Как я (не) планировал влюбиться

Арсений ненавидел это слово. «Напарник». Оно звучало как приговор. Как напоминание о том, что он больше не один. Что теперь за его спиной будет кто-то, кто дышит, шумит, путается под ногами и задаёт дурацкие вопросы. Кто-то, кому он должен доверять. Кто-то, кто может его подвести. Он сидел в кабинете, перебирая старые дела, когда дверь распахнулась с таким грохотом, что стекло в шкафу жалобно звякнуло. Арсений не поднял головы. Он знал, кто это. Он знал это уже по тому, как хлопнула дверь внизу, как прогрохотали шаги по лестнице, как кто-то громко, на весь коридор, спросил у дежурного: «Где тут мой новый напарник?» Он знал, что этот день настанет. Знал, но не был готов. — Попов? — голос ворвался в кабинет раньше, чем его обладатель. Громкий, наглый, с хрипотцой. — Арсений Попов? Тот самый, который раскрыл дело о подделке документов в одиночку? Который сидит в этой норе и никого к себе не подпускает? Арсений поднял голову. На пороге стоял парень. Молодой, светлый, с непослушными кудрями, которые торчали во все стороны, с зелёными глазами, которые смотрели на мир так, будто он принадлежал ему. Форма сидела на нём как-то по-своему — не так, как положено, а так, как удобно. Китель расстёгнут, рукава закатаны, на пальцах — следы от чернил, на скуле — свежая царапина. — Шастун, — сказал Арсений. Не спросил — утвердил. — А ты уже знаешь, — Антон ухмыльнулся, прошёл в кабинет, плюхнулся на стул напротив. — Слухи, наверное, идут впереди меня. Что говорят? — Что ты безбашенный идиот, которому место в патруле, а не в убойном отделе, — перебил Арсений. Голос его был ровным, холодным. — Что тебя перевели сюда, потому что от тебя хотели избавиться. Антон замер. Улыбка сползла с его лица. В зелёных глазах мелькнуло что-то — не злость, не обида. Что-то, от чего Арсений на секунду захотел забрать свои слова назад. Но он не забрал. Он не умел забирать. — Меня перевели сюда, потому что я лучший, — сказал Антон, и голос его стал тише. — А то, что я перевернул лоток с арбузами, — так я догнал грабителя, который унёс сумку с инсулином. У девчонки был диабет. Если бы я ждал подкрепление, она бы умерла. Он встал, поправил форму. Посмотрел на Арсения сверху вниз. — Я слышал про тебя, Попов. Ты лучший в своём деле. Ты сидишь в этой норе, перебираешь бумаги, раскрываешь дела, не выходя из кабинета. Ты никогда не ошибаешься. Ты всегда на шаг впереди. Но ты никогда не рискуешь. Ты никогда не идёшь на риск. Ты никогда не… — Не был идиотом, — закончил Арсений. Антон усмехнулся. Натянуто. — Посмотрим, — сказал он. — Посмотрим, кто из нас идиот. Он вышел. Дверь хлопнула. Арсений остался сидеть, сжимая в руке старую папку, чувствуя, как внутри, под слоями спокойствия, поднимается что-то, чему он не давал названия. Раздражение? Страх? Или что-то другое? Он не знал. Не хотел знать.

