Как я (не) планировал влюбиться

Арсений ненавидел корпоративы. Он ненавидел громкую музыку, которая мешала думать. Ненавидел дешёвый алкоголь, который наутро оставлял голову чугунной. Ненавидел коллег, которые на работе едва здоровались, а в пятницу вечером лезли обниматься. Ненавидел необходимость улыбаться, делать вид, что ему весело, и ждать, когда можно будет уйти домой, в тишину, к книге и чашке кофе с молоком. В этом году корпоратив проводили в модном лофте на набережной. Стеклянные стены, дизайнерские светильники, бар с коктейлями, которые стоили как его недельный бюджет на продукты. Арсений пришел ровно к началу, занял столик в углу, взял минералку без газа и приготовился ждать. Он всегда ждал. Ждал, когда можно будет уйти. Ждал, когда это закончится. Ждал, когда он снова останется один, в своей тишине, где никто не трогает, не лезет, не смотрит. Он не заметил, как к его столику подошел Антон.

Антона в офисе знали все. Высокий, с русыми волнистыми волосами, которые постоянно были небрежно зачесаны. С зелеными глазами, которые всегда смеялись. Он был из тех, кто входит в комнату — и комната становится тесной. Из тех, кто говорит громко, жестикулирует широко, смеётся заразительно. Он был душой компании. Тем, кого звали на все корпоративы, дни рождения, пятничные посиделки. Тем, кого Арсений старательно избегал. — Ты чего сидишь? — голос Антона прозвучал слишком громко для уха, привыкшего к тишине. Арсений поднял голову. Антон стоял напротив, держа в каждой руке по бокалу с чем-то прозрачным, явно не минералкой. Кудри его растрепались, на щеках горел румянец, а в глазах плескалось что-то, что Арсений предпочел бы не замечать. — Пью воду, — ответил он, поднимая свой стакан. — Воду? — Антон усмехнулся. — Воду пьют после. Или во время. Но не в начале. В начале пьют то, что делает веселее. Он поставил перед Арсением бокал. Арсений посмотрел на прозрачную жидкость, на кубик льда, на дольку лимона. Потом на Антона. — Я не пью, — сказал он. — А я заметил, — Антон опустился на стул напротив, не спрашивая разрешения. — Ты вообще ничего не делаешь. Не пьёшь, не танцуешь, не разговариваешь. Сидишь в углу и смотришь на всех, как будто они тебя бесят. — Не бесят, — соврал Арсений. — Бесят, — Антон отпил из своего бокала, не сводя с него глаз. — Я вижу. Ты так смотришь на всех, будто ждёшь, когда они исчезнут. И ты останешься один. В тишине. Со своей книжкой. Своей… своей… Он запнулся. Кажется, подбирал слово, сделав очень задумчивое лицо. Арсений ждал. — Своей грустью, — закончил Антон. — Ты грустный. Я заметил. Давно. Арсений хотел сказать что-то язвительное, отмахнуться, сделать вид, что это не так. Но слова застряли в горле. Потому что он не привык, чтобы его замечали. Не привык, чтобы кто-то смотрел на него так, будто видел что-то, кроме серой офисной мыши, которая приходит, работает, уходит. — Ты пьян, — сказал он. — Немного, — согласился Антон. — Но это не значит, что я вру. Я, когда пьяный, правду говорю. Всегда. Это мой суперспособность. — Суперспособность? — переспросил Арсений, и уголок его губ дрогнул. — Ага, — Антон откинулся на спинку стула, посмотрел на него с каким-то странным, почти нежным взглядом. — Я, например, сейчас хочу сказать тебе, что ты красивый. Очень. У тебя глаза как небо перед грозой. И родинки. Много родинок. Я считал. Когда ты сидишь в углу и смотришь в окно. Двадцать три. Или двадцать четыре? Я сбился, потому что ты отвернулся. Арсений замер. Бокал в его руке замер. Сердце пропустило удар. — Ты считал мои родинки? