуло. После стольких лет… — Волшебный мир открывает перед нами столько дверей и возможностей, а ты зачем-то прячешься от них и от своего прошлого. Все. Я пойду прогуляюсь с Фоклей вдоль пляжа. — Берти резко поднялась на ноги, стряхивая налетевший на одежду песок. Фокля, уловив движение, тут же неуклюже встала на немощные лапы с готовностью следовать за своей маленькой хозяйкой. — Не уходи далеко, там волны, — кинула ей София в спину предупреждение, но не была уверена, что дочь расслышала его из-за шумного ветра и волн. Не уходи… Не оставляй меня одну с этой хрупкой, вновь разбередившей душу надеждой.