Почему ты вернулся?

Но в этот раз он не исчез, даже звонил, как и сама Крючкова. Звонила, узнавала как он, как дела, и когда приедет.  Вечер в ее квартире был по особенному теплый, а для Анфисы маленький праздник. Миша приехал, привез хорошее вино, которое она не пила никогда, и обещал весь вечер с ней провести.  Анфиса теперь могла рассмотреть его шрамы и татуировки, даже потрогать, провести по ним пальцами, чувствуя как Миша едва заметно вздрагивает.  — Даже ровно зашила… — Улыбнулась девушка, рассматривая шрам который был самым свежим, ее рук дело. — Думаешь, родители и Маша будут рады? — Постепенно подбирались она к теме, что ее интересовала. — Мы же расскажем им?  Анфиса потянулась, взяла бокал с вином, и сделала глоток, сразу вернувшись в объятия Миши. Хотя бы сегодня он мог расслабится, никуда не спешить, и не думать о том что происходит вне стен этой квартиры. после недавних новостей про Красногвардейцев, Горшенев немедленно занялся этим вопросом. В тот же день собрал тех, кто приходил к нему домой, было уйма рассуждений, подробностей дальнейших действий. Михаил всяко отрекался от того, что его спрашивают насчет "разрешения" на крышевание их рынка от лица Гордеева и его. Сейчас все были в курсе о подлости Красногвардейцев и никто не даст им пощады.  В тот день, когда ребята были уверенны, что Красногвардейские будут на своей точке вечером, собрав всех Калининских, что представляло собой больше двух дюжин крепких мужиков в черных кожаных куртках, плащах и с пистолетами в кабуре, те направились на территорию врагов. Обитали они в небольшом старом здании, недостройка, которую они обустроили под себя.  Черные машины окружили здание, из каждой выходило не меньше четырех человек, сразу с направленными пушками. Настал момент расплаты. — Где бабки?! — Раздается громкий голос Дмитрия. Коротко, ясно и уверенно.  Ребята тоже были не безоружны, у кого был ствол, те его сразу достали и направили на Калининских.  — С какой радости?! — Отвечает один из пацанов. — Этот рынок на нашей территории! Он наш!  — Этот вопрос должен решаться старшими, а не шелухой, как вы. — Говорит уже Горшенев. — Бабки, которые вы с касс отжали, сюда, быстро!  Но вместо денег, ребята сразу стали стрелять, а кто имел возможность, вообще разбежались, кто куда, потому что были полностью безоружны. Пистолеты им не помогли, у Калининских были пулеметы и прекрасно понимая, что простыми диалогами не отделаться, сразу летела пуля за пулей, каждая становилась все громче, а жизней меньше.  Деньги были найдены после обыска здания, находились в спортивной сумке.  После этого, пацаны разъехались, как только распределили деньги, часть определенно вновь пойдет на рынок, а своя заслуженная доля им. Горшенев уже успел отойти за несколько дней от этого случая, Гордеев теперь знал, чем его парни промышляли совсем недавно, но никакой реакции не последовало, только легкое удовлетворение сообразительности мужчин. Михаил, ощущая, что основные вопросы улажены, решил вернуться к Анфисе. Это был уже не тот спонтанный приезд, а осмысленное решение. Он привёз с собой хорошее вино. Сейчас, в этот момент, он наконец может расслабиться, снять напряжение и почувствовать, что он на самом деле живет, а не играет чью то роль, хочется побыть Мишей, а не Горшком.  — Ровно. — Повторяет брюнет, сам взглянув на яркий шрам. — Хирургом бы тебе быть, а портреты на второй план отнести.  На пару секунд его взгляд зацепился на несколько картин, что стояли здесь, в комнате. Безусловно, они были красивы, аккуратно нарисованы, с душой, но на ее месте, Миша бы оставил это как хобби. — Расскажем. — Миша тянется к своему бокалу, делая пару маленьких глотков, недолго смакуя им, чувствуя все нотки его вкуса. — Может зарекнутся, что выглядит это неправильно. Но привыкнут.  Несколько секунд молчания и в дверь раздается громкий удар. Железная дверь хлопнула так, что вся ближайшая к ней мебель вздрогнула. Михаил мгновенно напрягся. Его глаза, ещё секунду назад полные нежности, снова стали острыми, как лезвие ножа. Он понял. Это скорее всего, кто-то, кто решил использовать его недавнюю победу как повод для новой атаки. Они знали, что он здесь. Они пришли за ним.  — Открывай, сука! Мы знаем, что ты там! — Слышится через тонкую железную дверь совсем незнакомый голос.  