Почему ты вернулся?

Спала Анфиса очень плохо, прислушиваясь к каждому шороху. Боялась она совсем не Михаила, а тех, кто всё это сделал. Утром она решила, что идти на пары плохая идея, и, наверное, впервые за долгое время выглядела настолько помятой. Анфиса умылась, пытаясь привести себя в порядок. На кухне девушка включила чайник, разбила на сковородку пару яиц, потом решила добавить ещё. Иногда она выглядывала в гостиную, проверяя, спит ли ещё Миша или не разбудила ли она его. Продолжая готовить завтрак, она услышала за своей спиной тяжёлые шаги и едва заметно вздрогнула всё-таки она привыкла жить одна. — Поспал бы ещё, — мягко сказала девушка. — Или это я тебя разбудила? Она облокотилась на столешницу и посмотрела на него. Выглядел он не лучше, чем вчера, и она искренне надеялась, что он быстро пойдёт на поправку. Заранее она приготовила кое-какие медикаменты, чтобы он мог обработать рану. — Я твою куртку постирала. И нашла папину футболку, она в ванной лежит. Вчера она не так смущалась, видя его в таком виде но сегодня ситуация была совсем иной. Сегодня же смотрела на него уже более трезво. Разложив завтрак по тарелкам, она налила две чашки крепкого кофе. — Расскажешь, как это произошло? Даже если он не ответит, она не обидится. Но всё же считала, что имеет право знать ведь теперь и она втянута во всю эту историю. Горшенева ее ответ заставил усмехнуться. В этот момент он акцентировал внимание, как она и сказала на глаза. Чтож, в них правда что то есть, что то, как закаленное стекло, что невозможно пробить ничем. Михаил долго не мог уснуть из за ноющих болей в области ребер. было больно лишний раз перевернуться со спины на целый бок, что уж говорить о том, чтобы с удовольствием поспать на животе. Теперь потребуется достаточно времени на восстановление, в таком состоянии в ближайшие дни вряд ли он сможет дальше разбойничать, разве что с расстояния с пистолетом.  Пролежав так какое то время, утопая в своих мыслях о произошедшем, как его порезали, как он к Анфисе так нагло заявился, как зашивали, он уснул. Он не знал сколько было времени на часах и во сколько он проснулся, но, предполагает, что и десяти утра не было.  С кухни приятно пахло завтраком, но аппетита вовсе не было. Во рту дико сушило, что аж губы потрескались от сухости. Шоркая ногами по полу, парень добрался до крана на кухне и прям так, прислонившись к нему губами стал жадно хлебать воду. — Не разбудила, сам проснулся. — Отмахнулся старший между делом, пока пьет.  — Футболку не возьму, пусть лежит. Свою заберу, чтоб не захламляла здесь.  Он сел на стул, смотрел на Анфису. сегодня он мог ясно разглядеть ее черты лица, нежели вечером, когда перед глазами все плыло. Она выглядела весьма растерянно, но в голове появляется ее облик, как она с трепетом отнеслась к его ране. Девушка явно о чем то хотела поговорить, вероятнее всего спросить что же вчера произошло. Но полностью всё не расскажет, это явно. Никто из его окружения не обязан знать.  — Время такое... С мужиком в переходе зацепились, он бычить стал. Достал нож и все. Заметил, когда к дому только подходить стал. Травматический шок, знаешь че значит?  Да, ему была ценна честность, но он же не соврал сейчас, верно? Просто недоговорил детали, скрыл, утаил.  — То же самое, как и болевой, только осознание приходит позже, простыми словами. — Жмет плечами отводя взгляд в сторону, ищет хоть какие нибудь часы, чтобы знать время, не проспал ли он до обеда.  — Не буду напрягать, щас пойду скоро. Тебе благодарен.  Брюнет явно не оставит её без материальной благодарности, просто в данный момент он не может чем либо отблагодарить, кроме слов. Ничего ценного и дорогого с собой не таскает. А на часах оказалось почти одиннадцать, что не сходилось с его ожиданием. Миша вскоре покидает квартиру Крючковой, накинув на себя еще совсем сырую ветровку. Сейчас ему следовало бы приехать за деньгами к Гордееву, вчера он пропал без особых объяснений, сегодня надо приехать.  — Пацаны вчера приехали, а ты нет. Где был то? — Спрашивает Скальп, когда к нему в названный кабинет вошел Брюнет. — Задели меня вчера. Херово стало.  — Ну да. — Кивает мужчина. — Я заметил, что с тобоц что то не так. — Он открывает ящик своего стола и достает оттуда пачку купюр. — Мне сказали, что ты без оружия полез. Я вам задачу дал сжечь все нахер, а не вымирать. — Старший слегка повысил тон, но не для того, чтоб просто "поорать", а внушить страх. Но Горшенев на это не велся. — Знаешь, что одного нашего то загасили там?  — Знаю. — Младший берет пачку купюр и кидает ее во внутренний карман куртки.  — Все хотят такую судьбу? Не уверен. В следующий раз головой думай, прежде чем так делать.  Горшок кивнул и Александр дал понять ему жестом, чтобы уходил отсюда.  Миша знал, что затягивать с благодарностью не станет и прям сегодня привезет Анфисе какую нибудь шубу. Все таки, если бы не она, то может он сейчас и стал бы удобрением для лесной травы.  Вечером он стоит у ее входной двери, в руках шуба в прозрачном чехле. Да, не самая новая, но ведь уже что то.  Михаил нажимает на дверной замок и совсем скоро в дверном проеме появляется Крючкова. — Держи. — Протягивает ей шубу. — Считай, жизнь мне спасла, на обычных словах западло благодарить. Поверила ли Анфиса в его отговорку? Конечно, нет. Все выглядело совсем не как простая стычка, и тревога не отпускала её даже на следующую ночь. Мысли крутились по кругу, не давая уснуть, цепляясь за малейшие детали и недосказанности. Анфиса всегда была человеком тревожным и накрутить себя она могла в два счёта, заполняя голову самыми разными, порой пугающими версиями происходящего. Иногда это выводило её из себя, хотелось просто выключить этот бесконечный внутренний поток. Но не сейчас. Сейчас тревога будто превращалась в топливо для размышлений. Она снова и снова прокручивала разговор, вспоминала его взгляд, паузы между словами, слишком поспешные объяснения. Что-то в этом не сходилось  и она чувствовала это почти физически. И больше всего её мучил один вопрос: скажет ли Миша правду? Спокойствие снова было нарушено. Анфиса вздрогнула от звука и на мгновение замерла, прислушиваясь. Затем, накинув на себя халат, тихо подошла к двери и посмотрела в глазок. Почему-то теперь она совсем не удивилась. Открыв, она лишь коротко кивнула, не говоря ни слова. Разговаривать в подъезде не хотелось лишние уши соседей были ни к чему. Анфиса отступила на шаг назад, давая Горшенёву пройти внутрь. — Я сделала это просто так,  потому что ты мне не чужой человек — сказала она спокойно, но твёрдо. Её взгляд невольно скользнул к шубе. О такой она могла бы только мечтать. На секунду в груди что-то кольнуло, но она тут же отогнала это чувство. — Не нужно ничего — добавила Анфиса уже тише. Она и сама знала случись такое снова, она бы не раздумывала ни секунды. Помогла бы ему так же даже без слов благодарности, без объяснений, просто потому что иначе не могла. Ведь его семья давно стала для неё почти родной. А родных, как она считала, не бросают. — Как рана? Ты себя хорошо чувствуешь? — Конечно она переживала, безусловно. И будет ещё долго переживать, пока не затянется рана. Но где же гарантия, что затянется эта, но не появится другая? — Оле подари, может она поверит в то, что ты случайно напоролся на чей то нож…  Вырвалось это совсем не осознанно, можно было даже принять это за ревность, но Анфиса быстро сменилась в лице, и даже сделала шаг к нему.  — Прости… Просто ещё одну ложь я не вынесу. — Она взяла шубу, и улыбнулась. Таких подарков ей конечно никто не делал. — Хочешь ещё раз на портрет взглянуть? Я обработаю швы… И если не торопишься, посидишь немного? Рисовать по памяти конечно хорошо, но мне бы доработать детали.  