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло. — Считал, — Антон кивнул, не отводя взгляда. — Я много чего считал. Сколько раз ты опаздываешь. Сколько раз уходишь последним, работая на износ. Сколько раз смотришь в окно. Сколько раз… Он замолчал. Провел рукой по лицу, взъерошил кудри. Взгляд его стал чуть расфокусированным — алкоголь делал свое дело. — Сколько раз что? — спросил Арсений. Сердце стучало в бешеном ритме, заставляя сжимать штанину от волнения. Ладони намокли, хотелось выйти на улицу, чтобы хоть немного придти в себя. — Сколько раз я хотел подойти, — договорил Антон. — Сказать что-то… Да что угодно. Просто… чтобы ты посмотрел на меня. Не сквозь. А на меня. Арсений смотрел на него. На человека, который был центром любой компании. Который мог подойти к любому, заговорить с любым, рассмешить любого. Который стоял сейчас перед ним, красный, растрепанный, с глазами, полными того, что он, наверное, утром захочет забыть. — Ты пьян, — повторил Арсений, но голос его был мягче. — Пьян, — согласился Антон. — Но это не значит, что я вру. Я, когда трезвый, боюсь. А когда пьяный… когда пьяный, я не боюсь. Я могу сказать, что ты красивее всех здесь. Что я смотрю на тебя каждый день. Что я жду, когда ты войдешь в офис. Что я… Он замолчал. Сжал губы. В зеленых глазах мелькнуло что-то, от чего у Арсения перехватило дыхание. — Что ты? — спросил он. — Что я, кажется, влюбился, — выдохнул Антон. — В тебя. В твои родинки. В твою тишину. В твою грусть. Всю. Каждую. Он встал. Пошатнулся, ухватился за край стола. Улыбнулся — криво, смущенно, по-мальчишески. — Ладно, — сказал он. — Я пойду. А то скажу еще что-нибудь. А завтра будет стыдно. Он развернулся, пошел к выходу. Шатаясь, спотыкаясь, не глядя по сторонам. Арсений смотрел ему вслед. На кудри, которые падали на затылок. На широкие плечи, которые казались такими уверенными на людях и такими беззащитными сейчас. На руки, которые сжимали бокал так, будто он был единственным, что держало его на ногах. — Антон, — сказал он. Не громко. Почти шепотом. Антон остановился. Обернулся. — Что? — Завтра, — сказал Арсений, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Завтра ты придёшь трезвый. И скажешь это снова. Антон смотрел на него. В зелёных глазах, сквозь пелену алкоголя, загоралось что-то новое. Живое. Настоящее. — Скажу, — ответил он. — Если ты не сбежишь. — Не сбегу, — сказал Арсений. Антон улыбнулся. Впервые — не той громкой, заразительной улыбкой, которую знали все. Другой. Той, что была только для него. Для этого вечера. Для этого момента. — Тогда до завтра, — сказал он. — До завтра, — ответил Арсений. Антон развернулся и ушел. Арсений остался сидеть за столиком, глядя на пустой стул напротив, на бокал, который он так и не выпил. В ушах стучало: Я, кажется, влюбился. Впервые за долгое время тишина не казалась ему убежищем. Она была просто тишиной. В которой можно было слышать. И он слышал. Утром Арсений пришёл в офис за час до начала. Сел за свой стол, достал книгу, открыл на середине. Не читал. Смотрел на дверь, в которую должен был войти Антон. В девять ноль-ноль дверь открылась. Антон вошёл. Бледный, с мешками под глазами, с кудрями, которые, кажется, никогда не будут слушаться. Увидел Арсения. Замер. Арсений ждал. Антон прошел через весь офис. Подошёл к его столу. Положил перед ним букет белых роз — слишком большой для этого маленького стола, слишком яркий для этого серого утра. — Я помню всё, — сказал он. Голос его был хриплым, но твердым. — Каждое слово. И не возьму назад ни одного. Арсений смотрел на розы. Потом на него. На зелёные глаза, которые сегодня были ясными и спокойными. На руки, которые дрожали — совсем чуть-чуть, незаметно для посторонних. Но он видел. — Двадцать три, — сказал он. — Что? — не понял Антон. — Родинок, — Арсений поднял руку, показал запястье, где россыпь темных точек уходила под рукав. — Двадцать три. Ты не ошибся. Вчера. Антон смотрел на его руку. На родинки. Потом перевел взгляд на лицо, на губы, которые чуть дрогнули в улыбке. — Я знаю, — сказал он. — Я не ошибался. Ни в чем. Арсений взял букет. Белые розы пахли свежестью и чем-то еще. Тем, что он не мог назвать. Тем, что боялся назвать. — Чай будешь? — спросил он. — Зелёный, — ответил Антон. — С двумя ложками сахара. — Я знаю, — сказал Арсений. Встал, взял его за руку. Не выпустил. Повел к кулеру, через весь офис, под взглядами коллег, которые замерли с кружками, с документами, с улыбками, которые застыли на лицах. Антон не отпускал. Шёл за ним, сжимая его ладонь, чувствуя, как бьется пульс на чужом запястье. И понимал — это только начало. Начало того, что не кончится никогда.