Горшенев резко поднялся со своего места, крепко держа Анфису за руку, отводя назад, словно он - какой то щит, который сможет защитить её.  — Это за мной. — Тихо, почти шепотом произносит старший, не смотря на девушку, полностью концентрируя внимание в сторону двери, в которую так и не перестают долбиться. Но тут внимание падает на его чемодан с документами на рынок и деньгами. Паззл полностью сложился. Умиротворение и спокойствие было разрушено в один миг. Ощущение, будто весь мир сузился до одной точки, до одного мгновения, превратилось в панический страх и накрыло девушку с головой. Анфиса неосознанно задрожала. Никогда в жизни она ещё не испытывала такого ужаса. В её квартиру ломились с такой яростью, что казалось ещё немного, и дверь просто вылетит с петель. Глухие удары отдавались в стенах, в полу, в груди. Ручка дёргалась с резким металлическим скрежетом. Она мимолётно взглянула на фотографию с родителями, висевшую на стене, затем на свои картины… Осознание пришло холодной вспышкой: сегодня от этого может ничего не остаться. Эти люди перевернут всё вверх дном в поисках того, что им нужно. И то, что здесь ничего нет, их совершенно не волнует. — Миш, что делать?.. — тихо, почти беззвучно прошептала Анфиса. Она на ходу натягивала одежду, пальцы не слушались, застревали в рукавах, но она упрямо продолжала. Быстро скидывала в сумку документы, какие-то мелочи почти не понимая, что именно берёт. Всё происходило на автомате, будто она уже проживала это когда-то. Сумку, которую вручил ей Миша, она сжала так крепко, будто держалась за собственную жизнь. — Это же мой дом… Как я… как я всё брошу?.. Но ответы были не нужны. Время закончилось. Раньше, Анфиса хотела квартиру повыше, но сегодня поняла, что жить на первом этаже над магазином, оказалось куда лучше, особенно в этой чертовой ситуации. Анфиса заметила чужую машину тёмную, с работающим двигателем. Фары были выключены, но в салоне мелькнул силуэт. Сердце на секунду остановилось. Когда до машины Миши оставалось всего несколько метров, за спиной хлопнула дверь подъезда громко, отчётливо. Анфиса не обернулась. Миша резко открыл пассажирскую дверь, буквально втолкнул её внутрь. Она едва успела захлопнуть дверь, как он уже оказался за рулём. Он ударил по газу. Шины взвизгнули, машина резко сорвалась с места.  Она смогла вдохнуть нормально только тогда, когда двор остался далеко позади. Как в кино, которое она смотрела с отцом на старых кассетах. Только теперь это было по-настоящему. — Куда мы поедем? Как они нашли тебя? Кто это? Миша? Миш…  Обеспокоено сыпала вопросами Крючкова. Ни один голос ему не показался знаком. Но чувство того, что это пришли по его душу за последнюю стрелку, по любому не просто так. За просто так они бы не стали ломиться и вычислять его местонахождение.  Горшенев сжал руки в кулак, отпустив запястье девушки и только сейчас его ступор отпустил его, он начинает действовать.  — В окно щас полезем.  Говорит он, попутно надевая на себя свою черную кофту с кожаной курткой. Делалось все быстро, каждая секунда на счету и лишь бы те в окно не полезли, опередив их. Старший подает ей свою сумку, чтобы она первая вышла. — Сейчас не время для размышлений. Сейчас мы либо уходим, либо мы трупы, Анфиса. — Быстро подбегает к окну, открывает его и по сторонам быстро смотрит, проверяя, нет ли никого. — Лезь первая. Всё нормально будет.  От его последней фразы его окутало дежавю, как Балунов говорил точно также, а позже Миша сидел в четырех стенах под чутким надзором. Сейчас же, если что то пойдет не так, то их закатают в бетон - Мишу за участие, Анфису как свидетеля. Горшенев забирает последние вещи, скидывая их во все карманы и следом лезет за Крючковой. Все делалось очень быстро. Он и машину черную увидел, номера и лицо силуэта за рулем не заметил только.  Старший садится за руль, сразу тронувшись с места, резкий рывок и скорость заставил тела вжаться в сиденье. Со скрипом резины на повороте он ехал куда подальше, часто поглядывая в зеркала заднего вида, чтобы определить присутствие хвоста.  — Ко мне поедем. Там не найдут. — Горшенев сам не понимал, как его выследили, ведь несмотря на то, что он шел к Анфисе, где позволяет себе расслабиться, он все равно, находясь на улице, всегда в напряжении, ожидая чего то плохого. — Я не знаю кто это, но у себя находиться тебе опасно, поживешь у меня, пока я буду улаживать вопрос. Вновь он смотрит на зеркала, но ничего не видит, вроде как, никто за ними и не урвался. Он не боялся вовсе, но достаточно переживал, не за себя, а за Анфису. Теперь - она не просто та, за которой он приглядывает, а, практически, соучастница его деяний, повязанная кровью и тайной.  Парень старался ехать быстро, одновременно следя за дорогой впереди и сзади. Не пытался сразу ехать к себе в сталинку, а наворачивал петли, чтобы если его невнимательность их подведет, то противник запутался куда ехать. Все это отдаленно напоминало тот злосчастный день, который полностью переменил его судьбу. Если бы не он, то сейчас бы они не ехали на этой машине, пытаясь оторваться от бандитов, коим он сам и является.  Все было почти один в один: фраза "нормально все будет!", эта погоня, петли, страх Анфисы и спокойствие Горшенева, только роль он поменял.  Припарковавшись, он также немедля направился в подъезд, запуская девушку в первую очередь, а сам оглядывается по сторонам. Вроде, обошлось. — Теперь ты будешь под присмотром. В училище тебя будет отвозить Дима, продукты сам буду по пути покупать. Они тебя видели и они тебя запомнили, поэтому тебе надо сидеть тихо. А мне искать подходящий лад. Всё это совершенно не укладывалось в голове Анфисы. Неужели он правда думает, что для неё так же просто изменить свою жизнь, как для него? Она к этому не была готова. Не сейчас. Не так резко. А что она скажет родителям? Что будет, если они вернутся в эту квартиру? Голова шла кругом. Мысли путались, накатывали одна за другой, и от этого становилось почти физически плохо а к горлу подступала тошнота. Она до конца не понимала, во что ввязалась. Но теперь картина начинала проясняться и от этого становилось только страшнее. Было очевидно: спокойной жизни больше не будет. И никто не давал гарантий, что они не знают, где живёт сам Миша. Никто не мог пообещать, что завтра они не ворвутся уже туда… и не убьют её. В этот момент она окончательно перестала чувствовать себя в безопасности. Когда они наконец доехали до дома, Анфиса почти не успела осознать, что происходит. Дверь машины хлопнула, и в следующую секунду Миша уже крепко схватил её за руку и повёл к подъезду. Слишком быстро. Слишком резко. Он даже не замечал, насколько сильно сжимает её запястье, таща за собой по лестнице, по коридору прямо в спальню. — Миша, ты не можешь запереть меня дома! Только сейчас сумка выскользнула из её рук и с глухим стуком упала на пол. Она резко выдернула руку, отступая назад. — Я не собираюсь сидеть тут, как чёртова принцесса в башне! Я не смогу жить под конвоем! — голос сорвался, но она продолжала. — Я хочу уехать. Я уеду, Миша. Я уеду в Москву! В её голове это казалось почти логичным решением. Просто уехать. Исчезнуть. Начать заново. Будто в другом городе её не найдут. Хотя Москва была не так далеко от Санкт-Петербурга. И там ей, скорее всего, уже никто не поможет. Звук упавшей сумки, глухой, тяжелый, заставил его вздрогнуть. Он перевел взгляд на свои пальцы, которыми только что сжимал её запястье. На бледной коже Анфисы уже проступали красные пятна. Он не хотел. Он просто боялся выпустить её хоть на секунду, боясь, что мир снаружи, этот жадный, безжалостный Питер девяносто седьмого, сожрет её, стоит ему только отвлечься. — Нет, могу! — Срывается на крик старший. И не потому, что фраза Анфисы ему ударила в голову своим неподчинением... Хотя... отчасти, это так. Сейчас он пережил кучу стресса, волнения за Крючкову и сейчас она просто напросто отказывается от его защиты, его брони, с которыми ей самой даже делать ничего не нужно, только сидеть тихо и ездить на учебу, просто из другого дома. И эта фраза стала последней каплей в его бушующем разуме.  — Могу, Анфиса. — Повторяет он уже тише, делая к ней шаг вперед, но видя, как та отпрянула, невольно усмехнулся. В этой улыбке была лишь усталость.  — Думаешь, в Москве нет своих Калининских, Красногвардейских? Тебя и там из под земли достанут. Сейчас на дворе девяносто седьмой, сейчас никто не жалеет. Либо ты их, либо они тебя. Там небо ни разу не чище, чем здесь, в Питере. Повторил он уже спокойно, но также твердо и уверенно. Она жила в розовых очках, не видела всей истины, которая прямо перед ней. И это огорчало Михаила, она не понимает.  — Я видел, как люди исчезают из-за одной ошибки. Они выходят за хлебом и не возвращаются, слышишь? Их вкатывают в бетон или втаптывают в сырую землю в лесу. — Миша отпинывает сумку в сторону, проходя мимо нее и девушки в комнату. Там его ждала бутылка водки, которая сейчас хоть как то может заглушить его стресс, от которого в моментах незаметно подергивало.  — Этот "конвой" сейчас необходим. Я не хочу, чтобы ты вышла выкинуть мусор, а тебя за углом ждет ферзь чтобы убрать тебя, как свидетеля того, что не должна была видеть. — Он кидает на стол алюминиевую крышку и делает с горла сразу несколько глотков горячительного.  — А в Москве ты сможешь жить, а? Ты там никто и звать тебя никак. Что ты там будешь делать? На рынок опять устроишься? Только там тебя уже никто не спасет от разбоя, меня рядом не будет. Ты уедешь, а я останусь здесь. — Он понимал, что это может звучать грубо и, возможно, обидно для Крючковой, но иначе он не мог "вдалбливать" людям.  — То, что я сейчас делаю, это необходимо для твоей же безопасности. Соберешься в свою Москву, а дальше че? До вокзала не успеешь доехать.  Миша сбрасывает с себя куртку, которая была сейчас как самый тяжелый вес, как будто он снимает с себя все, что произошло десятком минут ранее, словно оно и не вернется больше, а останется лежать где то на полу.  Он замолчал, садясь на диван, давая тишине сделать свое дело, решить, что же будет дальше. Когда Анфиса услышала слова, о том что он всё равно в конечном итоге с ней не поедет, в её сердце вновь что-то кольнуло. Единственное что она понимала в этот момент это то, чтобы она ему не говорила это всё равно не пробьет броню его убеждений. Она медленно подошла и села рядом с ним на кровать, посмотрев на бутылку со спиртным его руках. Запястье неприятно ныло, отдавало легкой болью, она покрутила им и потёрла кожу.  — Наверное Синяк будет. — Тихо сказала она.  Анфиса тяжело вздохнула и положила голову ему на плечо и ей так хотелось бы сейчас раздаться, но она не хотела давать волю чувствам, всё и так было далеко не гладко, и её слёзы ничему бы в данный момент точно не помогли. — Тогда обещай мне, что с тобой ничего не случится… Девушка взяла его за руку крепко сжала. Давая этим понять, что она останется с ним.  — Обещай что не исчезнешь, обещай что всегда будешь возвращаться сюда, ко мне, что бы ни случилось.  Возможно, она просила сейчас слишком много обещаний, но ей так было бы намного легче принять все происходящее вокруг. Легче было бы принять эту новую жизнь, под надзором чужих для нее людей.  — Я не хочу потерять тебя. Взгляд невольно бросился на запястье девушки, где светились красные следы его пальцев и внутри что то неприятно разрасталось. Сначала он говорит, что защищает, пытается уберечь, а потом видит на ней первые отметины, которые оставил сам. — Ты просишь невыполнимое. — Глухо отозвался он, накрывая её ладонь своей. Его кожа была горячей и грубой но сейчас он старался касаться её так бережно, будто она была сделана из пепла. Он не мог пообещать бессмертие, когда за окном происходит черти что, когда каждый день кого то заказывают, убивают, вывозят в лес...  — Я не сказочник, Анфиса. И не буду врать, что завтра небо станет чище. — Добавляет он тише, большим пальцем поглаживая её ладонь.  Миша впервые за долгое время чувствовал тепло от постороннего человека, что его кто то ждет, что свет в квартире может гореть не просто так или потому, что его там уже поджидают враги.  От этой мысли он тяжело вздохнул, понимая, что рядом с ней он проявляет слабость, которую столько лет держал в себе. Но умеет быть тем холодным, твердым и непробиваемым, когда это нужно, даже когда это идет по отношению к ней.   Старший делает еще один глоток спиртного и ставит бутылку на пол. Он прижимает Анфису к себе, зарываясь своей ладонью в её мягких волосах. Во взгляде его была холодная сталь, он знал, что сейчас начнется волна убийств со стороны тех, кто совсем недавно ворвался в квартиру и со стороны Калининских, которые будут вычислять, кто же это сделал.  Его брови поднялись от внезапного осознания того, что без посредников тут явно не обошлось.  — Кто то меня сдал. — Внезапно резко произносит старший. — Не могли они вот так взять и найти.