Было даже как то неловко, но за спрос денег не берут. Если Миша и откажется, то никаких иллюзий Анфиса строить точно не будет. — Возьми. — Настоятельно произносит старший, пытаясь всунуть ей эту шубу. Для него, все же, это было важно, как бы он не хотел этого признавать. Она спасла ему жизнь и он обязан ее отблагодарить за это.  — Всё явно лучше, чем когда я истекал кровью. — С каплей иронией говорил он. Его лицо мигом переменилось, он нахмурил брови, как Анфиса заговорила про Ольгу.  — Не надо про нее говорить. Ей не за что шубу подгонять, не она зашивала мне кожу.  Михаил чуть ли насильно не стал впихивать ей эту шубу, а как девушка ее приняла он одобрительно кивнул. Дело свое сделал и, не хотел задерживаться и отвлекать девушку от домашних дел. — Портрет... — Он припоминает его, как тот стоит в углу комнаты напротив окна, но из за затемненного зрения в тот момент, сейчас плохо помнит его детали. Точно знает , что на холсте написан он. — Не тороплюсь, можно и задержаться.  Тут брюнет вспомнил важную деталь в общении с Шаботовой, как она клеветает Крючкову. Кто такая Ольга, чтобы держать в тайне от Анфисы, которую он знает всю жизнь, то, что она говорит? Миша прошел в квартиру, предварительно разувшись.  Он внимательно рассматривал портрет, между делом разговаривая с девушкой.  — Я говорил тебе, что не тех людей ты держишь в своем окружении? — На секунду он повернулся к Крючковой, затем обратно на холст. — Оля то эта... Клеветает тебя. И не факт, что она только мне ту чушь несет, возможно и другим тоже.  Старший томно вздохнул, садясь на диван, где ранее провел ночь, поддерживая с Анфисой зрительный контакт, подмечая ее непонимание.  — Говорит, что ты с колледжем со всем переспать успела. — Позже, не давая ей шанса оправдаться, перебивает ее. — Я знаю, что это не так, я не дурак.  Через пару секунд молчания, продолжает: — А насчет раны... Тебе правду или лучше еще раз соврать? — Усмехается он, подмечая, что правду будет принять куда сложнее, чем ложь, которую так не хочет слышать Кючкова повторно. В одно мгновение лицо девушки изменилось, она не могла поверить, что Ольга могла сказать о ней что-то плохое. Анфиса искренне считала их подругами, но, видимо, влюблённость в Михаила подействовала на Олю совсем иначе. Она не успела даже толком спросить, что именно было сказано, как удивление сменилось наивной злостью. Кисточка в её руке сжалась сильнее, и на секунду мелькнула мысль: будь Ольга рядом она бы точно не сдержалась и воткнула кисть прямо бы ей в ее белобрысую голову. От этого самой стало не по себе, и Анфиса тяжело вздохнула. Ей было обидно. Очень. Она подняла взгляд на Мишу с надеждой, почти детской, и внутри всё чуть успокоилось, когда поняла что он не поверил Оле.  — Это всё неправда… — тихо сказала она. — Ты же сам видел… я гуляла только с Сашей. И мы даже не целовались. Она не столько оправдывалась, сколько хотела, чтобы он был полностью на её стороне. Чтобы не осталось ни тени сомнений. Анфиса продолжала рисовать, почти не отрывая взгляда от Михаила. Обида на Ольгу осела где-то глубоко внутри, и она уже знала этот разговор ещё впереди и она точно выскажет девушке все что о ней думает.  Ведь она все это время считала Мишу плохим, и наоборот пыталась защитить Олю, а оказалось что защищать нужно было в этой ситуации только саму себя. — Я бы хотела слышать правду, — добавила она мягче. — И… наверное неплохо было бы, научиться разбираться в людях так, как это делаешь ты. Она сама удивлялась этому чувству, рядом с ним становилось спокойно. Как будто он уже не раз вытаскивал её из неприятных ситуаций и снова сделал это сейчас. Рядом с ним она вдруг почувствовала себя маленькой девочкой  но не слабой, а защищённой. Михаил не стал затягивать с ответом и полностью уверенно, твердо и без капли смущения, отвечает: — Я с Калининскими. — Именно так называлась их группировка, название которой произошло от названия района, где она образовалась и продолжает расти и держать в страхе соперников.  