***

Первое совместное дежурство было катастрофой. Антон говорил без остановки. Комментировал каждую машину, каждого прохожего, каждое здание. Он включал радио, выключал, включал снова. Он открывал окно, чтобы «проветриться», хотя за бортом было минус пять. Он вертелся, ёрзал, задевал Арсения локтем, плечом, коленом. — Ты можешь сидеть смирно? — спросил Арсений, когда Антон в очередной раз задел рычаг переключения передач. — Могу, — ответил Антон. — Но не хочу. Мне не нравится твоё молчание. Оно какое-то… давящее. Как в склепе. — Это называется работа. — Это называется жизнь, Попов. Жизнь. Ты забыл, как это? Арсений не ответил. Он сжал руль, чувствуя, как внутри закипает злость. Кто он такой, чтобы говорить мне о жизни? Этот мальчишка, который перевернул арбузы и думает, что спас мир? — Ты бы хоть улыбнулся, — сказал Антон, не унимаясь. — Я тебя ни разу не видел улыбающимся. Ты вообще умеешь? — Умею, — ответил Арсений. — Когда есть повод. — А я улыбаюсь без повода, — Антон откинулся на сиденье, заложил руки за голову. — Потому что жить без улыбки — это не жить. Это существовать. А ты существуешь, Попов. Ты не живёшь. Арсений хотел ответить. Хотел сказать, что он живёт. Что он живёт так, как нужно. Что он живёт правильно. Но слова застряли в горле. Потому что, может быть, этот наглый мальчишка был прав. Он не жил. Он работал. Он побеждал. Он был идеальным. Но он не жил. Вызов поступил в три часа ночи. Ограбление склада. Вооружённые. Трое, возможно четверо. Антон схватил бронежилет, на ходу застёгивая липучки. Арсений шёл за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он не выезжал на такие вызовы. Он работал с документами. Он сидел в кабинете. Он не выходил в поле. Но сейчас рядом с ним был этот безбашенный мальчишка, и он не мог его отпустить одного. — Ты чего такой белый? — спросил Антон, когда они сели в машину. — Боишься? — Нет, — ответил Арсений. — Врёшь, — Антон усмехнулся. — Я вижу. Ты боишься. Но ничего. Я прикрою. Он сказал это так просто, как будто речь шла о том, чтобы придержать дверь. Арсений смотрел на его профиль, на кудри, которые падали на лоб, на руки, которые сжимали автомат. И чувствовал, как внутри, под слоями льда, что-то начинает трескаться. — Ты не должен меня прикрывать, — сказал он. — Ты должен прикрывать себя. — А ты, — Антон повернулся к нему, — ты должен прикрывать меня. Мы напарники, Попов. Мы прикрываем друг друга. Он вышел из машины, не дожидаясь ответа. Склад был тёмным, пахло пылью и ржавчиной. Антон двигался быстро, бесшумно, как кошка. Арсений шёл за ним, чувствуя, как каждый шорох отдаётся в висках. Он не был готов к этому. Он не был готов к тому, чтобы стрелять. Не был готов к тому, чтобы кто-то стрелял в него. Не был готов к тому, что его напарник — этот громкий, наглый мальчишка — может погибнуть. Они нашли их в дальнем конце склада. Трое. С автоматами. Антон дал знак — жди. Арсений замер за ящиками, сжимая оружие, чувствуя, как пот стекает по спине. Антон вышел вперёд. Один. На троих. — Руки вверх, — сказал он, и голос его был спокойным, даже ленивым. — Не заставляйте меня стрелять. Первый выстрел раздался раньше, чем он закончил фразу. Пуля пробила ящик, за которым прятался Арсений. Древесная стружка брызнула в лицо. Он не успел испугаться. Не успел подумать. Не успел сделать ничего, потому что Антон уже стрелял. Раз, два, три. Три выстрела. Три тела на бетонном полу. А потом четвёртый. Арсений не видел, откуда он появился. Не видел, как он целился. Не видел ничего, кроме зелёных глаз, которые смотрели на него с удивлением. Он не видел, понял Арсений. Он не видел четвёртого. И время остановилось. Он не помнил, как двинулся. Не помнил, как оказался перед Антоном. Не помнил, как закрыл его собой. Он помнил только толчок. Тяжёлый, горячий, который ударил в плечо, развернул, бросил на пол. Он упал на бетон, слыша, как Антон кричит его имя. Как стреляет. Как тишина накрывает всё вокруг. — Попов! — голос Антона был чужим. Не громким, не наглым. Испуганным. — Попов, мать твою! Смотри на меня! Смотри! Арсений открыл глаза. Антон стоял на коленях рядом, сжимал его плечо, и руки его были красными. Всё было красным. Его руки, его форма, его лицо. — Ты