Он смотрел ей прямо в глаза, полные непонимания, страха и ужаса, своими полными жестокости, хладнокровием и безжалостностью. — Чтобы в людях разбираться как я, нужно прожить жизнь, ту же, что и я.  И это правда, когда он смотрит на людей, то как будто смотрит сквозь. Ему все становится ясно про человека пообщавшись совсем немного, этому его тоже научили колонии. Колонии, колонии... Они его вырастили, подстроили под себя, свои понятия и свою жестокость. — Если бы не Балунов... То, может быть я жил другой жизнью и я сам был бы другим. — Он не сожалеет. Он наоборот доволен тем, кем он вырос, только чего ему это стоило... Восьми лет жизни с хладнокровными людьми, в холодных бетонных стенах, под законами надзирающих и отбывающих срок. — То, что меня на нож мужик наколол - я не врал. Я не договаривал, поэтому это сложно назвать ложью. — Добавляет старший. Он видел, как Анфиса неодобрительно стала смотреть на него, после раскрытия всех карт, но она просила правду - она получила ее.  — Сложно дальше жить простой жизнью обычного человека, когда сначала в детской колонии тебя подстраивали под законы, поставленными самими подростками, а потом ещё и на зоне та же дичь. Я вырос там, считай, половину сознательной жизни прожил под понятиями с такими же двинутыми людьми.  Горшенёв не раскаивается, а поясняет, почему он вернулся именно таким, ведь от матери и от Машки получал неоднократные замечания по поводу его поведения, а теперь хочет, чтобы от Анфисы такого же не было и чтобы в ее голове было хоть какое то понимание того, что с ним произошло. Анфиса замерла, слушая его. Рука дрогнула, и капля краски упала кляксой на её ногу, медленно растекаясь по коже. Она не хотела его осуждать, но, возможно, её взгляд говорил об обратном. Теперь она прекрасно понимала, через что ему пришлось пройти, и как один человек, словно по щелчку пальцев, разрушил его жизнь. Об этой группировке девушка слышала лишь изредка, в новостях. Пару раз отец упоминал о ней в разговорах с друзьями за застольем. Но представить, что Миша сам мог оказаться втянутым в это, ей было тяжело. И всё же ей оставалось только принять этот факт. Ну как же так? Ведь можно переехать, можно изменить свою жизнь… В её голосе всё ещё звучала юношеская наивность. Ей было страшно даже представить, что в тот день он мог погибнуть. — А если в следующий раз тебя застрелят? А если случится что-то по-настоящему ужасное, Миша?.. В её голосе смешались отчаяние и надежда. Если бы она только могла вернуться в прошлое, если бы могла предупредить его… Но она понимала, что ничего бы не вышло ведь тогда она сама была ещё ребёнком, даже младше, чем Миша. — Маша ведь уезжает в Москву… Может быть, ты поговоришь с отцом и поедешь вместе с ней? В её голове крутились как ураган тысячи мыслей. Она отчаянно хотела вразумить его, помочь ему хоть как-то. Но это казалось невозможным. Анфиса отложила кисть и подошла чуть ближе.  — Ты не такой, Миш. Это… это не твоя жизнь. Я знаю тебя. Ты же… ты же другой. Анфиса смотрела на него, пытаясь уловить хоть что-то сомнение, страх, готовность согласиться… хоть маленький знак, что он её слышит. Но чем дольше он молчал, тем сильнее внутри у неё всё сжималось. Вариант, что его жизнь может завершиться именно таким образом, что на какой нибудь стрелке его могут легко, беспощадно застрелить, он, разумеется допускал и если бы боялся этого, именно так, закончить это все, то ни за что бы не пошел. Но его мышление было иным. — Пусть застрелят. Значит судьба такая у меня. — Резко, но не громко говорит он. В судьбу он верил и если все сложилось так, что он побывал в недалёких местах, что привели его к банде Калининских, то может и именно его скорейшей смерти хочет вселенная. — Нет, Анфиса, я здесь останусь. Здесь родился, здесь вырос, здесь и помру значит. Каким образом не так важно.  