идиот, — сказал Арсений. Голос его был хриплым, чужим. — Ты сказал, что прикроешь. — А ты, — Антон усмехнулся, и в его глазах стояли слезы, — ты сказал, что не умеешь рисковать. Ты, блядь, закрыл меня собой. Ты… — Не ной, — перебил Арсений. — Пуля прошла навылет. Я в порядке. — Ты в порядке? — голос Антона сорвался. — Ты в порядке, идиот?! Ты мог умереть! Ты… — Но не умер, — Арсений поднял руку, коснулся его лица. Пальцы были липкими от крови, но он не убрал. — Я же сказал, я в порядке. Антон смотрел на него. В зелёных глазах не было насмешки. Не было вызова. Был страх. Было облегчение. Было что-то, от чего у Арсения перехватило дыхание. — Не делай так больше, — сказал Антон. — Никогда. Понял? — Понял, — ответил Арсений. — Но если ты полезешь на троих с одним автоматом, я сделаю это снова. — Тогда я не буду лезть на троих, — Антон усмехнулся, и усмешка вышла кривой. — Договорились? — Договорились, — сказал Арсений. Антон наклонился, коснулся лбом его лба. Арсений чувствовал его дыхание, его тепло, его руки, которые сжимали его плечо, не отпускали. И думал о том, что, наверное, умирать не так страшно, если рядом есть кто-то, кто будет кричать твоё имя. Или что жить не так страшно, если есть ради кого. — Скорая едет, — сказал Антон, не отстраняясь. — Держись. — Держусь, — ответил Арсений. Он закрыл глаза. И в темноте увидел зелёные глаза. Близко. Слишком близко. И подумал, что, наверное, этот громкий, наглый мальчишка был прав. Он не жил. Он работал. Он побеждал. Он был идеальным. Но он не жил. А теперь, когда пуля прошла сквозь плечо, когда кровь заливала форму, когда Антон держал его за руку и шептал: «Не смей умирать, слышишь? Не смей», — он вдруг понял, что жив. По-настоящему. В первый раз за много лет. — Антон, — сказал он. — Что? — Ты говорил, я никогда не улыбаюсь. — Говорил, — голос Антона дрогнул. — Сейчас я улыбаюсь, — Арсений открыл глаза. — Ты видишь? Антон смотрел на него. На бледное лицо, на голубые глаза, которые смотрели на него так, будто он был не напарником. Будто он был кем-то большим. — Вижу, — сказал Антон. — Не надо. Это пугает. Арсений усмехнулся. Боль в плече стала острой, но он не обратил внимания. Он смотрел на Антона, на его испуганные глаза, на руки, которые сжимали его, не отпускали. И думал о том, что, наверное, это и есть жизнь. Когда ты готов умереть за того, кто стал тебе дороже. Когда ты готов жить ради того, кто смотрит на тебя так, будто ты — всё. — Спасибо, — сказал Антон. — За то, что закрыл меня. — Не благодари, — ответил Арсений. — Я сделал это для себя. — Для себя? — Чтобы ты не перевернул ещё три лотка с арбузами, — Арсений усмехнулся. — Начальник бы не пережил. Антон замер. Потом рассмеялся. Громко, свободно, так, что эхо разнеслось по пустому складу. — Ты, Попов, — сказал он, вытирая глаза, — ты, блядь, невозможный. — Я знаю, — ответил Арсений. Скорая завыла за стеной. Антон встал, помог ему подняться. Арсений опёрся на его плечо, чувствуя, как его рука обнимает его за талию, как пальцы впиваются в бок, как он держит его так, будто боится отпустить. — Держись, — сказал Антон. — Держусь, — ответил Арсений. Они вышли из склада. В лицо ударил холодный ветер, заставив сделать глубокий вдох. Арсений посмотрел на небо. Звёзды горели ярко, холодно, но ему было тепло. Потому что рядом был этот громкий, наглый, невозможный мальчишка. Который перевернул три лотка с арбузами. Который врезался в машину начальника. Который закрыл бы его собой, если бы он не успел первым. Который держал его сейчас, не отпускал. — Антон, — сказал Арсений. — М? — Ты был прав. Я не жил. Я существовал. А теперь… — А теперь? — спросил Антон. Арсений повернул голову, посмотрел на него. На зелёные глаза, которые смотрели на него с надеждой. На губы, которые улыбались той улыбкой, что была только для него. На руки, которые держали его, не отпускали. — А теперь я хочу жить, — сказал он. — С тобой. Антон замер. Смотрел на него. Молчал. Потом наклонился, коснулся губами его лба. Легко, почти невесомо. — Договорились, — сказал он. И они пошли к скорой, в темноту, под звёзды, в новую жизнь, которая только начиналась. Та, в которой не было места одиночеству. Та, в которой было место только им.