Старший начинает раздражаться, что его вот так пытаются переубедить, но понимает, что таким образом его хотят предостеречь от гибели. За него волнуются, он и это осознает, но, лучше бы, если честно за себя так переживали, чем за него. Он уже совсем другой. Михаил замолчал, проникнув в былые времена, когда он действительно был другим, когда по гаражам бегал и пакетами с водой с десятого этажа кидался. Когда играл с друзьями в "казаки разбойники", когда за Машей и Анфисой следил. Но нет сейчас ни прежних друзей, ни его самого, все выросли, все поменялись. За исключением Балунова, как был тварью, так и остался.  — Это было давно. Хватит прошлым жить, сейчас все поменялось: время, я, мышление и ценности. А ты не совсем, как я посмел заметить. — Проговаривает глядя на нее, ни капли не сомневаясь в своем решении и словах. Ему так предначертано. Он так решил. Сам. Его не заставляли. И сейчас поздно переубеждать человека, который вырос и живёт в криминале. Миша верит и знает, что в нем же и останется до конца своих дней. Анфиса уже и сама начинала раздражаться. Злость поднималась внутри, смешиваясь с усталостью и бессилием. Девушка сжала руки в кулаки, словно пыталась удержать в них весь этот хаос чувств. — Ты не хочешь меня ни слушать, ни слышать — выдохнула она, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Почему тебе так сложно понять, что я пытаюсь до тебя донести? Сейчас она искренне не понимала его. Разве переезд не мог решить всё? Разве нельзя просто уйти от этого? В этот момент ей казалось, что он думает только о себе и ни о ком больше. — Ты совсем не думаешь о Маше. О родителях. А если с тобой что-то случится? Если тебя правда убьют… ты вообще об этом не думаешь?.. На мгновение она запнулась. Фраза «а обо мне?» почти сорвалась с губ но она резко сжала зубы и проглотила её. Нет. Не скажет. Она отмахнулась от воспоминаний о его заботе, будто их и не было вовсе. Анфиса резко провела рукой по лицу, тяжело выдыхая. — Почему нельзя жить нормально? По-человечески! — голос стал громче. — Обязательно нужно лезть в это дерьмо, чтобы заработать?! Повисла пауза резкая, напряжённая. И в этой тишине она вдруг ясно поняла: он не изменится. Не сейчас. Злость резко схлынула, оставив после себя только холод. — Тогда знаешь что? — она выдержала эту короткую паузу, словно действительно поставила точку.— Уходи, Миша. И когда наконец голоса в этой квартире стихли, Анфиса ещё минуту стояла и смотрела на пустоту перед собой. Словно надеялась что он сейчас вернётся, и скажет что передумал, скажет что она права и он конечно же готов уехать. Но этого не произошло.  — Идиот… — почти беззвучно вырвалось у неё. Анфиса медленно подошла к столу и рука сама машинально потянулась к банке с красной краской. Девушка со всей злостью вылила ее на портрет. Капли стекали медленно, окрашивая картину совсем иными оттенками, будто оставляя на ней кровавый след. — А тебе, Анфиса, почему так сложно понять меня? — Этот вопрос задавался с последующим продолжением. Михаил задал его не для того, чтобы обратить внимание на себя, переметнуть стрелку, а для другого. — Потому что мы разные люди. С разными жизнями, ценностями, понятиями. Никто из нас друг друга не поймёт, пока не переживет то, что пережил другой из нас.  Горшенев поднялся с дивана, чтобы разговаривать с ней на одном уровне, чтобы у него не было ,чувства, что на него смотрят с высока, беря над ним фальшивый контроль. Не любил он такое. — И не надо сейчас задевать мою семью. С ними я сам разберусь, не пытайся меня в чем то убедить через них.  Семья в данный момент не была для него слабым местом. Мать, Маша, отец, они даже не знали о его настоящей деятельности, только лишь то, что он нашел работенку и может выходить в ночь, поэтому пропадает.  Миша уходит молча, не сожалея об этом диалоге, ведь это разногласие показали друг другу их истинное "я". Он садится в машину, какое то время сидит, размышляя об этом разговоре, но вывод от любых ответвлений: они слишком разные, им не дано понять друг друга.